Бедность не порок

(читает). «Государь мой батюшка, славный и храбрый король, Кирибит Верзоулович, ныне идти за него смелости не имею, потому что когда я была во младости, то король Гвидон за меня сватался...»

Что́, Егорушка, наши дома?

(зажимает пальцем то место, где читает, чтоб не ошибиться). Никого нет; кататься уехали. Один Гордей Карпыч дома. (Читает.) «На то сказал дщери своей Кирибит Верзоулович»... (Зажимает пальцем.) Только такой сердитый, что беда! Я уж ушел — все ругается. (Читает.) «Тогда прекрасная Милитриса Кирбитьевна, призвав к себе слугу Личарду...»

На кого же он сердит?

(взглянув в окно). Кажется, наши приехали... Так и есть! Пелагея Егоровна, Любовь Гордеевна, да и гости с ними.

(прячет сказку в карман). Побежать наверх. (Уходит.)

(один). Эка тоска, господи!.. На улице праздник, у всякого в доме праздник, а ты сиди в четырех стенах!.. Всем-то я чужой, ни родных, ни знакомых!.. А тут еще... Ах, да ну! сесть лучше за дело, авось тоска пройдет. (Садится к конторке и задумывается, потом запевает.)
Красоты ее не можно описать!..
Черны брови, с поволокою глаза.
Да, с поволокою. А как вчера в собольем салопе, покрывшись платочком, идет от обедни, так что... ах!.. Я так думаю, и не привидано такой красоты! (Задумывается, потом поет.)
Уж и где ж эта родилась красота...
Как же, пойдет тут работа на ум! Все бы я думал об ней!.. Душу-то всю истерзал тосковамши. Ах ты, горе-гореваньице!.. (Закрывает лицо руками и сидит молча.)

Митя, Митенька!

Что вам угодно?

Зайди ужо вечерком к нам, голубчик. Поиграете с девушками, песенок попоете.

Премного благодарен. Первым долгом сочту-с.

Что́ тебе в конторе все сидеть одному! Невелико веселье! Зайдешь, что ли? Гордея-то Карпыча дома не будет.

Хорошо-с, зайду беспременно.

Уедет ведь опять... да, уедет туда, к этому, к своему-то... как его?..

К Африкану Савичу-с?

Да, да! Вот навязался, прости господи!

(подавая стул). Присядьте, Пелагея Егоровна.

Ох, некогда. Ну, да уж присяду немножко. (Садится.) Так вот поди ж ты... этакая напасть! Право!.. Подружились ведь так, что на̀ поди. Да! Вот какое дело! А зачем? К чему пристало? Скажи ты на милость! Человек-то он буйный да пьяный, Африкан-то Савич... да!

Может, дела какие есть у Гордея Карпыча с Африканом Савичем.

Что́ говорить! Строгий человек-с.

Любочка теперь в настоящей поре, надобно ее пристроить, а он одно ладит: нет ей ровни... нет да нет!.. Ан вот есть!.. А у него всё нет... А каково же это материнскому-то сердцу!

Может быть, Гордей Карпыч хотят в Москве выдать Любовь Гордеевну.

Кто его знает, что у него на уме. Смотрит зверем, ни словечка не скажет, точно я и не мать... да, право... ничего я ему сказать не смею; разве с кем поговоришь с посторонним про свое горе, поплачешь, душу отведешь, только и всего. (Встает.) Заходи, Митенька.

Приду-с.

Вот и еще молодец! Приходи, Яшенька, ужо к нам наверх с девушками песни попеть, ты ведь мастер, да гитару захвати.

Хорошо-с, это нам не в труд, а еще, можно сказать, в удовольствие-с.

Ну, прощайте. Пойти соснуть полчасика.

Прощайте-с.

Что народу было на катанье!.. И ваши были. Что ж ты не был?

Да что, Яша, обуяла меня тоска-кручина.

Что за тоска? Об чем тебе тужить-то?

Как же не тужить-то? Вдруг в голову взойдут такие мысли: что я такое за человек на свете есть? Теперь родительница у меня в старости и бедности находится, ее должен содержать, а чем? Жалованье маленькое, от Гордея Карпыча все обида да брань, да все бедностью попрекает, точно я виноват... а жалованья не прибавляет. Поискать бы другого места, да где его найдешь без знакомства-то. Да, признаться сказать, я к другому-то месту и не пойду.

Отчего же не пойдешь? Вот у Разлюляевых жить хорошо — люди богатые и добрые.

Нет, Яша, не рука! Уж буду все терпеть от Гордея Карпыча, бедствовать буду, а не пойду. Такая моя планида!

Отчего же так?

(встает). Так, уж есть тому делу причина. Есть, Яша, у меня еще горе, да никто того горя не знает. Никому я про свое горе не сказывал.

Скажи мне.

(махнув рукой). Зачем!

Да скажи, что за важность!

Говори не говори, ведь не поможешь!

А почем знать?

(подходит к Гуслину). Никто мне не поможет. Пропала моя голова! Полюбилась мне больно Любовь Гордеевна.

Что ты, Митя?! Да как же это?

Да вот как никак, а уж сделалось.

Лучше, Митя, из головы выкинь. Этому делу никогда не бывать, да и не ра̀живаться.

Знамши я все это, не могу своего сердца сообразить. «Любить друга можно, нельзя позабыть!..» (Говорит с сильными жестами.) «Полюбил я красну девицу пуще роду, пуще племени!.. Злые люди не велят, велят бросить, перестать!»

Да и то надоть бросить. Вот Анна Ивановна мне и ровня: у ней пусто, у меня ничего, да и то дяденька не велит жениться. А тебе и думать нечего. А то заберешь в голову, потом еще тяжельше будет.
Митя (декламирует).
Что на свете прежестоко? —
Прежестока есть любовь!

Читал, а что?

Как он описывал все эти чувства!

В точности описывал.

Уж именно что в точности. (Ходит по комнате.) Яша!

Что?

Я сам песню сочинил.

Ты?

Да.

Давай голос подберем, да и будем петь.

Хорошо. На, вот. (Отдает ему бумагу.) А я попишу немного — дело есть: неравно Гордей Карпыч спросит. (Садится и пишет.)

Здравствуйте, братцы! (Наигрывает на гармонии и приплясывает.)

Эко, дурак! На что это ты гармонию-то купил?

Известно на что — играть. Вот так... (Играет.)

Ну уж, важная музыка... нечего сказать! Брось, говорят тебе.

Что ж, не брошу разве!.. Коли захочу, так и брошу... Вот важность! Денег, что ли, у нас нет? (Бьет себя по карману.) Звенят! У нас гулять — так гулять! (Бросает гармонию.)
Одна гора высока,
А другая низка;
Одна мила далека,
А другая близка.
Митя (ударяет Митю по плечу), а Митя! Что ты сидишь?

Дело есть. (Продолжает заниматься.)

Митя, а Митя, а я гуляю, брат... право слово, гуляю. Ух, ходи!.. (Поет: «Одна гора высока» и проч.) Митя, а Митя! весь праздник буду гулять, а там за дело... Право слово! Что же, у нас денег, что ли, нет? Вот они... А я не пьян... Нет, так гуляю... весело...

Ну, гуляй на здоровье.

А после праздника женюсь!.. Право слово, женюсь! Возьму богатую.

(Мите). Ну, вот слушай-ка, так-то ладно ль будет?

Спой-ка, спой, я послушаю.
Гуслин (поет).
Нет то злей, постылее
Злой сиротской доли,
Злее горя лютого,
Тяжелей неволи!
Всем на свете праздничек,
Тебе не веселье!..
Буйной ли головушке
Без вина похмелье!
Молодость не радует,
Красота не тешит;
Не зазноба-девушка —
Горе кудри чешет.

Хорошо, больно хорошо! Жалко таково... Так за сердце и хватает. (Вздыхает.) Эх, Яша! Сыграй веселую, полно канитель-то эту тянуть — нынче праздник. (Поет.)
Ух! Как гусара не любить!
Это не годится!
Подыгрывай, Яша.

Полно вам дурачиться-то. Давайте-ка лучше сядемте в кучку да полегоньку песенку споем.

Ладно! (Садятся.)
Гуслин (запевает; Митя и Разлюляев подтягивают).
Размолодчики вы молоденькие,
Вы дружки мои...

Что распелись! Горланят, точно мужичье! (Мите.) И ты туда ж! Кажется, не в таком доме живешь, не у мужиков. Что за полпивная! Чтоб у меня этого не было вперед. (Подходит к столу и рассматривает бумаги.) Что бумаги-то разбросал!..

Это я счета проверял-с.

(берет книгу Кольцова и тетрадь со стихами). А это еще что за глупости?

Это я от скуки, по праздникам-с, стихотворения господина Кольцова переписываю.

Какие нежности при нашей бедности!

Собственно для образования своего занимаюсь, чтобы иметь понятие.

Маменьке посылаю, потому она в старости, ей негде взять.

Матери посылаешь! Ты себя-то бы образил прежде; матери-то не бог знает что нужно, не в роскоши воспитана, чай, сама хлевы затворяла.

Уж пущай же лучше я буду терпеть, да маменька по крайности ни в чем не нуждается.

Да ведь безобразно! Уж коли не умеешь над собою приличия наблюдать, так и сиди в своей конуре; коли гол кругом, так нечего о себе мечтать! Стихи пишет, образовать себя хочет, а сам как фабричный ходит! Разве в этом образование-то состоит, что дурацкие песни петь? То-то глупо-то! (Сквозь зубы и косясь на Митю.) Дурак! (Помолчав.) Ты и не смей показываться в этом сертучишке наверх. Слышишь, я тебе говорю! (К Разлюляеву.) А ты тоже! Отец-то, чай, деньги лопатой загребает, а тебя в этаком зипунишке водит.

Что ж такое! Он новый!.. сукно-то французское, из Москвы выписывали, по знакомству... двадцать рублев аршин. Что ж, нешто мне этакую штуку надеть, как у Франца Федорыча, у аптекаря... кургузую; так его вон и дразнят все: страм пальто! Так что ж хорошего людей смешить!

Много ты знаешь! Да что, с тебя взыскать-то нечего! Сам-то ты глуп, да и отец-то твой не больно умен... целый век с засаленным брюхом ходит; дураками непросвещенными живете, дураками и умрете.

Уж ладно.

(строго). Что?

Ладно, мол.

Неуч, и сказать-то путно не умеешь! Говорить-то с вами — только слова тратить; все равно, что стене горох, так и вам, дуракам. (Уходит.)

Поди-ко-сь, какой грозный! Ишь ты, развоевался! Так вот тебя и испугались... Как же, держи карман-то!

(Гуслину). Вот она жизнь-то моя какова! Вот каково мне сладко жить-то на свете!

Да от этакова житья — запьешь, право, запьешь! А ты брось, не думай. (Запевает.)
Одна гора высока,
А другая низка;
Одна мила далека,
А другая близко.

Мир честно̀й компании!

Милости прошу к нашему шалашу.

А никакими, просто — взяли да и пришли. Гордей Карпыч уехал, а Пелагея Егоровна отдохнуть легла, так теперь наша воля... Гуляй — не хочу!..

Просим покорно садиться.

Надоело молча-то сидеть, орехи щелкать; пойдемте, говорю, девушки, к парням, а девушкам и любо.

Что ты выдумываешь-то? Мы не воображали сюда идти, это ты выдумала.

Как же не так! Да ты первая... Известное дело, кому что нужно, тот об том и думает: парни об девках, а девки об парнях.

Ха, ха, ха!.. Это вы, Анна Ивановна, в точности говорите.

Вот уж никогда!

(Лизе). Ах, стыд какой!

Это, Анна Ивановна, вы говорите совсем напротив.

Ах вы, скромность! Уж сказала бы словечко, да нехорошо при парнях-то... Сама была в девках, все знаю.

Девушка девушке рознь.

Ах, стыд какой!

Что вы говорите, это даже для нас оченно странно и, можно сказать, конфузно.

Ха, ха, ха!..

А об чем сейчас наверху разговор был? Хотите, скажу!.. Ну, говорить, что ли? Что, присмирели!

Ха, ха, ха!..

Ты что рот-то разинул! Не об тебе, небось.

Хоша и не обо мне, однако, может быть, есть, кто и об нас думает. Мы знаем что знаем! (Приплясывает.)
Как гусара не любить!
Это не годится!

(подходит к Гуслину). Что же ты, бандурист, когда на мне женишься?

(играя на гитаре). А вот когда от Гордея Карпыча разрешенье выдет. Куда нам торопиться-то, над нами не каплет. (Кивает ей головой.) Поди-ка сюда, Анна Ивановна, мне нужно сказать тебе одно дело.

Что ты говоришь?.. Неужто!

Уж это верно так.

Ну, так хорошо, молчи! (Говорят шопотом.)

Ты, Митя, придешь ко мне ужо вечером?

Приду-с.

И я приду. Я больно плясать горазд. (Становится фертом.) Девушки, полюбите меня кто-нибудь.

Как вам не стыдно! Что это вы такое говорите!

Что ж такое за важность! Я говорю: полюбите меня... да... за мою простоту.

Этого не говорят девушкам. А должны были сами дожидаться, чтобы вас полюбили.

Да, дождешься от вас, как же! (Пляшет.)
Как гусара не любить!

(взглянув на Митю). Может быть, кто-нибудь и любит кого-нибудь, да не скажет: надобно самому догадаться.

Какая же девушка в мире может сказать это!

Конечно.

На чей счет это принимать нужно?

Уж мы знаем, на чей.

Стойте, девушки, я вам песню спою.

Даже можно принять это за насмешку.

А коли эта нехороша, я вам другую спою; я ведь веселый. (Поет.)
Ах, бей в доску,
Поминай Москву!
Москве хочется жениться —
Коломну взять.
А Тула-то хохочет,
Да в приданое не хочет!
А гречиха по четыре,
Крупа по сороку,
Вот просо у нас гривна,
А ячмень три алтына.

Вздешевел бы и овес —
Больно дорого провоз!
Видите, погода какова!

Это к нам не относится.

Мы мукой не торгуем.

Да ты что пристал! Ты вот отгадай загадку. Что такое: кругла — да не девка; с хвостом — да не мышь?

Эта штука мудреная.

То-то мудреная!.. Вот ты и думай! Ну, девушки, пойдемте.

Парни, пойдемте.

А я после приду. Я тут уберу кой-что.
Анна Ивановна (пока собираются).
Вечор девки,
Вечор красны,
Вечор девки пиво варивали.
Зашел к девкам,
Зашел к красным,
Зашел к девкам да незванный гость.

(у двери). Перестаньте, не дурачьтесь. (За дверью девичий смех). Не пускают!.. Ах, какие! (Отходит от дверей.) Баловницы, право!..

(подавая стул). Присядьте, Любовь Гордеевна, побеседуйте минуточку. Я очень рад, видемши вас у себя.

(садится). Чему тут радоваться, я не понимаю.

Да как же-с!.. Мне очень приятно-с видеть с вашей стороны такое внимание, сверх моих для вас заслуг. Вот уж другой раз я имею счастие-с...

Ну, что ж! Пришла, посидела и ушла, в этом важности не состоит. Я, пожалуй, и сейчас уйду.

Ах, нет, не уходите-с!.. Для чего же-с! (Вынимает из кармана бумагу.) Позвольте мне презентовать вам мой труд... как умею, от души.

Это что такое?

Собственно для вас сочинил стихи.

(стараясь скрыть радость). Еще, может быть, глупость какая-нибудь... не стоит читать.

Этого я не могу судить, потому как сам я это писал и притом не учимшись.

Прочитай!

Сейчас-с. (Садится подле стола и берет бумагу; Любовь Гордеевна подвигается к нему очень близко.)
Не цветочек в поле вянет, не былинка —
Вянет, сохнет добрый молодец-детинка.
Полюбил он красну девицу на горе,
На несчастьице себе да на большое.
Понапрасну свое сердце парень губит,
Что неровнюшку девицу парень любит:
Во темну ночь красну солнцу не всходити,
Что за парнем красной девице не быти.

(сидит несколько времени задумавшись). Дай сюда. (Берет бумагу и прячет, потом встает.) Я тебе сама напишу.

Вы-с?

Только стихами я не умею, а так, просто.

За великое счастие почту для себя ваше такое одолжение-с. (Дает бумагу и перо.) Извольте-с.

Жаль только, что скверно пишу-то. (Пишет; Митя хочет заглянуть.) Только ты не смотри, а то я брошу писать и изорву.

Я не буду смотреть-с. Но вы позвольте мне на ваше снисхождение соответствовать тем же, сколь могу, и написать для вас стихи вторично-с.

(положив перо). Пиши, пожалуй... Только пальцы все выпачкала; кабы знала, лучше бы не писала.

Пожалуйте-с.

На, возьми. Только ты не смей читать при мне, а прочти после, когда я уйду. (Складывает бумажку и отдает ему; он прячет в карман.)

Будет по вашему желанию-с.

(встает). Придешь к нам наверх?

Приду-с... сию минуту-с.

Прощай.

До приятного свидания-с.

Ах!

(указывая на Любовь Гордеевну). Стой! Что за человек? По какому виду? За каким делом? Взять ее под сумнение.

Это вы, дяденька!

Я, племянница! Что, испугалась! Ступай, не бось! Я не доказчик, кладу все в ящик, разберу после, на досуге.

Прощайте! (Уходит.)

Митя, прими к себе купеческого брата Любима Карпова сына Торцова.

Милости просим.

(садится). Брат выгнал! А на улице, в этом бурнусе, немного натанцуешь! Морозы... время крещенское — бррр!.. И руки-то озябли, и ноги-то ознобил — бррр!

Погрейтесь, Любим Карпыч.

Ты меня не прогонишь, Митя? А то ведь замерзну на дворе-то... как собака замерзну.

Ведь вот брат выгнал же. Ну, пока деньжонки были, шлялся кой-где по теплым местам; а денег нет — нигде не пускают. А и денег-то было два франка да несколько сантимов! Не велик капитал! Каменный дом не выстроишь!.. Деревни не купишь!.. Как же надо поступить с этим капиталом? Куда его деть? Не в ломбард его несть! Вот я этот капитал взял да пропил, промотал. Туда ему и дорога!

Зачем же вы пьете, Любим Карпыч? Через это вы сами себе враг!

Зачем я пью?.. От глупости! Да, от своей глупости. А ты думал, от чего?

Так вы лучше перестаньте.

Нельзя перестать: на такую линию попал.

Какая же это линия?

А вот слушай ты, живая душа, какая это линия! Только ты слушай да на ус мотай. Остался я после отца, видишь ты, мал-малехонек, с коломенскую версту, лет двадцати несмышленочек. В голове-то, как в пустом чердаке, ветер так и ходит! Разделились мы с братом: себе он взял заведение, а мне дал деньгами, да билетами, да векселями. Ну, уж как он там разделил — не наше дело, бог ему судья. Вот я и поехал в Москву по билетам деньги получать. Нельзя не ехать! Надо людей посмотреть, себя показать, высокого тону набраться. Опять же я такой прекрасный молодой человек, а еще свету не видывал, в частном доме не ночевывал. Надобно до всего дойти! Первое дело, оделся франтом, знай, дескать, наших! То есть такого-то дурака разыгрываю, что на редкость! Сейчас, разумеется, по трактирам... Шпилен зи полька, дайте еще бутылочку похолоднее. Приятелей, друзей завелось, хоть пруд пруди! По театрам ездил...

А ведь это, должно быть, Любим Карпыч, очень хорошо в театре представляют.

Я все трагедию ходил смотреть: очень любил, только не видал ничего путем и не помню ничего, потому что больше все пьяный. (Встает.) «Пей под ножом Прокопа Ляпунова!» (Садится.) Таким-то побытом деньжонки все я ухнул; что осталось, поверил приятелю Африкану Коршунову на божбу да на честное слово; с ним же я пил да гулял, он же всему беспутству заводчик, главный заторщик из бражного, он же меня и надул, вывел на свежую воду. И сел я, как рак на мели: выпить не на что, а выпить-то хочется. Как тут быть? Куда бежать, тоску девать? Продал платье, все свои модные штуки, взял бумажками, разменял на серебро, серебро на медные, а там только пшик, да и все тут!

Как же вы жили, Любим Карпыч?

Как жил? Не дай бог лихому татарину. Жил в просторной квартире, между небом и землей, ни с боков, ни сверху нет ничего. Людей стыдно, от свету хоронишься, а выйти на божий свет надобно: есть нечего. Идешь по улице, все на тебя смотрят... Все видели, какие я штуки выделывал, на лихачах с градом закатывал, а теперь иду оборванный да обдерганный, небритый... Покачают головами, да и прочь пойдут. Страмота, страмота, страмота! (Сидит повеся голову.) Есть ремесло хорошее, коммерция выгодная — воровать. Да не гожусь я на это дело — совесть есть, опять же и страшно: никто этой промышленности не одобряет.

Последнее дело!

Говорят, в других землях за это по талеру плотят, а у нас добрые люди по шеям колотят. Нет, брат, воровать скверно! Это штука стара, ее бросить пора... Да ведь голод-то не тетка, что-нибудь надобно делать! Стал по городу скоморохом ходить, по копеечке собирать, шута из себя разыгрывать, прибаутки рассказывать, артикулы разные выкидывать. Бывало, дрожишь с утра раннего в городе, где-нибудь за углом от людей хоронишься да дожидаешься купцов. Как приедет, особенно кто побогаче, выскочишь, сделаешь колено, ну и даст, кто пятачок, кто гривну. Что наберешь, тем и дышишь день-то, тем и существуешь.

Вы бы лучше, Любим Карпыч, к брату ехали, чем так жить-то.

Нельзя, втянулся. Эх, Митя, попадешь на эту зарубку — не скоро соскочишь. Да ты не перебивай, твоя речь впереди. Ну, вот слушай! Простудился я в городе — зима-то стояла холодная, а я вот в этом пальтишке щеголял, в кулаки подувал, с ноги на ногу перепрыгивал. Свезли меня добрые люди в больницу. Как стал я выздоравливать да в рассудок приходить, хмелю-то нет в голове — страх на меня напал, ужасть на меня нашла!.. Как я жил? Что я за дела делал? Стал я тосковать, да так тосковать, что, кажется, умереть лучше. Так уж решился, как совсем выздоровею, так сходить богу помолиться да идти к брату, пусть возьмет хоть в дворники. Так и сделал. Бух ему в ноги!.. Будь, говорю, вместо отца! Жил так и так, теперь хочу за ум взяться. А ты знаешь, как брат меня принял! Ему, видишь, стыдно, что у него брат такой. А ты поддержи меня, говорю ему, оправь, обласкай, я человек буду. Так нет, говорит, куда я тебя дену. Ко мне гости хорошие ездят, купцы богатые, дворяне; ты, говорит, с меня голову снимешь. По моим чувствам и понятиям мне бы совсем, говорит, не в этом роду родиться. Я, видишь, говорит, как живу: кто может заметить, что у нас тятенька мужик был? С меня, говорит, и этого стыда довольно, а то еще тебя на шею навязать. Сразил он меня, как громом! С этих-то слов я опять стал зашибаться немного. Ну, да, я думаю, бог с ним, у него вот эта кость очень толста. (Показывает на лоб.) Ему, дураку, наука нужна. Нам, дуракам, не впрок богатство, оно нас портит. С деньгами нужно обращаться умеючи... (Дремлет.) Митя, я полежу у тебя, мне соснуть хочется.

Прилягте, Любим Карпыч.

(встает). Митя, ты мне денег не давай... то есть много не давай, а немножко дай. Я вот сосну, да схожу погреться немного, понимаешь!.. Только я немного... ни-ни!.. Будет дурачиться.

(вынимает деньги). Вот, извольте, сколько вам нужно.

(берет). Гривенник надо. Тут все серебро, мне серебра не надо. Ты дай мне еще семитку, вот и будет в настоящий такт. (Митя дает.) Вот и довольно. Добрая ты душа, Митя! (Ложится.) Брат не умеет ценить тебя. Ну, да я с ним штуку сделаю. Дуракам богатство — зло! Дай умному человеку деньги, он дело сделает. Я походил по Москве-то, я все видел, все... Большую науку произошел! А дураку лучше денег не давай, а то он заломается... фу, фу, фу, трр!.. вот как брат, да как я, скотина... (Полусонным голосом.) Митя, я ночевать к тебе приду.

Приходите. Теперь контора пустая... праздники...

(засыпая). А я с братом смешную штуку сделаю. (Засыпает.)

Что ж это они не идут, соколы-то наши?.. Не сходить ли за ними?

Нет, не надо. А то, пожалуй, сходи. (Обнимает ее.) Сходи-ка, Аннушка.

Что, видно, защемило сердечко-то?

Ах, Аннушка, как я его люблю-то, кабы ты знала!..

А ты, девка, люби, да ума не теряй. Не давай повадки, чтоб не было оглядки. Посмотри прежде хорошенько, каков парень-то.

Парень-то хороший... Больно уж он мне по сердцу, такой тихий да сиротливый.

Ну, а коли хорош, так люби, тебе ближе знать. Я ведь так говорю, к примеру. Мало ли нашей сестры от них плачутся. Долго ль до греха, не спросившись-то ума-разума.

Что наша любовь? Как былинка в поле: не расцветет путем — да и поблекнет.

Постой-ка, девушка, никак кто-то идет. Не он ли? Я пойду, а ты подожди, может, это и он... Потолкуете по душе. (Уходит.)

Кто там?

Я-с, Митя.

Что ж ты так долго не шел?

Меня задержали-с. (Подходит.) Любовь Гордеевна, вы одне-с?

Одна. А что?

Любовь Гордеевна, как прикажете понимать вашу записку, в правду, или в шутку-с?

Скажите, Любовь Гордеевна! Я теперича нахожусь в таком сумнении, что не могу этого вам выразить. Положение мое в вашем доме вам известно-с: от всякого зависим, от Гордея Карпыча я, можно сказать, пренебрежен совсем; у меня только и было одно чувство что к вам-с: если же от вас я буду принят в насмешку, значит, лучше мне не жить на свете-с. Это вы поверьте душе моей. Я вам истину говорю-с.

Нет, Митенька, я тебе в правду написала, а не в шутку. А ты меня любишь?

Конечно, Любовь Гордеевна, я не умею вам всего выразить, что чувствую; но хоша позвольте тем заверить, что я имею у себя сердце, а не камень. Вы можете мою любовь видеть из всего-с.

А я думала, что ты любишь Анну Ивановну.

Это не правда-с.

Право, мне так сказывали.

Если б это была правда, значит, что же я за человек после этого! Могу ли я выразить словами то, чего сердце не чувствует! А я считаю так, что это бесчестно. Я и того, может быть, не стою, что вы ко мне внимание имеете, а не то что вас обмануть.

Вам нельзя верить: все мужчины на свете обманщики.

Пущай же их обманщики, но только не я.

Почем знать! Может, и ты обманываешь, хочешь насмешку надо мной сделать.

Легче бы мне, кажется, умереть на этом месте, чем слышать от вас такие слова! (Отворачивается.)

Нет, Митя, я нарочно. Я знаю, что ты меня любишь; мне только так хотелось пошутить с тобой.

Митенька, Митя... Что ж ты молчишь? Ты рассердился на меня? Я ведь говорю тебе, что шучу, Митя! Да ну же, скажи что-нибудь. (Берет его за руку.)

Эх, Любовь Гордеевна, не шутки у меня на уме! Не такой я человек.

Да не сердись.

Ты, коли любишь, эти шутки брось! Не к месту они. Эх, пропадай моя голова! (Обнимает ее.) Разве силой возьмут, волей не отдам. Я за тебя, Люба, душу положу!

(прижимаясь к нему). Митенька, как же нам быть-то теперь?

Как быть? Не на то уж мы слюбились, чтоб расставаться.

А ну как да меня сговорят за кого-нибудь?

А вот что, Люба: одно слово — надоть идти завтра к Гордею Карпычу нам вместе, да в ноги ему. Так и так, мол, на все ваша воля, а нам друг без друга не жить. Да уж коль любишь друга, так забудь гордость!

Что загадывать вперед, там как бог даст. Не знаю, как тебе, а мне без тебя жизнь не в жизнь!

Идет кто-то!.. Ступай, голубчик, потихоньку, а я после приду.

Ну тебя! Перепугала совсем. Что ты тут делаешь? Маменька там ищет тебя, а ты вот где. Чтой-то в потемках-то бродишь! Ишь ты, скромница, несмеяна царевна.

Уж и в самом деле не было ль тут кого с ней. (Смотрит по углам.) И я-то, дура, на кого подумала! (Зажигает свечи.) Ведь ишь ты, грех-то какой придет на старости лет.

Поди, Егорушка, позови соседних девушек. Скажи, мол, Пелагея Егоровна приказала звать песни петь.

Ой! Что ты, Аринушка, матушка! (Пляшет.)

Чему ж ты рад-то, глупый!

Еще б не радоваться, этакое веселье! Ай, ай, ай!.. (Прыгает.)

Еще, может, ряженые будут; молодцы нарядиться хотели.

Ай, умру! Батюшки, умру!

Да что ты, постреленок?

Да со смеху умру; смешлив я больно, бабушка!

А ты сам нарядись.

Наряжусь, наряжусь! Ай, батюшки, ай, ай, ай!

Да ты беги поскорей за девками-то.

В секунт! (Уходит.)

Аринушка, послала ты за девушками-то?

Послала, матушка.

То-то. Пусть попоют с нашими-то, Любушку с гостьями потешат. По тех пор и веселиться-то, пока молоды... да; известно, дело девичье, взаперти да взаперти, свету не видят... Ну, а теперь их праздник... да, уж пусть их, пусть их!

Что ж, матушка, что ж! Пускай их, что ж!

Да мадерки, Аринушка, мадерки-то... постарше которым; ну, а молодым пряничков, конфеток, там что знаешь... да! Сама уж, сама уж догадайся. Да мадерки-то, Аринушка, не забудь.

Знаю, матушка, знаю. Уж всего будет довольно. Сейчас, матушка, сейчас.

Да молодцам-то закусочки.

Все, все, матушка, будет. Уж ты не беспокойся, ты поди к гостям-то, а я уж все с удовольствием сделаю. (Уходит.)

(подойдя к двери). Девушки, молодцы, подите сюда, тут попросторней да посветлее.

(старухам). А мы вот здесь усядемся.

Поглядим на них, пусть их играют.

Я говорю: представьте, маменька, он не имеет никакой политики в разговоре и даже такие слова говорит, что совсем неучтиво.

Это не в наш ли огород?

Не об вас речь; ваше дело сторона. (Продолжает.) Но за что же, маменька, я должна его любить... (Говорит шопотом.)

Я, матушка, люблю по-старому, по-старому... да, по-нашему, по-русскому. Вот муж у меня не любит; что делать, характером такой вышел. А я люблю, я веселая... да... чтоб попотчевать, да чтоб мне песни пели... да, в родню в свою: у нас весь род веселый... песельники.

Я молодая-то была первая затейница — и попеть, и поплясать — уж меня взять... да... что песен знала! Уж теперь таких и не поют.

(девушкам). Стало быть, уж мне и не дожидаться; видно, от вас никакого толку не будет.

Какого вам толку, я не понимаю.

Даже смешно слышать.

Да, вам смешно, а мне-то каково? За что, в самом деле, не любите?

Сядемте.

Гуслин (поет).
За реченькой, за быстрою
Четыре двора;
В этих ли во двориках
Четыре кумы.
Вы, кумушки, голубушки,
Подружки мои,
Кумитеся, любитеся,
Любите меня.
Пойдете вы в зеленый сад —
Возьмите меня;
Вы станете цветочки рвать —
Сорвите и мне;
Вы станете веночки плесть —
Сплетите и мне;
Пойдете на реченьку —
Возьмите меня;
Вы станете венки бросать —
Вы бросьте и мой.
Как все венки по сверх воды.
А мой потонул;
Как все дружки домой пришли,
А мой не пришел.

(входит с бутылками, стаканами и девушка с закусками). Вот, матушка, я принесла.

(девушке). Попотчуй барышень-то.

Арина, а вино-то ты дай сюда. Да налей, налей мадеры-то, мадеры-то... Повеселей будет. Что ж, ничего, выпьем. Нас не осудят — мы старухи, да... (Пьют.) Аннушка, поди выпей винца. Выпьешь, что ли?

Вота, что ж не выпить! Говорят, без людей не пей, а при людях нужды нет. (Подходит к Пелагее Егоровне, пьет и разговаривает потихоньку.)

Молодцы, что ж вы осовели?

Я не пью-с.

Можно! (Подходит с Гуслиным и пьет, потом, ухватив Арину.) Ну-ка, тряхнем стариной! (Поет.)
Эх, тряхону ль я старину
Про Ерему, про Фому...

Отстань, озорник, изломал всю!
Разлюляев (поет).
Ах, вожжи во Калуге,
Хомут во Тарусе,
Сани с подрезами,
Едут они сами.

Отвяжись, говорят!.. Ну-те совсем! (Уходит.)

Да ты что старуху-то теребишь, давай со мной.

Веселая бабочка-то.

Веселая, веселая.

(топнув ногой). У нас вот как! (Перестает плясать.)

(входит). Девушки пришли.

Садитесь-ка, садитесь, да запойте подблюдные, я их очень люблю.

Сей, мати, мучицу,
Пеки пироги.
  Слава!
К тебе будут гости,
Ко мне женихи.
  Слава!
К тебе будут в лаптях,
Ко мне в сапогах.
  Слава!
Кому спели —
Тому добро.
  Слава!
Кому вынется —
Тому сбудется.
  Слава!

Пора уж, пора.
Девушки (запевают).
Сидит воробей
На Беле-городе.
  Слава!
На Беле-городе,
На высокой стене.
  Слава!
Глядит воробей
На чужу сторону.
  Слава!
Кому вынется —
Тому сбудется.
  Слава!

(входит). Ряженые пришли; прикажете пустить?

Что ж, пусти, пусть попляшут. А вы, девушки, после попоете.

Что ж, ничего, попляшите. Попотчуй их, Аринушка, винцом.

Благодарим покорно на ласковом слове да на потчеванье. (Запевает.)
Как уж наши молодцы,
Хоть голы, да удалы!
Они сукна ткут
Во двенадцать рук.
Они сукна переткали —
Всем кафтаны першивали.
Нам не дороги кафтаны.
Были б денежки в кармане.
Целковые по мошнам
Не дают спать по ночам;
Медны денежки гремят —
Во кабак идти велят.
Целовальничек Андрей,
Отпирай кабак скорей:
У нас новый кафтан есть,
Мы заложим его здесь,
Не домой же его несть.

Егорушка (пляшет с патокой).
Ах, патока, патка,
Варёная, сладка!
 Зима, зимушка зима!
 Студена больно была!
 Больно вьюжливая
 И мятельливая —
 Все дорожки замети,
 Нельзя к миленькой пройти.
Ах, патока, патка,
Варёная, сладка!
 Сидит моя жёнка,
 Ровно перепелка!
 Я за то ее люблю,
 За то поцитаю,
 Что чопорно ходит,
 Хорошо гуляет.

Ишь ты какой молодец!.. а!

Что ж, матушка, по детству, как умеет. Ведь ребенок еще. Поди сюда, Егорушка.

На тебе пряничка... (Дает.)

Да... ребенок еще, что с него взять-то!

Старик (поет).
Как у нас-то козел
Что за умный был:
Сам и по воду ходил,
Сам и кашу варил —
Деда с бабкой кормил.
Как пошел наш козел,
Он во темный лес,
Как навстречу козлу
Да семь волков:
Как один-то волк,
Он голодный был,
Он три года ходил,
Все козлятинки просил.

(медведю). Проси вина, поминать козла. (Медведь кланяется.)

Аринушка, попотчуй ряженых-то.

А ну-ка, Мишенька, потешь, честны́х господ. А как красные девицы, молодые молодицы белятся, румянятся, на молодцов поглядывают, женихов выглядывают.

А как старая старушка на работу идет, сгорбимшись, съежимшись, пришибла ее старость, одолела ее древность.

Ну, поклонись теперь честны́м господам. (Отходят.)

Это ты что делаешь?

А тебе что за дело?

Вот я Пелагее-то Егоровне скажу, дай срок!

Ты у меня пикни только.

(наступает на него). Ты смотри у меня! Нам ведь вместе идти отсюда; дело-то ночное, а переулок-то у вас глухой, — так ты помни это!

Что вы пристали? К чему? Я жениться хочу на ней, хочу свататься. Что, взяли! Да, женюсь!

Увидим.

Так за тебя, что ль, отдадут? Как же, держи карман-то!.. А у нас денег много!..

Ведь ишь ты, шум какой!.. Перестаньте вы!.. Никак кто-то стучит...

Так и есть... стучат.

Отопри поди.

(уходит, потом возвращается). Сам приехал!

(к ряженым). Это что за сволочь!.. Вон! (К жене.) Жена! Пелагея Егоровна! Принимай гостя. (Тихо.) Зарезала ты меня.

Здравствуйте, Пелагея Егоровна... Хе, хе, хе!.. Да у вас веселье! Вот как мы впору попали.

А я вот с девушками... Да, я все с девушками. Что ж, святки; дочку потешить хочется.

Милости просим, Африкан Савич, без церемонии.

За что их гнать! Кто ж девушек гонит... Хе, хе, хе!.. Они попоют, а мы послушаем да посмотрим на них, да еще денег дадим, а не то что гнать.

Как тебе угодно, Африкан Савич! Мне только конфузно перед тобою! Но ты не заключай из этого про наше необразование — вот все жена. Никак не могу вбить ей в голову. (К жене.) Сколько раз говорил я тебе: хочешь сделать у себя вечер, позови музыкантов, чтобы это было во всей форме. Кажется, тебе ни в чем отказу нет.

Ну уж, куда нам музыкантов... старухам. Это уж вы забавляйтесь.

Вот какие у них понятия об жизни! Я думаю, тебе смешно слушать.

Да что понятия, понятия! Ты бы вот лучше попотчевал гостя. Не угодно ли, Африкан Савич, винца с нами, со старухами. (Наливает мадеры.)

(строго). Жена! С ума, что ль, сошла в самом деле? Не видывал Африкан Савич твоей мадеры-то! Шампанского вели подать... полдюжины... да проворней. Да вели зажечь свечи в гостиной, что новая небель поставлена. Там совсем другой ефект будет.

Сейчас сама все сделаю. (Встает). Аринушка, пойдем. Извините, соседушки.

Пойдем к барышням. Где это ты таких красавиц подобрал... Хе! (Подходит к Любови Гордеевне.) Здравствуйте, Любовь Гордеевна, красавица вы моя!

Примите меня в свою компанию.

Мы никого от себя не гоним.

Садитесь, так гости будете.

Сухо принимаете старичка. Нынче дни святочные, и поцеловаться, чай, можно.

Зачем эти нежности заводить.

Гордей Карпыч, можно с дочкой поцеловаться? А я, признаться... хе, хе... до этого охотник. Да ведь и кто ж не любит!.. Хе, хе!..

Сделай милость, без церемонии.

Поцелуемтесь, барышня.

Если тятеньке угодно... (Целуется.)

Ну, да уж со всеми по порядку.

Я, пожалуй! Я не спесива.

Ах, стыд какой!..

Ну уж, нечего сказать, велика приятность.

(подходя к Мите). Ты зачем? Разве здесь твое место? Залетела ворона в высокие хоромы!

(садясь подле Любови Гордеевны). Я, Любовь Гордеевна, не в вас: вы меня и поцеловать не хотели, хе, хе, хе, а я вам подарочек принес.

Напрасно беспокоились.

Вот я вам бриллиантик привез, хе, хе... (Отдает.)

Это серьги! Покорно вас благодарю.

Покажи-ка.

Но это прелестно!

И с большим вкусом!

Дайте мне вашу ручку-то. (Берет и целует.) Я вас ведь очень люблю, хе, хе, хе, очень люблю, а ведь вы меня, чай, не любите, а?

За что ж мне вас не любить?

За что! Другого любите кого-нибудь, вот за что. А вы меня полюбите, я человек хороший, веселый, хе, хе, хе...

Я не знаю, что вы говорите.

(вставая). Не нужно мне ваших денег.

Любовь, куда ты?

Я к маменьке!

Останься; она сюда придет.

Не хотите со стариком-то посидеть. Дайте мне ручку, барышня, я поцелую.

(дает руку.) Ах, боже мой!

Ручка-то какая! хе, хе, хе... бархатная! (Гладит своею рукой и потом надевает бриллиантовый перстень.)

(освобождая руку). Ах, оставьте меня, не надо мне, не надо.

Ничего, мне это не убыток, авось, не разорит.

Да мне-то не надо. Дарите, кому хотите. (Снимает и отдает.)

Дают, так назад не берут... хе, хе, хе!

Пойдем-ка выпьем.

Ну, Гордей Карпыч, потчуй, а вы, девки, величайте меня. Я почет люблю.

Девушки, повеличайте.

(откупоривает, наливает и подносит). Дорогому гостю, Африкану Савичу. Кланяйся, жена!

Пожалуйте, Африкан Савич, просим покорно. (Коршунов берет.)

(берет стакан). Жена, выпей.

Ох, не люблю я что-то этого вина-то... ну, да уж выпью стаканчик.
Девушки (запевают).

(садясь подле Любови Гордеевны). Вот это хорошо, это я люблю. Ну-ка, подойди сюда которая-нибудь. (Девушка подходит, он ее треплет по щеке.) Ишь ты, востроглазая какая! Ведь, вам, девушкам, чай, много надобно на белила на белые, на румяна на алые... хе, хе, хе... а у меня денег нет, за мной будет... хе, хе, хе... Держи фартук. (Сыплет ей деньги, мелочь; девушка кланяется и уходит.) Ну, что же, Гордей Карпыч, скажи жене-то, зачем мы приехали.

Я тебе, жена, давно говорил, что мне в здешнем городе жить надоело, потому на каждом шагу здесь можешь ты видеть как есть одно невежество и необразование. Для того я хочу переехать отселева в Москву. А у нас там будет не чужой человек, — будет зятюшка Африкан Савич.

Ах, ах, что вы?

А уж мы, Пелагея Егоровна, по рукам ударили... Что вы так испугались, я ее не съем.

Ах, ах, батюшки! (Хватает дочь.) Моя дочь! Не отдам!

Жена!

Батюшка, Гордей Карпыч, не шути над материнским сердцем!.. Перестань!.. Истомил всю душу.

Жена, ты меня знаешь!.. Ты, Африкан Савич, не беспокойся: у меня сказано — сделано.

Обещал, так держи слово. (Встает, подходит к девушкам и говорит с ними тихо.)

(подходит к отцу). Тятенька! Я из твоей воли ни на шаг не выду. Пожалей ты меня, бедную, не губи мою молодость!..

Я приказу твоего не смею ослушаться. Тятенька! (Кланяется в ноги.) Не захоти ты моего несчастья на всю мою жизнь!.. Передумай, тятенька!.. Что хочешь меня заставь, только не принуждай ты меня против сердца замуж идти за немилого!..

Я своего слова назад не беру. (Встает.)

Твоя воля, батюшка! (Кланяется и отходит к матери.)

Вот и делу конец! Ну-ка, девушки, свадбишную.
Девушки (поют).
Поблекнут все цветики во саду,
Завянут лазоревы в зеленом,
Мой миленький, аленький без меня.
Вставай-ка ты, матушка, раненько,
Поливай все цветики частенько,
Утренней, вечернею зарей,
А еще своей горючею слезой.

Не ту, не ту, запойте другую.

Пойдем, Африкан Савич, в гостиную. Жена! Приходите все туда.

Куда мне деваться-то!..

Арина, перенеси вино.

Ох, постой, не до тебя. Дитятко ты мое!.. Девушки, голубушки, вот какую запоемте. (Запевает.)
Ты родимая моя матушка!
В день денна моя печальница,
В ночь ночная богомольница,
Векова моя сухотница!
Прогляди ты очи ясные,
На свою на дочку глядючи.
На свою на дочь любимую,
Во последний раз, в останешный!

В останешний.

(указывая в залу). Не ждали-то, матушки, не чаяли! Налетел ястребом, как снег на голову, вырвал нашу лебедушку из стада лебединого, от батюшки, от матушка, от родных, от подруженек. Не успели и опомниться!.. Уж и что это на белом свете деется! Люди-то нынче пошли злы-обманчивы, лукавы-подходчивы. Обошел Гордея Карпыча да тем, да другим, ровно туманом каким, а тот-то, на старости, да польстись на его богачество! Красоту-то нашу писаную да за старого, за постылого и сговорили. Вон она, моя голубушка, сидит — на свет не глядит. Ох, тошнехонько мне! На то ль я тебя выходила да вынянчила, на своих руках выносила, как птичку какую в хлопочках берегла!.. А еще недавнушко мы с ней так-то вот растолковалися. Не отдадим, говорю, тебя, дитятко, за простого человека; разве какой королевич из чужих земель наедет, да у ворот в трубу затрубит. А вот и не вышло по-нашему. Вон он, разлучитель-то наш, сидит, толстый да губастый! Ишь на нее поглядывает да посмеивается — любо ему! О, чтоб тебе пусто было! Ну, вот покушали, встают, ступайте за дело. (Встает со стула.)

Поди-ка ты, Аринушка, пособи со стола сбирать... да... А я отдохну, посижу — устала.

Как не устать, родная ты моя, день-деньской на ногах, молоденькая ли ты!..

(садится на диван). Ох!.. Да самовар-то чтоб туда подали в девичью, большой... который самый-то большой. Да сыщи Аннушку, пошли ко мне.

Слушаю, слушаю.

Да... поди, поди... Ох, моченьки моей нет!

Всю головушку разломило! Горе-то горем, а тут хлопоты еще. Да, да, хлопот-то что! ай, ай, ай! Сбилась с ног, совсем сбилась! Дела-то много, а в голове все не то... И там нужно, и здесь нужно, а ухватиться не знаю за что... Право... да... (Садится задумавшись.) Какой это жених, какой жених... ах, ах, ах!.. Где тут любви ждать!.. На богатство, что ли, она польстится!.. Она теперь девушка в самой поре, сердчишко ведь тоже, чай, бьется иногда. Ей бы теперь хоть бедненького, да друга милого... Вот бы и жить... вот бы и рай...

На-ка тебе ключи-то от чаю. Поди разлей гостям-то; ну, да там все, что нужно, уж сама знаешь! Я-то уж ноги отходила, а тебе что — ты бабочка молоденькая... да... послужи.

Что ж не послужить, не велика работа, руки не отвалятся. (Берет ключи.)

Вон там в шкапу чай-то, в ящичке красненьком.

Что тебе, Митенька, надобно?

(сдерживая слезы). Я-с... я-с, Пелагея Егоровна, за всю вашу ласку и за все ваши снисхождения и даже чего, может быть, и не стою... как вы, по сиротству моему, меня не оставили и вместо матери... я... вами должен быть всю жизнь благодарен и завсегда богу молить-с. (Кланяется в ноги.)

Да что ты, Митя?

Благодарю вас за все-с. Теперича прощайте, Пелагея Егоровна! (Встает.)

Куда ж ты?

К матушке хочу ехать-с.

На долго ли же ты едешь?

Да я у хозяина отпросился на праздники, а уж надо так полагать, что я там вовсе останусь.

За что ты это, Митя, нас бросить хочешь?

(переминаясь). Да так уж!.. Уж что же... я уж так порешился.

А когда же ты едешь?

Сегодня в ночь. (Молчание.) Так думаю, до ночи-то с вами не увидишься, так я проститься пришел.

Ну, что ж, Митя, коли тебе так надобно... Мы тебя не держим, бог с тобой... Прощай...

(кланяется в ноги Пелагее Егоровне, целуется с нею и с Анной Ивановной, потом так кланяется и останавливается.) Надо бы и с Любовью Гордеевной проститься... Что ж, ведь в одном доме жили... Либо жив буду, либо нет...

Да, надо, надо. Что ж, простись, простись!.. Аннушка, поди покличь Любушку.

(покачав головой). «Один ведет за рученьку, другой за другу, третий стоит, слезы ронит, любил, да не взял». (Уходит.)

А у нас-то, Митенька, какое горе-то! Как его размыкать-размотать, не придумаю... Ровно меня громом ошибло, в себя не приду.

Кто же теперича этому виноват-с, не на кого вам плакаться, Пелагея Егоровна-с, сами отдаете.

Сами... сами... да, сами отдаем. Ох, только не моя, Митя, воля; кабы моя воля была, нешто б я отдала! Что я, разве враг ей!

Человек-то, как по наслышке, не больно-то завидный. Ничего хорошего, окромя дурного, не слыхать.

Знаю, Митенька, знаю.

А ведь уж теперича, по этим слухам, надо так сказать, что, должно быть, Любови Гордеевне за этаким человеком, и притом в отдаленности, совсем погибать надобно-с.

Ох, уж не говори ты мне, не говори... и без тебя тошнехонько. Глаза-то все проглядела, на нее глядючи! Хоть бы теперь-то наглядеться на нее про запас. Точно я ее хоронить собираюсь.

(почти плача). Так это что ж такое! Нешто этак-то делают? Ведь она, чай, ваша родная дочь!..

Кабы не родная, так я бы не плакала и не убивалася, не надрывалось бы мое сердце на ее на слезы.

Чем плакать-то, не отдавали б лучше. За что девичий век заедаете, в кабалу отдаете? Нешто это не грех? Ведь, чай, вам за нее надоть будет богу ответ дать.

Знаю я, все знаю, да говорю ж я тебе, что не моя воля. Что ты пристал ко мне? Мне и без тебя тошно, а ты еще меня расстроиваешь. А ты бы, Митя, пожалел меня!

Оно так-с, Пелагея Егоровна, да не переносно мне это горе-то; может, тяжельше, чем вам. Я такую в вас веру, Пелагея Егоровна, взял, что все равно, как матушке своей родной откроюсь. (Утирает глаза платком.) Вечор-то, как у вас вечеринка-то была... (Слезы мешают говорить.)

Ну, ну, говори, говори...

Ну, вот и столковались мы с ней в потемочках, чтобы идти нам с ней к вам, матушка, да к Гордею Карпычу, просить вас низменно: благословите, дескать, нас, а нам уж друг без друга не жить (утирает слезы); а нынче вдруг поутру слышу... опустились мои рученьки!..

Что ты?!

Вот перед истинным, Пелагея Егоровна.

Ах ты, сердечный! Экой ты горький паренек-то, как я на тебя посмотрю!

Вот, Любушка, Митя проститься пришел: он едет от нас к матушке к своей.

(кланяется). Прощайте, Любовь Гордеевна!.. Не поминайте лихом!

Прощай, Митя! (Кланяется.)

Поцелуйтесь на прощанье-то, ведь, может, не приведет бог и свидеться... да... что ж такое!

Будет, будет вам плакать-то! Вы меня с ума сведете!

Эх, пропадай моя голова! Уж была не была! (Подходит к Пелагее Егоровне.) Пелагея Егоровна, жаль вам дочь отдавать за старого аль нет?

Кабы не жаль, так бы я не плакала.

Прикажете говорить, Пелагея Егоровна?

Говори.

Вот моя речь какая: соберите-ка вы ее да оденьте потеплее ужотко. Пусть выйдет потихоньку: посажу я ее в саночки-самокаточки, да и был таков! Не видать тогда ее старому, как ушей своих, а моей голове заодно уж погибать! Увезу ее к матушке, да и повенчаемся. Эх! Дайте душе простор — разгуляться хочет! По крайности, коли придется и в ответ идти, так уж то буду знать, что потешился.

Что ты, что ты, беспутный!

Что ты, Митя, выдумал!

Стало, не любишь? Аль разлюбила?

Да ты говоришь-то что-то страшно!

Что ты, беспутный, выдумал-то! Да кто ж это посмеет такой грех на душу взять... да... опомнись... что ты!

Ведь я говорю: коли жаль; а коли не жаль, так отдавайте за Африкана Савича, закабалите на веки вечные. Сами же, глядя на ее житье горемычное, убиваться станете. Спохватитесь вы с Гордей-то Карпычем, да уж поздно будет.

Да как же без отцовского-то благословения! Ну, как же, ты сам посуди?

Конечно, без благословения что за житье! Так уж благословите вы, Пелагея Егоровна (становится на колени), а Гордей Карпыч, может... и сам по времени как-нибудь...

Как же мне быть-то с вами! Я совсем с ума сошла... да... помешалася. Ничего не знаю, не помню... да, да... головушка моя закружилася... Горько, горько моему сердцу, голубчики!..

(подходит к Мите). Нет, Митя, не бывать этому! Не томи себя понапрасну, перестань! (Поднимает его.) Не надрывай мою душу! И так мое сердце все изныло во мне. Поезжай с богом. Прощай!

За что ж ты меня обманывала, надо мной издевалася?

Полно ты, Митя. Что мне тебя обманывать, зачем? Я тебя полюбила, так сама же тебе сказала. А теперь из воли родительской мне выходить не должно. На то есть воля батюшкина, чтоб я шла замуж. Должна я ему покориться, такая наша доля девичья. Так, знать, тому и быть должно, так уж оно заведено исстари. Не хочу я супротив отца идти, чтоб про меня люди не говорили да в пример не ставили. Хоть я, может быть, сердце свое надорвала через это, да по крайности я знаю, что я по закону живу, никто мне в глаза насмеяться не смеет. Прощай! (Целуются.)

Ну, знать, не судьба!

Прощай! (Кланяется Пелагее Егоровне.) Прощайте, Пелагея Егоровна, благодетельница вы моя! Век не забуду вашей ласки да милости ко мне: не забывали сироту на чужой стороне.

Прощай, голубчик, не осуди нас в чем, грех тебе будет. Дай бог тебе счастливо... а мы тебя не забудем.

Что, Любушка, жаль парня-то! Эко, девушка... ах! А мне и невдомек, что ты его полюбила-то. Да и где мне, старухе, догадаться... Да что ж я? Вот поплакать наше дело, а власти над дочерью никакой не имею! А хорошо бы! Полюбовалась бы на старости. Парень-то такой простой, сердцем мягкий, и меня-то бы, старуху, любил. Уж как погляжу я на тебя, девушка, как тебе не грустить!.. да помочь-то мне тебе, сердечная, нечем!

Ну, маменька, что там и думать, чего нельзя, только себя мучить. (Сидит молча.)

Войдите, батюшка.

(входя). А! вот она, невеста-то моя, куда спряталась... хе... найду, везде найду. Позвольте-ка нам, Пелагея Егоровна, с вашей дочкой по секрету поговорить о своих делах.

Изволь, батюшка. (Уходит.)

(садится подле Любови Гордеевны). Об чем это плакать-то, сударыня? Стыдно, стыдно... хе... хе... хе... Вот я и постарше, да не плачу... (Смотрит на нее проницательно.) Я ведь знаю, об чем: чай, за молоденького хочется? Так ведь это, миленькая вы моя (берет руку и целует), глупость одна девичья. Вот послушайте-ка, что я вам скажу... я правду буду говорить, начисто, обманывать не люблю, мне не из чего. Станете слушать, а?

Говорите.

Нет, не знаю.

А я знаю... Это не то, что иголкой пальчик уколоть, — гораздо побольнее будет. Ведь она, проклятая, сушит человека. От ревности-то режут друг друга, мышьяком отравляются! (Смеется судорожно и с кашлем.) А в старика-то кто влюбится? Стало быть, жене-то и покойно. Да еще вот что скажу вам, драгоценная моя барышня: молодые-то загуливать любят, веселости, да развлечения, да дебоши разные, а жена-то сиди дома, жди его до полуночи. А приедет-то пьяненький, заломается, заважничает. А старик-то все подле жены так и будет сидеть; умирать будет — прочь не отойдет. Да все бы в глазки глядел, да все бы ласкал, да ручки бы целовал... (Целует.) Вот так.

А вас-то жена покойная любила?

(смотрит на нее пристально). А вам, сударыня, зачем это?

Так, хотелось знать.

Знать хотелось?.. (Встает.) Нет, не любила, да и я не любил ее. Она и не стоила того, чтоб ее любить-то. Я ее взял бедную, нищую, за красоту только за одну; все семейство призрел; спас отца из ямы; она у меня в золоте ходила.

Любви золотом не купишь.

Люби не люби, да почаще взглядывай. Им, видишь ты, деньги нужны были, нечем было жить: я давал, не отказывал; а мне вот нужно, чтоб меня любили. Что ж, я волен этого требовать или нет? Я ведь за то деньги платил. На меня грех пожаловаться: кого я полюблю — тому хорошо жить на свете; а уж кого не полюблю, так не пеняй! (Разгорячаясь, ходит.) Да, я враг тому человеку, уж лучше беги с моих глаз долой! я словом да взглядом, пуще чем делом, доеду; я проходу... отдыху не дам человеку... я... (Останавливается и хохочет.) А вы и в самом деле подумали, что я такой злой?.. хе... хе... Это я нарочно, так шучу! Я простой, я добрый старик... А уж вас-то я буду на руках носить (припевает), в люлечке качать, приговаривать... (Целует у ней руки.)

А, вот где зятюшка-то! А мы тебя ищем. Мы уж там за шампанею принялись. Пойдем-ка к гостям, у нас без тебя и пир не в пир.

Мне и здесь хорошо.

Ну, так мы велим сюда подать да здесь, значит, с тобой и разопьем. (Подходит к двери.) Эй, малой! дай сюда вина! На серебряном подносе. (Садится.) Ну, зятюшка, что скажешь?

Ничего.

Как ничего?

Так ничего.

Нет-таки, однако? (Смотрит на него.) Можешь ты меня теперь понимать?

Как не понимать.

Вот мы теперь подгуляли маненько, так ты мне скажи, что я за человек? Могут ли меня здесь оценить?

Где ж им оценить.

Нет, ты вот что скажи: все у меня в порядке? В другом месте за столом-то прислуживает молодец в поддевке либо девка, а у меня фицыянт в нитяных перчатках. Этот фицыянт, он ученый, из Москвы, он все порядки знает: где кому сесть, что делать. А у других что! Соберутся в одну комнату, усядутся в кружок, песни запоют мужицкие. Оно, конечно, и весело, да я считаю так, что это низко, никакого тону нет. Да и пьют-то что, по необразованию своему! Наливки там, вишневки разные... а и не понимают они того, что на это есть шампанское! Ох, если б мне жить в Москве али бы в Питербурхе, я бы, кажется, всякую моду подражал!

Неужто всякую?

Всякую. Сколько б хватило моего капиталу, а уж себя б не уронил. Ты, Любовь, у меня смотри, веди себя аккуратно, а то жених-то, ведь он московский, пожалуй, осудит. Ты, чай, и ходить-то не умеешь, и говорить-то не понимаешь, где что следует.

Я, тятенька, говорю, что чувствую; я в пансионе не училась.

Так-то, зятюшка! Вот и пусть их знают, каков Гордей Карпыч Торцов!

Дяденька, Гордей Карпыч, пожалуйте сюда-с.

Что тебе?

Пожалуйте: история вышла-с. (Смеется.)

Что там?

Да дяденька Любим Карпыч вошли.

Зачем пускали?

Им, должно быть, в голову вступило, никак не удержим. (Хохочет.)

Что же он делает?

Гостей разгоняет-с. (Хохочет.) Вы, говорит, рады чужой хлеб есть... Я, говорит, тоже хозяин... я, говорит... (Хохочет.)

Тсс... Снял он мою голову! (Уходит с Егорушкой.)

Что это там у них?

Не знаю. Должно быть, дяденька что-нибудь... На него иногда находит.

(в дверях). Где братец-то?.. Где Любим Карпыч-то? Что он наделал — беда!

Его здесь нет, маменька.

Вот так раз! Славные штучки Любим Карпыч отмачивает! ха... ха... ха!.. Такие пули отливает, что только люли!

Совсем не смешно, одно невежество!

Я просто не знала, куда деваться от стыда. (Садятся на диван.)

Ах, боже мой, опять!

Это ужасно!

Ха, ха, ха!..

Гур, гур, гур... буль, буль, буль!.. С пальцем девять, с огурцом пятнадцать!.. Приятелю! (Протягивает руку Коршунову.) Наше вам-с!.. Тысячу лет со днем не видались! Как поживаете?

А, это ты, Любим?

(загораживая лицо руками). Я не я, и лошадь не моя, и я не извозчик.

Я тебя, братец, помню: ты по городу ходил, по копеечке сбирал.

Ты помнишь, как я по копеечке сбирал; а помнишь ли ты, как мы с тобой погуливали, осенние темные ночи просиживали, из трактира в погребок перепархивали? А не знаешь ли ты, кто меня разорил, с сумой по миру пустил?

А ты сам чего зевал? Ведь тебя за ворот не тянули, любезный. Сам виноват.

Я-то дурак, да ведь и тебе не велика честь! Ты меня так возвеличил, в такое звание возвел, что вот я ничего не украл, а людям в глаза глядеть совестно!

Ты все такой же шутник! (Обращаясь к Любови Гордеевне.) Весельчак дядюшка-то у вас. Видно уж, по старому знакомству, дать ему целковенький.

Тсс... Тут не целковым пахнет! Отдай старый долг, а за племянницу миллион триста тысяч!.. Дешевле не отдам.

(смеется). Уступки не будет?

Ни копейки !

Ай да Любим Карпыч! Меньше и не бери.

А, ты здесь! Что ты со мной делаешь? Вон сейчас!

Погоди, Гордей Карпыч, не гони, что его гнать! Пусть поломается, пошутит. Хе, хе, хе!..

Это брат шутит-то, что за тебя дочь отдает, а я сшучу с тобой такую шутку, что будет тебе не по желудку!

Ему тут не место. Ступай вон!

Брат, погоди, не гони! Ты думаешь, Любим Торцов пришел шутки шутить, ты думаешь, пьян Любим Торцов? Я пришел вам загадки загадывать. (Коршунову.) Отчего у осла длинные уши? Ну-ка, давай ответ!

Вот так задача!

Почем я знаю.

Для того, чтобы все знали, что он осел. (Брату.) Вот тебе задача: за кого ты дочь отдаешь?

Это не твое дело! Ты меня не смеешь спрашивать.

А вот тебе еще вопрос: честный ты купец или нет? Коли ты честный — не водись с бесчестным, не трись подле сажи — сам замараешься.

А ты шути, да не забывайся, любезный!.. Выгони его или вели ему замолчать.

Это про тебя!.. Видно, ты чист, как трубочист!

Брат, уйди честью, а не то худо.

(вскакивает в испуге). Дяденька, перестаньте!

Не замолчу! теперь кровь заговорила!

Послушайте, люди добрые! Обижают Любима Торцова, гонят вон. А чем я не гость? За что меня гонят? Я не чисто одет, так у меня на совести чисто. Я не Коршунов: я бедных не грабил, чужого веку не заедал, жены ревностию не замучил... Меня гонят, а он первый гость, его в передний угол сажают. Что ж, ничего, ему другую жену дадут: брат за него дочь отдает! Ха, ха, ха! (Хохочет трагически.)

(вскакивает). Не верьте ему, он врет: он это по злобе на меня говорит, спьяну.

Что за злоба! Я тебе давно простил. Я человек маленький, червяк ползущий, ничтожество из ничтожеств! Ты другим-то зла не делай!

(прислуге). Уведите его!

(принужденно хохочет). Так этакой-то у тебя порядок в доме! Этакие ты моды завел: у тебя пьяные гостей обижают! Хе, хе, хе! Я, говорит, в Москву поеду, меня здесь не понимают. В Москве-то уж такие дураки повывелись, там смеются над ними. Затюшка, зятюшка! Хе, хе, хе! Любезный тестюшка! Нет, шалишь, я даром себя обидеть не позволю. Нет, ты теперь приди-ка ко мне да покланяйся, чтоб я дочь-то твою взял.

Я к тебе пойду кланяться?

Пойдешь, я тебя знаю. Тебе нужно свадьбу сделать, хоть в петлю лезть, да только б весь город удивить, а женихов-то нет. Вот несчастье-то твое! Хе, хе, хе!

Опосля этого, когда ты такие слова говоришь, я сам тебя знать не хочу! Я отродясь никому не кланялся. Я, коли на то пошло, за кого вздумается, за того и отдам! С деньгами, что я за ней дам, всякий человек будет...

(обращаясь к толпе). Что такое за шум-с?

Вот за Митьку отдам!

Чего-с?

Молчи! Да... за Митьку отдам... завтра же! Да такую свадьбу задам, что ты и не видывал: из Москвы музыкантов выпишу, один в четырех каретах поеду.

Посмотрим, посмотрим. Придешь прощенья просить, придешь! (Уходит.)

За кого, Гордей Карпыч, ты сказал?

За Митьку... Да! Ишь, разважничался! Точно я хуже его! «Пойдешь кланяться!» Врет он, не пойду кланяться! Назло ему, за Митрия отдам.

(берет Любовь Гордеевну за руку и подходит к Гордею Карпычу). Зачем же назло, Гордей Карпыч? Со злом такого дела не делают. Мне назло не надобно-с. Лучше уж я всю жизнь буду мучиться. Коли есть ваша такая милость, так уж вы благословите нас, как следует — по-родительски, с любовию. Как любим мы друг друга, и даже до этого случаю хотели вам повиниться... А уж я вам, вместо сына, то есть, завсегда всей душой-с.

Что, что всей душой? Ты уж и рад случаю! Да как ты смел подумать-то? Что она, ровня, что ль, тебе? С кем ты говоришь, вспомни!

Я оченно хорошо знаю, что вы мой хозяин и что я, по бедности своей, не могу быть им ровней; но, впрочем, судите, как хотите, я весь тут-с: я вашу дочку полюбил душою-с.

Как, чай, не любить! У тебя губа-то не дура! За ней ведь денег много, так тебе голому-то на голодные зубы хорошо.

Для меня столь обидно от вас это слышать, что я не имею слов-с. Лучше молчать. (Отходит.) Извольте, Любовь Гордеевна, вы говорить-с.

Я, тятенька, вашей воле не перечила! Коли хотите вы моего счастия, отдайте меня за Митю.

Что это и в самом деле, Гордей Карпыч, капризничаешь... да! Что в самом деле! Я было уж обрадовалась, насилу-то от сердца отлегло, а ты опять за свое. Уж говори что-нибудь одно, а то что это такое... право. То скажешь — за одного, то за другого. Что она тебе на мытарство, что ли, досталась?

(из толпы). Брат, отдай Любушку за Митю.

Ты опять здесь! Да ты понимаешь ли, что ты со мной нынче сделал? Ты меня оконфузил на весь город! Кабы ты чувствовал это, ты бы не смел и на глаза-то мне показываться, а ты еще с советами лезешь! Уж пускай бы говорил человек, да не ты.

Да ты поклонись Любиму Торцову в ноги, что он тебя оконфузил-то.

Именно, Любимушка, надо тебе в ноги поклониться... да... именно. Снял ты с нашей души грех великий; не замолить бы его нам.

Что ж, я изверг, что ли, какой в своем семействе?

Изверг не изверг, а погубил бы дочь-то из-за своей из глупости... Да! Я тебе от простоты моей скажу. Отдают за стариков-то и не Африкану Савичу чета, да и то горе мычут.

Пустите меня! (Поет.) Трум-ту-тум, трум-ту-тум! (Пляшет.) Посмотри на меня, вот тебе пример — Любим Торцов перед тобой живой стоит. Он по этой дорожке ходил — знает, какова она! И я был богат и славен, в каретах ездил, такие штуки выкидывал, что тебе и в голову не придет, а потом верхним концом да вниз. Вот погляди, каков я франт!

Ты мне что ни говори, я тебя слушать не хочу, ты мне враг на всю жизнь.

Гордей Карпыч, неужели в тебе чувства нет?

(утирает слезу). А вы и в самом деле думали, что нет? (Поднимает брата.) Ну, брат, спасибо, что на ум наставил, а то было свихнулся совсем. Не знаю, как и в голову вошла такая гнилая фантазия. (Обнимает Митю и Любовь Гордеевну.) Ну, дети, скажите спасибо дяде Любиму Карпычу да живите счастливо. (Пелагея Егоровна обнимает детей.)

Дяденька, теперь и мне можно?

Ну, Аннушка, дождались и мы с тобой.

Ну, теперь пойдет у нас пляска, только держи шапку.

Уж попляшем, попляшем.

Ах, да вот и все тут! (К девушкам.) Ну-ка, девушки, веселенькую... да, веселенькую... Уж мы теперь свадьбу-то по душе отпируем, по душе...

Тсс. Слушай команду! (Запевает; девушки подтягивают).
У нас дело-то сделано...
По рукам у нас ударено,
Быть сговору-девишнику,
Быть девичьему вечеру.