Бесприданница

Харита Игнатьевна Огудалова, вдова средних лет; одета изящно, но смело и не по летам.
Лариса Дмитриевна, ее дочь, девица; одета богато, но скромно.
Мокий Парменыч Кнуров, из крупных дельцов последнего времени, пожилой человек, с громадным состоянием.
Василий Данилыч Вожеватов, очень молодой человек, один из представителей богатой торговой фирмы; по костюму европеец.
Юлий Капитоныч Карандышев, молодой человек, небогатый чиновник.
Сергей Сергеич Паратов, блестящий барин, из судохозяев, лет за 30.

Робинзон.
Гаврило, клубный буфетчик и содержатель кофейной на бульваре.
Иван, слуга в кофейной.

Городской бульвар на высоком берегу Волги, с площадкой перед кофейной; направо от актеров вход в кофейную, налево — деревья; в глубине низкая чугунная решетка, за ней вид на Волгу, на большое пространство: леса, села и проч.; на площадке столы и стулья: один стол на правой стороне, подле кофейной, другой — на левой.

Никого народу-то нет на бульваре.

По праздникам всегда так. По старине живем: от поздней обедни все к пирогу да ко щам, а потом, после хлеба-соли, семь часов отдых.

Уж и семь! Часика три-четыре. Хорошее это заведение.

А вот около вечерен проснутся, попьют чайку до третьей тоски...

До тоски! Об чем тосковать-то?

Посиди за самоваром поплотнее, поглотай часа два кипятку, так узнаешь. После шестого пота она, первая-то тоска, подступает... Расстанутся с чаем и выползут на бульвар раздышаться да разгуляться. Теперь чистая публика гуляет: вон Мокий Парменыч Кнуров проминает себя.

Он каждое утро бульвар-то меряет взад и вперед, точно по обещанию. И для чего это он себя так утруждает?

Для моциону.

А моцион-то для чего?

Для аппетиту. А аппетит нужен ему для обеду. Какие обеды-то у него! Разве без моциону такой обед съешь?

Отчего это он все молчит?

«Молчит»! Чудак ты. Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург да за границу, там ему просторнее.

А вот Василий Данилыч из-под горы идет. Вот тоже богатый человек, а разговорчив.

Василий Данилыч еще молод; малодушеством занимается; еще мало себя понимает; а в лета войдет, такой же идол будет.

(почтительно кланяясь). Мокий Парменыч, честь имею кланяться!

А! Василий Данилыч! (Подает руку.) Откуда?

С пристани. (Садится.)

Встречали кого-нибудь?

Встречал, да не встретил. Я вчера от Сергея Сергеича Паратова телеграмму получил. Я у него пароход покупаю.

Не «Ласточку» ли, Василий Данилыч?

Да, «Ласточку». А что?

Резво бегает, сильный пароход.

Да вот обманул Сергей Сергеич, не приехал.

Вы их с «Самолетом» ждали, а они, может, на своем приедут, на «Ласточке».

Василий Данилыч, да вон еще пароход бежит сверху.

Мало ль их по Волге бегает.

Это Сергей Сергеич едут.

Ты думаешь?

Да похоже, что они-с... Кожухи-то на «Ласточке» больно приметны.

Разберешь ты кожухи за семь верст!

За десять разобрать можно-с... Да и ходко идет, сейчас видно, что с хозяином.

А далеко?

Из-за острова вышел. Так и выстилает, так и выстилает.

Ты говоришь, выстилает?

Выстилает. Страсть! Шибче «Самолета» бежит, так и меряет.

Они едут-с.

(Ивану). Так ты скажи, как приставать станут.

Слушаю-с... Чай, из пушки выпалят.

Беспременно.

Из какой пушки?

У них тут свои баржи серёд Волги на якоре.

Знаю.

Так на барже пушка есть. Когда Сергея Сергеича встречают или провожают, так всегда палят. (Взглянув в сторону за кофейную.) Вон и коляска за ними едет-с, извозчицкая, Чиркова-с! Видно, дали знать Чиркову, что приедут. Сам хозяин, Чирков, на козлах. — Это за ними-с.

Да почем ты знаешь, что за ними?

Четыре иноходца в ряд, помилуйте, за ними. Для кого же Чирков такую четверню сберет! Ведь это ужасти смотреть... как львы... все четыре на трензелях! А сбруя-то, сбруя-то! — За ними-с.

И цыган с Чирковым на козлах сидит, в парад-ком казакине, ремнем перетянут так, что, того и гляди, переломится.

Это за ними-с. Некому больше на такой четверке ездить. Они-с.

С шиком живет Паратов.

Уж чего другого, а шику довольно.

Дешево пароход-то покупаете?

Дешево, Мокий Парменыч.

Да, разумеется; а то, что за расчет покупать. Зачем он продает?

Знать, выгоды не находит.

Конечно, где ж ему! Не барское это дело. Вот вы выгоду найдете, особенно коли дешево-то купите.

Нам кстати: у нас на низу грузу много.

Не деньги ль понадобились? Он ведь мотоват.

Его дело. Деньги у нас готовы.

Да, с деньгами можно дела делать, можно. (С улыбкой.) Хорошо тому, Василий Данилыч, у кого денег-то много.

Дурное ли дело! Вы сами, Мокий Парменыч, это лучше всякого знаете.

Знаю, Василий Данилыч, знаю.

Не выпьем ли холодненького, Мокий Парменыч?

Что вы, утром-то! Я еще не завтракал.

Ничего-с. Мне один англичанин — он директор на фабрике — говорил, что от насморка хорошо шампанское натощак пить. А я вчера простудился немного.

Каким образом? Такое тепло стоит.

Да все им же и простудился-то: холодно очень подали.

Нет, что хорошего; люди посмотрят, скажут: ни свет ни заря — шампанское пьют.

А чтоб люди чего дурного не сказали, так мы станем чай пить.

Ну, чай — другое дело.

(Гавриле). Гаврило, дай-ка нам чайку моего, понимаешь?.. Моего!

Слушаю-с. (Уходит.)

Вы разве особенный какой пьете?

Да все то же шампанское, только в чайники он разольет и стаканы с блюдечками подаст.

Остроумно.

Нужда-то всему научит, Мокий Парменыч.

Едете в Париж-то на выставку?

Вот куплю пароход да отправлю его вниз за грузом и поеду.

И я на-днях, уж меня ждут.
Гаврило приносит на подносе два чайника с шампанским и два стакана.

(наливая). Слышали новость, Мокий Парменыч? Лариса Дмитриевна замуж выходит.

Как замуж? Что вы! За кого?

За Карандышева.

Что за вздор такой! Вот фантазия! Ну что такое Карандышев! Не пара ведь он ей, Василий Данилыч.

Какая уж пара! Да что ж делать-то, где взять женихов-то? Ведь она бесприданница.

Бесприданницы-то и находят женихов хороших.

Не то время. Прежде женихов-то много было, так и на бесприданниц хватало; а теперь женихов-то в самый обрез: сколько приданых, столько и женихов, лишних нет — бесприданницам-то и недостает. Разве бы Харита Игнатьевна отдала за Карандышева, кабы лучше были?

Бойкая женщина.

Она, должно быть, не русская.

Отчего?

Уж очень проворна.

Как это она оплошала? Огудаловы все-таки фамилия порядочная; и вдруг за какого-то Карандышева!.. Да с ее-то ловкостью... всегда полон дом холостых!..

Ездить-то к ней все ездят, потому что весело очень: барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поет, обращение свободное, оно и тянет. Ну, а жениться-то надо подумавши.

Ведь выдала же она двух.

Выдать-то выдала, да надо их спросить, сладко ли им жить-то. Старшую увез какой-то горец, кавказский князек. Вот потеха-то была! Как увидал, затрясся, заплакал даже — так две недели и стоял подле нее, за кинжал держался да глазами сверкал, чтоб не подходил никто. Женился и уехал, да, говорят, не довез до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности. Другая тоже за какого-то иностранца вышла, а он после оказался совсем не иностранец, а шулер.

Огудалова разочла не глупо: состояние небольшое, давать приданое не из чего, так она живет открыто, всех принимает.

Любит и сама пожить весело. А средства у нее так невелики, что даже и на такую жизнь недостает...

Где ж она берет?

Женихи платятся. Как кому понравилась дочка, так и раскошеливайся. Потом на приданое возьмет с жениха, а приданого не спрашивай.

Ну, думаю, не одни женихи платятся, а и вам, например, частое посещение этого семейства недешево обходится.

Не разорюсь, Мокий Парменыч. Что ж делать! За удовольствия платить надо, они даром не достаются, а бывать у них в доме — большое удовольствие.

Действительно удовольствие — это вы правду говорите.

А сами почти никогда не бываете.

Да неловко; много у них всякого сброду бывает; потом встречаются, кланяются, разговаривать лезут. Вот, например, Карандышев, — ну что за знакомство для меня!

Да, у них в доме на базар похоже.

Ну, что хорошего! Тот лезет к Ларисе Дмитриевне с комплиментами, другой с нежностями, так и жужжат, не дают с ней слово сказать. Приятно с ней одной почаще видеться, без помехи.

Жениться надо.

Жениться! Не всякому можно, да не всякий и захочет; вот я, например, женатый.

Так уж нечего делать. Хорош виноград, да зелен, Мокий Парменыч.

Вы думаете?

Видимое дело. Не таких правил люди: мало ль случаев-то было, да вот не польстились, хоть за Карандышева, да замуж.

Да, не скучно будет, прогулка приятная. Какие у вас планы-то, Мокий Парменыч!

Да и у вас этих планов-то не было ли тоже?

Где мне! Я простоват на такие дела. Смелости у меня с женщинами нет: воспитание, знаете, такое, уж очень нравственное, патриархальное получил.

Ну да, толкуйте! У вас шансов больше моего: молодость — великое дело. Да и денег не пожалеете; дешево пароход покупаете, так из барышей-то можно. А ведь, чай, не дешевле «Ласточки» обошлось бы?

Всякому товару цена есть, Мокий Парменыч. Я хоть молод, а не зарвусь, лишнего не передам.

Не ручайтесь! Долго ли с вашими летами влюбиться; а уж тогда какие расчеты!

Нет, как-то я, Мокий Парменыч, в себе этого совсем не замечаю.

Чего?

А вот, что любовью-то называют.

Похвально, хорошим купцом будете. А все-таки вы с ней гораздо ближе, чем другие.

Да в чем моя близость? Лишний стаканчик шампанского потихоньку от матери иногда налью, песенку выучу, романы вожу, которых девушкам читать не дают.

Развращаете, значит, понемножку.

Да мне что! Я ведь насильно не навязываю. Что ж мне об ее нравственности заботиться: я ей не опекун.

Я все удивляюсь, неужели у Ларисы Дмитриевны, кроме Карандышева, совсем женихов не было?

Были, да ведь она простовата.

Как простовата? То есть глупа?

Не глупа, а хитрости нет, не в матушку. У той все хитрость да лесть, а эта вдруг, ни с того ни с сего, и скажет, что не надо.

То есть правду?

Да, правду; а бесприданницам так нельзя. К кому расположена, нисколько этого не скрывает. Вот Сергей Сергеич Паратов в прошлом году появился, наглядеться на него не могла; а он месяца два поездил, женихов всех отбил, да и след его простыл, исчез, неизвестно куда.

Что ж с ним сделалось?

Кто его знает; ведь он мудреный какой-то. А уж как она его любила, чуть не умерла с горя. Какая чувствительная! (Смеется.) Бросилась за ним догонять, уж мать со второй станции воротила.

А после Паратова были женихи?

Набегали двое: старик какой-то с подагрой да разбогатевший управляющий какого-то князя, вечно пьяный. Уж Ларисе и не до них, а любезничать надо было, маменька приказывает.

Однако положение ее незавидное.

Да, смешно даже. У ней иногда слезёнки на глазах, видно, поплакать задумала, а маменька улыбаться велит. Потом вдруг проявился этот кассир... Вот бросал деньгами-то, так и засыпал Хариту Игнатьевну. Отбил всех, да недолго покуражился: у них в доме его и арестовали. Скандалище здоровый! (Смеется.) С месяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя. Тут уж Лариса наотрез матери объявила: «Довольно, — говорит, — с нас сраму-то: за первого пойду, кто посватается, богат ли, беден ли — разбирать не буду». А Карандышев и тут как тут с предложением.

Откуда взялся этот Карандышев?

Он давно у них в доме вертится, года три. Гнать не гнали, а и почету большого не было. Когда перемежка случалась, никого из богатых женихов в виду не было, так и его придерживали, слегка приглашивали, чтоб не совсем пусто было в доме. А как, бывало, набежит какой-нибудь богатенький, так просто жалость было смотреть на Карандышева: и не говорят с ним, и не смотрят на него. А он-то, в углу сидя, разные роли разыгрывает, дикие взгляды бросает, отчаянным прикидывается. Раз застрелиться хотел, да не вышло ничего, только насмешил всех. А то вот потеха-то: был у них как-то, еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником, взял в руки топор и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея Сергеича.

И что же?

Топор отняли и переодеться велели; а то, мол, пошел вон!

Значит, он за постоянство награжден. Рад, я думаю.

Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, — так и Огудаловым хотелось, — а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что, того и гляди, наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял: прежде и не слыхать его было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».

Как мужик русский: мало радости, что пьян, надо поломаться, чтоб все видели; поломается, поколотят его раза два, ну, он и доволен, и идет спать.

Да, кажется, и Карандышеву не миновать.

Бедная девушка! как она страдает, на него глядя, я думаю.

Квартиру свою вздумал отделывать, — вот чудит-то. В кабинете ковер грошевый на стену прибил, кинжалов, пистолетов тульских навешал: уж диви бы охотник, а то и ружья-то никогда в руки не брал. Тащит к себе, показывает; надо хвалить, а то обидишь: человек самолюбивый, завистливый. Лошадь из деревни выписал, клячу какую-то разношерстную, кучер маленький, а кафтан на нем с большого. И возит на этом верблюде-то Ларису Дмитриевну; сидит так гордо, будто на тысячных рысаках едет. С бульвара выходит, так кричит городовому: «Прикажи подавать мой экипаж!» Ну, и подъезжает этот экипаж с музыкой: все винты, все гайки дребезжат на разные голоса, а рессоры-то трепещутся, как живые.

Жаль бедную Ларису Дмитриевну! Жаль.

Что вы очень жалостливы стали?

Да разве вы не видите, что эта женщина создана для роскоши? Дорогой бриллиант дорогой и оправы требует.

И хорошего ювелира.

Совершенную правду вы сказали. Ювелир — не простой мастеровой: он должен быть художником. В нищенской обстановке, да еще за дураком мужем, она или погибнет, или опошлится.

А я так думаю, что бросит она его скорехонько. Теперь еще она, как убитая; а вот оправится да поглядит на мужа попристальнее, каков он... (Тихо.) Вот они, легки на помине-то.

(подходя к столу). Здравствуйте, господа!

Харита Игнатьевна, присядьте, милости просим! (Подвигает стул.)

Пожалуй, чашку выпью.

Иван, подай чашку да прибавь кипяточку!

Что за странная фантазия пить чай в это время? Удивляюсь.

Жажда, Юлий Капитоныч, а что пить не знаю. Посоветуйте — буду очень благодарен.

(смотрит на часы). Теперь полдень, можно выпить рюмочку водки, съесть котлетку, выпить стаканчик вина хорошего. Я всегда так завтракаю.

(Огудаловой). Вот жизнь-то, Харита Игнатьевна, позавидуешь. (Карандышеву.) Пожил бы, кажется, хоть денек на вашем месте. Водочки да винца! Нам так нельзя-с, пожалуй, разум потеряешь. Вам можно все: вы капиталу не проживете, потому его нет, а уж мы такие горькие зародились на свете, у нас дела очень велики; так нам разума-то терять и нельзя.

Пожалуйте, Харита Игнатьевна! (Наливает и подает чашку.) Я и чай-то холодный пью, чтобы люди не сказали, что я горячие напитки употребляю.

Чай-то холодный, только, Вася, ты мне крепко налил.

Ничего-с. Выкушайте, сделайте одолжение! На воздухе не вредно.

(Ивану). Приходи ко мне сегодня служить за обедом!

Слушаю-с, Юлий Капитоныч.

Ты, братец, почище оденься!

Известное дело — фрак; нешто не понимаем-с!

Василий Данилыч, вот что: приезжайте-ка вы ко мне обедать сегодня!

Покорно благодарю. Мне тоже во фраке прикажете?

Как вам угодно: не стесняйтесь. Однако дамы будут.

(кланяясь). Слушаю-с. Надеюсь не уронить себя.

(переходит к Кнурову). Мокий Парменыч, не угодно ли вам будет сегодня отобедать у меня?

(с удивлением оглядывает его). У вас?

Мокий Парменыч, это все равно, что у нас, — этот обед для Ларисы.

Да, так это вы приглашаете? Хорошо, я приеду.

Так уж я буду надеяться.

Уж я сказал, что приеду. (Читает газету.)

Юлий Капитоныч — мой будущий зять: я выдаю за него Ларису.

(продолжая читать). Это ваше дело.

Да-с, Мокий Парменыч, я рискнул. Я и вообще всегда был выше предрассудков.
Кнуров закрывается газетой.

(Огудаловой). Мокий Парменыч строг.

(отходя от Кнурова к Вожеватову). Я желаю, чтоб Ларису Дмитриевну окружали только избранные люди.

Значит, и я к избранному обществу принадлежу? Благодарю, не ожидал. (Гавриле.) Гаврило, сколько с меня за чай?

Две порции изволили спрашивать?

Да, две порции.

Так уж сами знаете, Василий Данилыч, не в первый раз... Тринадцать рублей-с.

То-то, я думал, что подешевле стало.

С чего дешевле-то быть! Курсы, пошлина, помилуйте!

Да ведь я не спорю с тобой: что ты пристаешь! Получай деньги и отстань! (Отдает деньги.)

За что же так дорого? Я не понимаю.

Кому дорого, а кому нет. Вы такого чая не кушаете.

(Карандышеву). Перестаньте вы, не мешайтесь не в свое дело!

Василий Данилыч, «Ласточка» подходит.

Мокий Парменыч, «Ласточка» подходит; не угодно ли взглянуть? Мы вниз не пойдем, с горы посмотрим.

Пойдемте. Любопытно. (Встает.)

Вася, я доеду на твоей лошади.

Поезжайте, только пришлите поскорей! (Подходит к Ларисе и говорит с ней тихо.)

(подходит к Кнурову). Мокий Парменыч, затеяли мы свадьбу, так не поверите, сколько хлопот.

Да.

И вдруг такие расходы, которых никак нельзя было ожидать... Вот завтра рожденье Ларисы, хотелось бы что-нибудь подарить.

Хорошо; я к вам заеду.

(Вожеватову). До свиданья, Вася!

Я сейчас все за Волгу смотрела: как там хорошо, на той стороне! Поедемте поскорей в деревню!

Вы за Волгу смотрели? А что с вами Вожеватов говорил?

Ничего, так, — пустяки какие-то. Меня так и манит за Волгу, в лес... (Задумчиво.) Уедемте, уедемте отсюда!

Однако это странно! Об чем он мог с вами разговаривать?

Ах, да об чем бы он ни говорил, — что вам за дело!

Называете его Васей. Что за фамильярность с молодым человеком!

Мы с малолетства знакомы; еще маленькие играли вместе — ну, я и привыкла.

Вам надо старые привычки бросить. Что за короткость с пустым, глупым мальчиком! Нельзя же терпеть того, что у вас до сих пор было.

(обидясь). У нас ничего дурного не было.

Был цыганский табор-с — вот что было.
Лариса утирает слезы. Чем же вы обиделись, помилуйте!

Что ж, может быть, и цыганский табор; только в нем было, по крайней мере, весело. Сумеете ли вы дать мне что-нибудь лучше этого табора?

Уж конечно.

Зачем вы постоянно попрекаете меня этим табором? Разве мне самой такая жизнь нравилась? Мне было приказано, так нужно было маменьке; значит, волей или неволей, я должна была вести такую жизнь. Колоть беспрестанно мне глаза цыганской жизнью или глупо, или безжалостно. Если б я не искала тишины, уединения, не захотела бежать от людей — разве бы я пошла за вас? Так умейте это понять и не приписывайте моего выбора своим достоинствам, я их еще не вижу. Я еще только хочу полюбить вас; меня манит скромная семейная жизнь, она мне кажется каким-то раем. Вы видите, я стою на распутье; поддержите меня, мне нужно ободрение, сочувствие; отнеситесь ко мне нежно, с лаской! Ловите эти минуты, не пропустите их!

Лариса Дмитриевна, я совсем не хотел вас обидеть, это я сказал так...

Что значит «так»? То есть не подумавши? Вы не понимаете, что в ваших словах обида, так, что ли?

Конечно, я без умыслу.

Так это еще хуже. Надо думать, о чем говоришь. Болтайте с другими, если вам нравится, а со мной говорите осторожнее! Разве вы не видите, что положение мое очень серьезно! Каждое слово, которое я сама говорю и которое я слышу, я чувствую. Я сделалась очень чутка и впечатлительна.

В таком случае я прошу извинить меня.

Да бог с вами, только вперед будьте осторожнее! (Задумчиво.) Цыганский табор... Да, это, пожалуй, правда... но в этом таборе были и хорошие, и благородные люди.

Кто же эти благородные люди? Уж не Сергей ли Сергеич Паратов?

Нет, я прошу вас, вы не говорите о нем!

Да почему же-с?

Вы его не знаете, да хоть бы и знали, так... извините, не вам о нем судить.

Об людях судят по поступкам. Разве он хорошо поступил с вами?

Это уж мое дело. Если я боюсь и не смею осуждать его, так не позволю и вам.

Лариса Дмитриевна, скажите мне, только, прошу вас, говорите откровенно!

Что вам угодно?

Ну чем я хуже Паратова?

Ах, нет, оставьте!

Позвольте, отчего же?

Не надо! не надо! Что за сравнения!

А мне бы интересно было слышать от вас.

Не спрашивайте, не нужно!

Да почему же?

Потому что сравнение не будет в вашу пользу. Сами по себе вы что-нибудь значите, вы хороший, честный человек; но от сравнения с Сергеем Сергеичем вы теряете все.

Ведь это только слова: нужны доказательства. Вы разберите нас хорошенько!

С кем вы равняетесь! Возможно ли такое ослепление! Сергей Сергеич... это идеал мужчины. Вы понимаете, что такое идеал? Быть может, я ошибаюсь, я еще молода, не знаю людей; но это мнение изменить во мне нельзя, оно умрет со мной.

Не понимаю-с, не понимаю, что в нем особенного; ничего, ничего не вижу. Смелость какая-то, дерзость... Да это всякий может, если захочет.

Да вы знаете, какая это смелость?

Да какая ж такая, что тут необыкновенного? Стоит только напустить на себя.

А вот какая, я вам расскажу один случай. Проезжал здесь один кавказский офицер, знакомый Сергея Сергеича, отличный стрелок; были они у нас. Сергей Сергеич и говорит: «Я слышал, вы хорошо стреляете». — «Да, недурно», — говорит офицер. Сергей Сергеич дает ему пистолет, ставит себе стакан на голову и отходит в другую комнату, шагов на двенадцать. «Стреляйте», — говорит.

И он стрелял?

Стрелял и, разумеется, сшиб стакан, но только побледнел немного. Сергей Сергеич говорит: «Вы прекрасно стреляете, но вы побледнели, стреляя в мужчину и человека вам не близкого. Смотрите, я буду стрелять в девушку, которая для меня дороже всего на свете, и не побледнею». Дает мне держать какую-то монету, равнодушно, с улыбкой, стреляет на таком же расстоянии и выбивает ее.

И вы послушали его?

Да разве можно его не послушать?

Разве уж вы были так уверены в нем?

Что вы! Да разве можно быть в нем неуверенной?

Сердца нет, оттого он так и смел.

Нет, и сердце есть. Я сама видела, как он помогал бедным, как отдавал все деньги, которые были с ним.

Ну, положим, Паратов имеет какие-нибудь достоинства, по крайней мере, в глазах ваших; а что такое этот купчик Вожеватов, этот ваш Вася?

Вы не ревновать ли? Нет, уж вы эти глупости оставьте! Это пошло, я не переношу этого, я вам заранее говорю. Не бойтесь, я не люблю и не полюблю никого.

А если б явился Паратов?

Разумеется, если б явился Сергей Сергеич и был свободен, так довольно одного его взгляда... Успокойтесь, он не явился, а теперь хоть и явится, так уж поздно... Вероятно, мы никогда и не увидимся более.
На Волге пушечный выстрел. Что это?

Какой-нибудь купец-самодур слезает с своей баржи, так в честь его салютуют.

Ах, как я испугалась!

Чего, помилуйте?

У меня нервы расстроены. Я сейчас с этой скамейки вниз смотрела, и у меня закружилась голова. Тут можно очень ушибиться?

Ушибиться! Тут верная смерть: внизу мощено камнем. Да, впрочем, тут так высоко, что умрешь прежде, чем долетишь до земли.

Пойдемте домой, пора!

Да и мне нужно, у меня ведь обед.

(подойдя к решетке). Подождите немного. (Смотрит вниз.) Ай, ай! держите меня!

(берет Ларису за руку). Пойдемте, что за ребячество! (Уходят.)

Пушка! Барин приехал, барин приехал, Сергей Сергеич.

Я говорил, что он. Уж я знаю: видно сокола по полету.

Коляска пустая в гору едет, значит господа пешком идут. Да вот они! (Убегает в кофейную.)

Милости просим. Чем только их попотчевать-то, не сообразишь.

(Ивану). Да что ты! Я с воды, на Волге-то не пыльно.

Все-таки, сударь, нельзя же... порядок требует. Целый год-то вас не видали, да чтобы... с приездом, сударь.

Ну, хорошо, спасибо! На! (Дает ему рублевую бумажку.)

Покорнейше благодарим-с. (Отходит.)

Так вы меня, Василий Данилыч, с «Самолетом» ждали?

Да ведь я не знал, что вы на своей «Ласточке» прилетите; я думал, что она с баржами идет.

Нет, я баржи продал. Я думал нынче рано утром приехать, мне хотелось обогнать «Самолет»; да трус машинист. Кричу кочегарам: «Шуруй!», а он у них дрова отнимает. Вылез из своей мурьи: «Если вы, — говорит, — хоть полено еще подкинете, я за борт выброшусь». Боялся, что котел не выдержит, цифры мне какие-то на бумажке выводил, давление рассчитывал. Иностранец, голландец он, душа коротка; у них арифметика вместо души-то. А я, господа, и позабыл познакомить вас с моим другом. Мокий Парменыч, Василий Данилыч! Рекомендую: Робинзон.
Робинзон важно раскланивается и подает руку Кнурову и Вожеватову.

А как их по имени и отчеству?

Так, просто, Робинзон, без имени и отчества.

(Паратову). Серж!

Что тебе?

Полдень, мой друг, я стражду.

А вот погоди, в гостиницу приедем.

(показывая на кофейную). Voilà!

Ну, ступай, чорт с тобой!
Робинзон идет в кофейную. Гаврило, ты этому барину больше одной рюмки не давай; он характера непокойного.

(пожимая плечами). Серж! (Уходит в кофейную. Гаврило за ним.)

Это, господа, провинциальный актер, Счастливцев Аркадий.

Почему же он Робинзон?

А вот почему: ехал он на каком-то пароходе, уж не знаю, с другом своим, с купеческим сыном Непутевым; разумеется, оба пьяные до последней возможности. Творили они, что только им в голову придет, публика все терпела. Наконец, в довершение безобразия, придумали драматическое представление: разделись, разрезали подушку, вывалялись в пуху и начали изображать диких; тут уж капитан, по требованию пассажиров, и высадил их на пустой остров. Бежим мы мимо этого острова, гляжу, кто-то взывает, поднявши руки кверху. Я сейчас «стоп», сажусь сам в шлюпку и обретаю артиста Счастливцева. Взял его на пароход, одел с ног до головы в свое платье, благо у меня много лишнего. Господа, я имею слабость к артистам... Вот почему он Робинзон.

А Непутевый на острове остался?

Да на что он мне; пусть проветрится. Сами посудите, господа, ведь в дороге скука смертная, всякому-товарищу рад.

Еще бы, конечно.

Это такое счастье, такое счастье! Вот находка-то золотая!

Одно только неприятно, пьянством одолеет.

Нет, со мной, господа, нельзя: я строг на этот счет. Денег у него нет, без моего разрешения давать не велено, а у меня как попросит, так я ему в руки французские разговоры — на счастье нашлись у меня; изволь прежде страницу выучить, без того не дам. Ну, и учит, сидит. Как старается!

Эко вам счастье, Сергей Сергеич! Кажется, ничего б не пожалел за такого человека, а нет как нет. Он хороший актер?

Ну, нет, какой хороший! Он все амплуа прошел и в суфлерах был; а теперь в оперетках играет. Ничего, так себе, смешит.

Значит, веселый?

Потешный господин.

И пошутить с ним можно?

Ничего, он не обидчив. Вот отводите свою душу, могу его вам дня на два, на три предоставить.

Очень благодарен. Коли придет по нраву, так не останется в накладе.

Как это вам, Сергей Сергеич, не жаль «Ласточку» продавать?

Приданое хорошее.

Но достается оно мне не дешево: я должен проститься с моей свободой, с моей веселой жизнью; поэтому надо постараться как можно повеселей провести последние дни.

Будем стараться, Сергей Сергеич, будем стараться.

Отец моей невесты важный чиновный господин; старик строгий: он слышать не может о цыганах, о кутежах и о прочем; даже не любит, кто много курит табаку. Тут уж надевай фрак и parlez français! Вот я теперь и практикуюсь с Робинзоном. Только он, для важности, что ли, уж не знаю, зовет меня «ля-Серж», а не просто «Серж». Умора!

(Робинзону). Que faites-vous là? Venez!

(с важностью). Comment?

Что за прелесть! Каков тон, господа! (Робинзону.) Оставь ты эту вашу скверную привычку бросать порядочное общество для трактира!

Да, это за ними водится.

Ля-Серж, ты уж успел... Очень нужно было.

Да, извини, я твой псевдоним раскрыл.

Мы, Робинзон, тебя не выдадим, ты у нас так за англичанина и пойдешь.

Как, сразу на «ты»? Мы с вами брудершафт не пили.

Это все равно... Что за церемонии!

Но я фамильярности не терплю и не позволю всякому...

Да я не всякий.

А кто же вы?

Купец.

Богатый?

Богатый.

И тароватый?

И тароватый.

Вот это в моем вкусе. (Подает руку Вожеватову.) Очень приятно! Вот теперь я могу тебе позволить обращаться со мной запросто.

Значит, приятели: два тела — одна душа.

И один карман. Имя-отчество? То есть одно имя, отчество не надо.

Василий Данилыч.

Так вот, Вася, для первого знакомства заплати за меня!

Гаврило, запиши! Сергей Сергеич, мы нынче вечером прогулочку сочиним за Волгу. На одном катере цыгане, на другом мы; приедем, усядемся на коврике, жженочку сварим.

А у меня, Сергей Сергеич, два ананасика давно вас дожидаются; надо их нарушить для вашего приезда.

(Гавриле). Хорошо, срежь! (Вожеватову.) Делайте, господа, со мной, что хотите!

Да уж я, Василий Данилыч, все заготовлю, что требуется; у меня и кастрюлечка серебряная водится для таких оказий; уж я и своих людей с вами отпущу.

Ну, ладно. Чтобы к шести часам все было готово; коли что лишнее припасешь, взыску не будет; а за недостачу ответишь.

Понимаем-с.

А назад поедем, на катерах разноцветные фонарики зажжем.

Давно ли я его знаю, а уж полюбил, господа. Вот чудо-то!

Главное, чтоб весело. Я прощаюсь с холостой жизнью, так чтоб была чем ее вспомнить. А откушать сегодня, господа, прошу ко мне.

Эка досада! Ведь нельзя, Сергей Сергеич.

Отозваны мы.

Откажитесь, господа.

Отказаться-то нельзя: Лариса Дмитриевна выходит замуж, так мы у жениха обедаем.

Лариса выходит замуж! (Задумывается.) Что ж... Бог с ней! Это даже лучше... Я немножко виноват перед ней, то есть так виноват, что не должен бы и носу к ним показывать; ну, а теперь она выходит замуж, значит, старые счеты покончены, и я могу опять явиться поцеловать ручки у ней и у тетеньки. Я Хариту Игнатьевну для краткости тетенькой зову. Ведь я было чуть не женился на Ларисе, — вот бы людей-то насмешил! Да, разыграл было дурака. Замуж выходит... Это очень мило с ее стороны; все-таки на душе у меня немного полегче... и дай ей бог здоровья и всякого благополучия! Заеду я к ним, заеду; любопытно, очень любопытно поглядеть на нее.

Уж наверное и вас пригласят.

Само собой, как же можно без меня!

Я очень рад, все-таки будет с кем хоть слово за обедом перемолвить.

Там и потолкуем, как нам веселее время провести, может, и еще что придумаем.

Да, господа, жизнь коротка, говорят философы, так надо уметь ею пользоваться. Nest ce pas, Робинзон?

Вуй, ля-Серж.

Постараемся; скучать не будете: на том стоим. Мы третий катер прихватим, полковую музыку посадим.

До свидания, господа! Я в гостиницу. Марш, Робинзон!
Робинзон (поднимая шляпу).
Да здравствует веселье!
Да здравствует Услад!

Огудалова.
Лариса.
Карандышев.
Паратов.
Кнуров.
Вожеватов.
Робинзон.
Илья-цыган.

Огудаловой.

Лариса, Лариса!

(в дверях). У вас никого нет?

Никого, Мокий Парменыч.

(входит). Ну, и прекрасно.

На чем записать такое счастье! Благодарна, Мокий Парменыч, очень благодарна, что удостоили. Я так рада, растерялась, право... не знаю, где и посадить вас.

Все равно, сяду где-нибудь. (Садится.)

А Ларису извините, она переодевается. Да ведь можно ее поторопить.

Нет, зачем беспокоить!

Как это вы вздумали?

Брожу ведь я много пешком перед обедом-то, ну, вот и зашел.

Будьте уверены, Мокий Парменыч, что мы за особенное счастье поставляем ваш визит; ни с чем этого сравнить нельзя.

Так выдаете замуж Ларису Дмитриевну?

Да, замуж, Мокий Парменыч.

Нашелся жених, который берет без денег?

Без денег, Мокий Парменыч, где ж нам взять денег-то.

Что ж он, средства имеет большие, жених-то ваш?

Какие средства! Самые ограниченные.

Да... А как вы полагаете, хорошо вы поступили, что отдаете Ларису Дмитриевну за человека бедного?

Не знаю, Мокий Парменыч. Я тут ни при чем, ее воля была.

Ну, а этот молодой человек, как, по-вашему: хорошо поступает?

Что ж, я нахожу, что это похвально с его стороны.

Ничего тут нет похвального, напротив, это непохвально. Пожалуй, с своей точки зрения, он не глуп. Что он такое, кто его знал, кто на него обращал внимание! А теперь весь город заговорит про него, он влезает в лучшее общество, он позволяет себе приглашать меня на обед, например... Но вот что глупо: он не подумал или не захотел подумать, как и чем ему жить с такой женой. Вот об чем поговорить нам с вами следует.

Сделайте одолжение, Мокий Парменыч!

Как вы думаете о вашей дочери, что она такое?

Да уж я не знаю, что и говорить; мне одно осталось: слушать вас.

Ведь в Ларисе Дмитриевне земного, этого житейского, нет. Ну, понимаете, тривиального, что нужно для бедной семейной жизни.

Ничего нет, ничего.

Ведь это эфир.

Эфир, Мокий Парменыч.

Она создана для блеску.

Для блеску, Мокий Парменыч.

Ну, а может ли ваш Карандышев доставить ей этот блеск?

Нет, где же!

Бедной полумещанской жизни она не вынесет. Что ж остается ей? Зачахнуть, а потом, как водится, — чахотка.

Ах, что вы, что вы! Сохрани бог!

Хорошо, если она догадается поскорее бросить мужа и вернуться к вам.

Опять беда, Мокий Парменыч: чем нам жить с дочерью!

Ну, эта беда поправимая. Теплое участие сильного, богатого человека...

Хорошо, как найдется это участие.

Надо постараться приобресть. В таких случаях доброго друга, солидного, прочного иметь необходимо.

Уж как необходимо-то.

Вы можете мне сказать, что она еще и замуж-то не вышла, что еще очень далеко то время, когда она может разойтись с мужем. Да, пожалуй, может быть, что и очень далеко, а ведь может быть, что и очень близко. Так лучше предупредить вас, чтобы вы еще не сделали какой-нибудь ошибки, чтоб знали, что я для Ларисы Дмитриевны ничего не пожалею. Что вы улыбаетесь?

Я очень рада, Мокий Парменыч, что вы так расположены к нам.

Вы, может быть, думаете, что такие предложения не бывают бескорыстны?

Ах, Мокий Парменыч!

Обижайтесь, если угодно, прогоните меня.

(конфузясь). Ах, Мокий Парменыч!

Найдите таких людей, которые посулят вам десятки тысяч даром, да тогда и браните меня. Не трудитесь напрасно искать, не найдете. Но я увлекся в сторону, я пришел не для этих разговоров. Что это у вас за коробочка?

Это я, Мокий Парменыч, хотела дочери подарок сделать.

(рассматривая вещи). Да...

Да дорого, не по карману.

(отдает коробочку). Ну, это пустяки; есть дело поважнее. Вам нужно сделать для Ларисы Дмитриевны хороший гардероб, то есть мало сказать хороший — очень хороший. Подвенечное платье, ну, и все там, что следует.

Да, да, Мокий Парменыч.

Обидно будет видеть, если ее оденут кой-как. Так вы закажите все это в лучшем магазине, да не рассчитывайте, не копейничайте! А счеты пришлите ко мне, я заплачу.

Право, даже уж и слов-то не подберешь, как благодарить вас!

Вот зачем собственно я зашел к вам. (Встает.)

А все-таки мне завтра хотелось бы дочери сюрприз сделать. Сердце матери, знаете...

(берет коробочку). Ну, что там такое? Что это стоит?

Оцените, Мокий Парменыч!

Что тут ценить! Пустое дело! Триста рублей это стоит. (Достает из бумажника деньги и отдает Огудаловой.) До свиданья! Я пойду еще побродить, я нынче на хороший обед рассчитываю. За обедом увидимся. (Идет к двери.)

Очень, очень вам благодарна за все, Мокий Парменыч, за все!

(ставит корзинку на столик и рассматривает вещи в коробочке). Это Вася-то подарил? Недурно. Какой милый!

«Недурно». Это очень дорогие вещи. Будто ты и не рада?

Никакой особенной радости не чувствую.

Ты поблагодари Васю, так шепни ему на ухо: «благодарю, мол». И Кнурову тоже.

А Кнурову за что?

Уж так надо, я знаю, за что.

Ах, мама, все-то у тебя секреты да хитрости.

Ну, ну, хитрости! Без хитрости на свете не проживешь.

В Заболотье!

Ай, в лес ведь это. Что ему вздумалось такую даль?

Там кандидатов меньше: наверное выберут.

Что ж, ничего, и там люди живут.

Мне хоть бы в лес, да только поскорей отсюда вырваться.

Да оно и хорошо в захолустье пожить, там и твой Карандышев мил покажется; пожалуй, первым человеком в уезде будет; вот помаленьку и привыкнешь к нему.

Да он и здесь хорош, я в нем ничего не замечаю дурного.

Ну, что уж! Такие ль хорошие-то бывают!

Конечно, есть и лучше, я сама это очень хорошо знаю.

Есть, да не про нашу честь.

Теперь для меня и этот хорош. Да что толковать, дело решеное.

Я ведь только радуюсь, что он тебе нравится. Слава богу. Осуждать его перед тобой я не стану; а и притворяться-то нам друг перед другом нечего — ты сама не слепая.

Я ослепла, я все чувства потеряла, да и рада. Давно уж точно во сне все вижу, что кругом меня происходит. Нет, уехать надо, вырваться отсюда. Я стану приставать к Юлию Капитонычу. Скоро и лето пройдет, а я хочу гулять по лесам, собирать ягоды, грибы...

Вот для чего ты корзиночку-то приготовила! Понимаю теперь. Ты уж и шляпу соломенную с широкими полями заведи, вот и будешь пастушкой.

И шляпу заведу. (Запевает.)
Не искушай меня без нужды.
Там спокойствие, тишина.

А вот сентябрь настанет, так не очень тихо будет, ветер-то загудит в окна.

Ну, что ж такое.

Волки завоют на разные голоса.

Все-таки лучше, чем здесь. Я по крайней мере душой отдохну.

Да разве я тебя отговариваю? Поезжай, сделай милость, отдыхай душой! Только знай, что Заболотье не Италия. Это я обязана тебе сказать; а то, как ты разочаруешься, так меня же будешь винить, что я тебя не предупредила.

Благодарю тебя. Но пусть там и дико, и глухо, и холодно; для меня после той жизни, которую я здесь испытала, всякий тихий уголок покажется раем. Что это Юлий Капитоныч медлит, я не понимаю.

До деревни ль ему! Ему покрасоваться хочется. Да и не удивительно: из ничего, да в люди попал.
Лариса (напевает).
Не искушай меня без нужды.
Экая досада, не налажу никак... (Взглянув в окно.) Илья, Илья! Зайди на минутку. Наберу с собой в деревню романсов и буду играть да петь от скуки.

С праздником! Дай бог здорово да счастливо! (Кладет фуражку на стул у двери.)

Илья, наладь мне: «Не искушай меня без нужды!» Все обиваюсь. (Подает гитару.)

Сейчас, барышня. (Берет гитару и подстраивает.) Хороша песня; она в три голоса хороша, тенор надо: второе колено делает... Больно хорошо. А у нас беда, ах, беда!

Какая беда?

Антон у нас есть, тенором поет.

Знаю, знаю.

Один тенор и есть, а то все басы. Какие басы, какие басы! А тенор один Антон.

Так что ж?

Не годится в хор, — хоть брось.

Нездоров?

Нет, здоров, совсем невредимый.

Что же с ним?

Пополам перегнуло набок, совсем углом; так глаголем и ходит, другая неделя. Ах, беда! Теперь в хоре всякий лишний человек дорого стоит; а без тенора как быть! К дохтору ходил, дохтор и говорит: «Через неделю, через две отпустит, опять прямой будешь». А нам теперь его надо.

Да ты пой.

Сейчас, барышня. Секунда фальшивит. Вот беда, вот беда! В хоре надо браво стоять, а его набок перегнуло.

От чего это с ним?

От глупости.

От какой глупости?

Такая есть глупость в нас. Говорил: «Наблюдай, Антон, эту осторожность!» А он не понимает.

Да и мы не понимаем.

Ну, не вам будь сказано, гулял, так гулял, так гулял. Я говорю: «Антон, наблюдай эту осторожность!» А он не понимает. Ах, беда, ах, беда! Теперь сто рублей человек стоит, вот какое дело у нас; такого барина ждем. А Антона набок свело. Какой прямой цыган был, а теперь кривой. (Запевает басом.) «Не искушай...»

Какой барин?

Такой барин, ждем не дождемся: год ждали — вот какой барин! (Уходит.)

Кто же бы это приехал? Должно быть, богатый и, вероятно, Лариса, холостой, коли цыгане так ему обрадовались. Видно, уж так у цыган и живет. Ах, Лариса, не прозевали ли мы жениха? Куда торопиться-то было?

Ах, мама, мало, что ли, я страдала? Нет, довольно унижаться.

Экое страшное слово сказала: «унижаться»! Испугать, что ли, меня вздумала? Мы люди бедные, нам унижаться-то всю жизнь. Так уж лучше унижаться смолоду, чтоб потом пожить по-человечески.

Нет, не могу; тяжело, невыносимо тяжело.

А легко-то ничего не добудешь, всю жизнь и останешься ничем.

Опять притворяться, опять лгать!

И притворяйся, и лги! Счастье не пойдет за тобой, если сама от него бегаешь.

Юлий Капитоныч, Лариса у нас в деревню собралась, вон и корзинку для грибов приготовила!

Да, сделайте для меня эту милость, поедемте поскорей!

Я вас не понимаю; куда вы торопитесь, зачем?

Мне так хочется бежать отсюда.

(запальчиво). От кого бежать? Кто вас гонит? Или вы стыдитесь за меня, что ли?

(холодно). Нет, я за вас не стыжусь. Не знаю, что дальше будет, а пока вы мне еще повода не подали.

Так зачем бежать, зачем скрываться от людей! Дайте мне время устроиться, опомниться, притти в себя! Я рад, я счастлив... дайте мне возможность почувствовать всю приятность моего положения!

Повеличаться.

Да, повеличаться, я не скрываю. Я много, очень много перенес уколов для своего самолюбия, моя гордость не раз была оскорблена; теперь я хочу и вправе погордиться и повеличаться.

Вы когда же думаете ехать в деревню?

После свадьбы, когда вам угодно, хоть на другой день. Только венчаться — непременно здесь; чтоб не сказали, что мы прячемся, потому что я не жених вам, не пара, а только та соломинка, за которую хватается утопающий.

Да ведь последнее-то почти так, Юлий Капитоныч, вот это правда.

(с сердцем). Так правду эту вы и знайте про себя! (Сквозь слезы.) Пожалейте вы меня хоть сколько-нибудь! Пусть хоть посторонние-то думают, что вы любите меня, что выбор ваш был свободен.

Зачем это?

Как зачем? Разве вы уж совсем не допускаете в человеке самолюбия?

Самолюбие! Вы только о себе. Все себя любят! Когда же меня-то будет любить кто-нибудь? Доведете вы меня до погибели.

Полно, Лариса, что ты?

Мама, я боюсь, я чего-то боюсь. Ну, послушайте: если уж свадьба будет здесь, так, пожалуйста, чтобы поменьше было народу, чтобы как можно тише, скромнее!

Нет, ты не фантазируй! Свадьба — так свадьба; я Огудалова, я нищенства не допущу. Ты у меня заблестишь так, что здесь и не видывали.

Да и я ничего не пожалею.

Ну, я молчу. Я вижу, что я для вас кукла; поиграете вы мной, изломаете и бросите.

Вот и обед сегодня для меня обойдется недешево.

А этот обед ваш я считаю уж совсем лишним — напрасная трата.

Да если б он стоил мне вдвое, втрое, я б не пожалел денег.

Никому он не нужен.

Мне нужен.

Да зачем, Юлий Капитоныч?

Лариса Дмитриевна, три года я терпел унижения, три года я сносил насмешки прямо в лицо от ваших знакомых; надо же и мне, в свою очередь, посмеяться над ними.

Что вы еще придумываете! Ссору, что ли, затеять хотите? Так мы с Ларисой и не поедем.

Ах, пожалуйста, не обижайте никого!

Не обижайте! А меня обижать можно? Да успокойтесь, никакой ссоры не будет, все будет очень мирно. Я предложу за вас тост и поблагодарю вас публично за счастье, которое вы делаете мне своим выбором, за то, что вы отнеслись ко мне не так, как другие, что вы оценили меня и поверили в искренность моих чувств. Вот и все, вот и вся моя месть!

И все это совсем не нужно.

Нет, уж эти фаты одолели меня своим фанфаронством. Ведь не сами они нажили богатство; что ж они им хвастаются! По пятнадцати рублей за порцию чаю бросать!

Все это вы на бедного Васю нападаете.

Да не один Вася, все хороши. Вон посмотрите, что в городе делается, какая радость на лицах! Извозчики все повеселели, скачут по улицам, кричат друг другу: «Барин приехал, барин приехал». Половые в трактирах тоже сияют, выбегают на улицу, из трактира в трактир перекликаются: «Барич приехал, барин приехал». Цыгане с ума сошли, все вдруг галдят, машут руками. У гостиницы съезд, толпа народу. Сейчас к гостинице четыре цыганки разряженные в коляске подъехали, поздравить с приездом. Чудо, что за картина! А барин-то, я слышал, промотался совсем, последний пароходишко продал. Кто приехал? Промотавшийся кутила, развратный человек, и весь город рад. Хороши нравы!

Да кто приехал-то?

Ваш Сергей Сергеич Паратов.

А, так вот кто!

Поедемте в деревню, сейчас поедемте!

Теперь-то и не нужно ехать.

Что ты, Лариса, зачем от него прятаться! Он не разбойник.

Что вы меня не слушаете! Топите вы меня, толкаете в пропасть!

Ты сумасшедшая.

Чего вы боитесь?

Я не за себя боюсь.

За кого же?

За вас.

О, за меня не бойтесь! Я в обиду не дамся. Попробуй он только задеть меня, так увидит.

Нет, что вы! Сохрани вас бог! Это ведь не Вася. Вы поосторожнее с ним, а то жизни не рады будете.

(у окна). Вот, изволите видеть, к вам подъехал; четыре иноходца в ряд и цыган на козлах с кучером. Какую пыль в глаза пускает! Оно, конечно, никому вреда нет, пусть тешится; а в сущности-то и гнусно, и глупо.

(Карандышеву). Пойдемте, пойдемте ко мне в комнату. Мама, прими сюда, пожалуйста, отделайся от его визитов!

(всю сцену ведет в шутливо-серьезном тоне). Тетенька, ручку!

(простирая руки). Ах, Сергей Сергеич! Ах, родной мой!

В объятия желаете заключить? Можно. (Обнимаются и целуются.)

Каким ветром занесло? Проездом, вероятно?

Нарочно сюда, и первый визит к вам, тетенька.

Благодарю. Как поживаете, как дела ваши?

Гневить бога нечего, тетенька, живу весело, а дела не важны.

(поглядев на Паратова). Сергей Сергеич, скажите, мой родной, что это вы тогда так вдруг исчезли?

Неприятную телеграмму получил, тетенька.

Какую?

Управители мои и управляющие свели без меня домок мой в ореховую скорлупку-с. Своими операциями довели было до аукционной продажи мои пароходики и все движимое и недвижимое имение. Так я полетел тогда спасать свои животишки-с.

И, разумеется, все спасли и все устроили.

Никак нет-с; устроил, да не совсем, брешь порядочная осталась. Впрочем, тетенька, духу не теряю и веселого расположения не утратил.

Вижу, что не утратил.

На одном потеряем, на другом выиграем, тетенька; вот наше дело какое.

На чем же вы выиграть хотите? Новые обороты завели?

Не нам, легкомысленным джентльменам, новые обороты заводить! За это в долговое отделение, тетенька. Хочу продать свою волюшку.

Понимаю: выгодно жениться хотите. А во сколько вы цените свою волюшку?

В полмиллиона-с.

Порядочно.

Дешевле, тетенька, нельзя-с, расчету нет, себе дороже, сами знаете.

Молодец мужчина.

С тем возьмите.

Экой сокол! Глядеть на тебя да радоваться.

Очень лестно слышать от вас. Ручку пожалуйте! (Целует руку.)

А покупатели, то есть покупательницы-то, есть?

Поискать, так найдутся.

Извините за нескромный вопрос!

Коли очень нескромный, так не спрашивайте: я стыдлив.

Да полно тебе шутить-то! Есть невеста или нет? Коли есть, так кто она?

Хоть зарежьте, не скажу.

Ну, как знаешь.

Я бы желал засвидетельствовать свое почтение Ларисе Дмитриевне. Могу я ее видеть?

Отчего же. Я ее сейчас пришлю к вам. (Берет футляр с вещами.) Да вот, Сергей Сергеич, завтра Ларисы рождение, хотелось бы подарить ей эти вещи, да денег много нехватает.

Тетенька, тетенька! ведь уж человек с трех взяла! Я тактику-то вашу помню.

(берет Паратова за ухо). Ах ты, проказник!

Я завтра сам привезу подарок, получше этого.

Я позову к вам Ларису. (Уходит.)

Не ожидали?

Нет, теперь не ожидала. Я ждала вас долго, но уж давно перестала ждать.

Отчего же перестали ждать?

Не надеялась дождаться. Вы скрылись так неожиданно, и ни одного письма...

Я не писал потому, что не мог сообщить вам ничего приятного.

Я так и думала.

И замуж выходите?

Да, замуж.

А позвольте вас спросить: долго вы меня ждали?

Зачем вам знать это?

Мне не для любопытства, Лариса Дмитриевна; меня интересуют чисто теоретические соображения. Мне хочется знать, скоро ли женщина забывает страстно любимого человека: на другой день после разлуки с ним, через неделю или через месяц... имел ли право Гамлет сказать матери, что она «башмаков еще не износила» и так далее.

На ваш вопрос я вам не отвечу, Сергей Сергеич; можете думать обо мне, что вам угодно.

Об вас я всегда буду думать с уважением; но женщины вообще, после вашего поступка, много теряют в глазах моих.

Да какой мой поступок? Вы ничего не знаете.

Эти «кроткие, нежные взгляды», этот сладкий любовный шопот, — когда каждое слово чередуется с глубоким вздохом, — эти клятвы... И все это через месяц повторяется другому, как выученный урок. О, женщины!

Что «женщины»?

Ничтожество вам имя!

Ах, как вы смеете так обижать меня? Разве вы знаете, что я после вас полюбила кого-нибудь? Вы уверены в этом?

Я не уверен, но полагаю.

Чтобы так жестоко упрекать, надо знать, а не полагать.

Вы выходите замуж?

Но что меня заставило... Если дома жить нельзя, если во время страшной, смертельной тоски заставляют любезничать, улыбаться, навязывают женихов, на которых без отвращения нельзя смотреть, если в доме скандалы, если надо бежать и из дому и даже из городу?

Лариса, так вы?..

Что «я»? Ну, что вы хотели сказать?

Извините! Я виноват перед вами. Так вы не забыли меня, вы еще... меня любите?
Лариса молчит. Ну, скажите, будьте откровенны!

Конечно, да. Нечего и спрашивать.

(нежно целует руку Ларисы). Благодарю вас, благодарю.

Вам только и нужно было: вы — человек гордый.

Уступить вас я могу, я должен по обстоятельствам; но любовь вашу уступить было бы тяжело.

Неужели?

Если бы вы предпочли мне кого-нибудь, вы оскорбили бы меня глубоко, и я нелегко бы простил вам это.

А теперь?

А теперь я во всю жизнь сохраню самое приятное воспоминание о вас, и мы расстанемся, как лучшие друзья.

Значит, пусть женщина плачет, страдает, только бы любила вас?

Что делать, Лариса Дмитриевна! В любви равенства нет, это уж не мной заведено. В любви приходится иногда и плакать.

И непременно женщине?

Уж, разумеется, не мужчине.

Да почему?

Очень просто; потому что если мужчина заплачет, так его бабой назовут; а эта кличка для мужчины хуже всего, что только может изобресть ум человеческий.

Кабы любовь-то была равная с обеих сторон, так слез-то бы не было. Бывает это когда-нибудь?

Изредка случается. Только уж это какое-то кондитерское пирожное выходит, какое-то безэ.

Сергей Сергеич, я сказала вам то, чего не должна была говорить; я надеюсь, что вы ж употребите во зло моей откровенности.

Помилуйте, за кого же вы меня принимаете! Если женщина свободна, ну, тогда другой разговор... Я, Лариса Дмитриевна, человек с правилами, брак для меня дело священное. Я этого вольнодумства терпеть не могу. Позвольте узнать: ваш будущий супруг, конечно, обладает многими достоинствами?

Нет, одним только.

Немного.

Зато дорогим.

А именно?

Он любит меня.

Действительно дорогим; это для домашнего обихода очень хорошо.

Позвольте вас познакомить, господа! (Паратову.) Юлий Капитоныч Карандышев. (Карандышеву.) Сергей Сергеич Паратов.

(подавая руку Карандышеву). Мы уже знакомы. (Кланяясь.) Человек с большими усами и малыми способностями. Прошу любить и жаловать. Старый друг Хариты Игнатьевны и Ларисы Дмитриевны.

(сдержанно). Очень приятно.

Сергей Сергеич у нас в даме как родной.

Очень приятно.

(Карандышеву). Вы не ревнивы?

Я надеюсь, что Лариса Дмитриевна не подаст мне никакого повода быть ревнивым.

Да ведь ревнивые люди ревнуют без всякого повода.

Я ручаюсь, что Юлий Капитоныч меня ревновать не будет.

Да, конечно; но если бы...

О да, да. Вероятно, это было бы что-нибудь очень ужасное.

Что вы, господа, затеяли! Разве нет других разговоров, кроме ревности!

Мы, Сергей Сергеич, скоро едем в деревню.

От прекрасных здешних мест?

Что же вы находите здесь прекрасного?

Ведь это как кому; на вкус, на цвет образца нет.

Правда, правда. Кому город нравится, а кому деревня.

Тетенька, у всякого свой вкус: один любит арбуз, а другой — свиной хрящик.

Ах, проказник! Откуда вы столько пословиц знаете?

С бурлаками водился, тетенька, так русскому языку выучишься.

У бурлаков учиться русскому языку?

А почему ж у них не учиться?

Да потому, что мы считаем их...

Кто это: мы?

(разгорячась). Мы, то есть образованные люди, а не бурлаки.

Ну-с, чем же вы считаете бурлаков? Я судохозяин и вступаюсь за них; я сам такой же бурлак.

Мы считаем их образцом грубости и невежества.

Ну, далее, господин Карандышев!

Все, больше ничего.

Нет, не все, главного недостает: вам нужно просить извинения.

Мне — извиняться!

Да, уж нечего делать, надо.

Да с какой стати? Это мое убеждение.

Но-но-но-но! Отвилять нельзя.

Господа, господа, что вы!

Не беспокойтесь, я за это на дуэль не вызову: ваш жених цел останется; я только поучу его. У меня правило: никому ничего не прощать; а то страх забудут, забываться станут.

(Карандышеву). Что вы делаете? Просите извинения сейчас, я вам приказываю.

(Огудаловой). Кажется, пора меня знать. Если я кого хочу поучить, так на неделю дома запираюсь да казнь придумываю.

(Паратову). Я не понимаю.

Так выучитесь прежде понимать, да потом и разговаривайте!

Сергей Сергеич, я на колени брошусь перед вами; ну, ради меня, извините его!

(Карандышеву). Благодарите Хариту Игнатьевну. Я вас прощаю. Только, мой родной, разбирайте людей! Я еду-еду, не свищу, а наеду — не спущу.
Карандышев хочет отвечать.

Не возражайте, не возражайте! А то я с вами поссорюсь. Лариса! Вели шампанского подать да налей им по стаканчику — пусть выпьют мировую.

Я сам мирного характера, курицы не обижу, я никогда первый не начну; за себя я вам ручаюсь.

Юлий Капитоныч, вы — еще молодой человек, вам надо быть поскромнее, горячиться не следует. Извольте-ка вот пригласить Сергея Сергеича на обед, извольте непременно! Нам очень приятно быть с ним вместе.

Я и сам хотел. Сергей Сергеич, угодно вам откушать у меня сегодня?

(холодно). С удовольствием.

(наливает). Господа, прошу покорно.
Паратов и Карандышев берут стаканы. Прошу вас быть друзьями.

Ваша просьба для меня равняется приказу.

(Карандышеву). Вот и вы берите пример с Сергея Сергеича!

Про меня нечего и говорить: для меня каждое слово Ларисы Дмитриевны — закон.

Где шампанское, там и мы. Каково чутье! Харита Игнатьевна, Лариса Дмитриевна, позвольте белокурому в комнату войти!

Какому белокурому?

Сейчас увидите. Войди, белокур!

Честь имею представить вам нового друга моего: лорд Робинзон.

Очень приятно.

(Робинзону). Целуй ручки!
Робинзон целует руки у Огудаловой и Ларисы. Ну, милорд, теперь поди сюда!

Что это вы как командуете вашим другом?

Он почти не бывал в дамском обществе, так застенчив. Все больше путешествовал, и по воде, и по суше, а вот недавно совсем было одичал на необитаемом острове. (Карандышеву.) Позвольте вас познакомить! Лорд Робинзон, Юлий Капитоныч Карандышев!

(подавая руку Робинзону). Вы уж давно выехали из Англии?

Yes. (Йес).

(Паратову). Я его слова три по-английски выучил да, признаться, и сам-то не много больше знаю. (Робинзону.) Что ты на вино-то поглядываешь? Харита Игнатьевна, можно?

Сделайте одолжение.

Англичане ведь целый день пьют вино, с утра.

Неужели вы целый день пьете?

Yes.

Они три раза завтракают да потом обедают с шести часов до двенадцати.

Возможно ли?

Yes.

(Робинзону). Ну, наливай!

(налив стаканы). If you please (Иф ю плиз)! (Пьют.)

(Карандышеву). Пригласите и его обедать! Мы с ним везде вместе, я без него не могу.

Как его зовут?

Да кто ж их по имени зовет! Лорд, милорд...

Разве он лорд?

Конечно, не лорд; да они так любят. А то просто: сэр Робинзон.

(Робинзону). Сэр Робинзон, прошу покорно сегодня откушать у меня.

I thank you (Ай сенк ю).

(Огудаловой). Харита Игнатьевна, я отправлюсь домой, мне нужно похлопотать кой о чем. (Кланяясь всем.) Я вас жду, господа. Честь имею кланяться! (Уходит.)

(берет шляпу). Да и нам пора, надо отдохнуть с дороги.

К обеду приготовиться.

Погодите, господа, не все вдруг.

Понравился вам жених?

Чему тут нравиться! Кому он может нравиться! А еще разговаривает, гусь лапчатый.

Разве было что?

Был разговор небольшой. Топорщился тоже, как и человек, петушиться тоже вздумал. Да погоди, дружок, я над тобой, дружок, потешусь. (Ударив себя по лбу.) Ах, какая мысль блестящая! Ну, Робинзон, тебе предстоит работа трудная, старайся...

Что такое?

А вот что... (Прислушиваясь.) Идут. После скажу, господа.

До свидания! (Раскланиваются.)

Евфросинья Потаповна, тетка Карандышева.
Карандышев.
Огудалова.
Лариса.
Паратов.
Кнуров.
Вожеватов.
Робинзон.
Иван.
Илья-цыган.
Кабинет Карандышева; комната, меблированная с претензиями, но без вкуса; на одной стене прибит над диваном ковер, на котором развешано оружие; три двери: одна в середине, две по бокам.

Лимонов пожалуйте!

Каких лимонов, аспид?

Мессинских-с.

На что они тебе понадобились?

После обеда которые господа кофей кушают, а которые чай, так к чаю требуется.

Вымотали вы из меня всю душеньку нынче. Подай клюковного морсу, разве не все равно. Возьми там у меня графинчик; ты поосторожнее, графинчик-то старенький, пробочка и так еле держится, сургучиком подклеена. Пойдем, я сама выдам. (Уходит в среднюю дверь, Иван за ней.)

Ах, мама, я не знала, куда деться.

Я так и ожидала от него.

Что за обед, что за обед! А еще зовет Мокия Парменыча! Что он делает?

Да, угостил, нечего сказать.

Ах, как нехорошо! Нет хуже этого стыда, когда приходится за других стыдиться. Вот мы ни в чем не виноваты, а стыдно, стыдно, так бы убежала куда-нибудь. А он как будто не замечает ничего, он даже весел.

Да ему и заметить нельзя: он ничего не знает, он никогда и не видывал, как порядочные люди обедают. Он еще думает, что удивил всех своей роскошью, вот он и весел. Да разве ты не замечаешь? Его нарочно подпаивают.

Ах, ах! Останови его, останови его!

Как остановить! Он — не малолетний, пора без няньки жить.

Да ведь он не глуп, как же он не видит этого!

Не глуп, да самолюбив. Над ним подтрунивают, вина похваливают, он и рад; сами-то только вид делают, что пьют, а ему подливают.

Ах! Я боюсь, всего боюсь. Зачем они это делают?

Да так просто, позабавиться хотят.

Да ведь они меня терзают-то?

А кому нужно, что ты терзаешься. Вот, Лариса, еще ничего не видя, а уж терзание; что дальше-то будет?

Ах, дело сделано; можно только жалеть, а поправить нельзя.

Уж откушали? А чаю не угодно?

Нет, увольте.

А мужчины-то что?

Они там сидят, разговаривают.

Ну, покушали и вставали бы; чего еще дожидаются? Уж достался мне этот обед; что хлопот, что изъяну! Поваришки разбойники, в кухню-то точно какой победитель придет, слова ему сказать не смей!

Да об чем с ним разговаривать? Коли он хороший повар, так учить его не надо.

Да не об ученье речь, а много очень добра изводят. Кабы свой материал, домашний, деревенский, так я бы слова не сказала; а то купленный, дорогой, так его и жалко. Помилуйте, требует сахару, ванилю, рыбьего клею; а ваниль этот дорогой, а рыбий клей еще дороже. Ну и положил бы чуточку для духу, а он валит зря; сердце-то и мрет, на него глядя.

Да, для расчетливых людей, конечно...

Какие тут расчеты, коли человек с ума сошел. Возьмем стерлядь: разве вкус-то в ней не один, что большая, что маленькая? А в цене-то разница, ох, велика! Полтинничек десяток и за глаза бы, а он по полтиннику штуку платил.

Ну, этим, что были за обедом, еще погулять по Волге да подрасти бы не мешало.

Ах, да ведь, пожалуй, есть и в рубль, и в два; плати, у кого деньги бешеные. Кабы для начальника какого высокого али для владыки, ну, уж это так и полагается, а то для кого! Опять вино хотел было дорогое покупать в рубль и больше, да купец честный человек попался; берите, говорит, кругом по шести гривен за бутылку, а ерлыки наклеим какие прикажете! Уж и вино отпустил! Можно сказать, что на чести. Попробовала я рюмочку, так и гвоздикой-то пахнет, и розаном пахнет, и еще чем-то. Как ему быть дешевым, когда в него столько дорогих духов кладется! И деньги немалые: шесть гривен за бутылку; а уж и стоит дать. А дороже платить не из чего, жалованьем живем. Вот у нас сосед женился, так к нему этого одного пуху: перин да подушек, возили-возили, возили-возили, да все чистого; потом пушного: лисица, и куница, и соболь! Все это в дом, так есть из чего ему тратиться. А вот рядом чиновник женился, так всего приданого привезли фортепьяны старые. Не разживешься. Все равно и нам форсить некстати.

(Огудаловой). Бежала б я отсюда, куда глаза глядят.

Невозможно, к несчастью.

Да коли вам что не по себе, так пожалуйте ко мне в комнату; а то придут мужчины, накурят так, что не продохнешь. Что я стою-то! Бежать мне серебро сосчитать да запереть, нынче народ без креста.

Я, господа, в клуб обедать поеду, я не ел ничего.

Подождите, Мокий Парменыч!

Со мной в первый раз в жизни такой случай. Приглашают обедать известных людей, а есть нечего... Он человек глупый, господа.

Мы не спорим. Надо ему отдать справедливость: он действительно глуп.

И сам прежде всех напился.

Мы его порядочно подстроили.

Да, я свою мысль привел в исполнение. Мне еще давеча в голову пришло: накатить его хорошенько и посмотреть, что выйдет.

Так у вас было это задумано?

Мы прежде условились. Вот, господа, для таких случаев Робинзоны-то и дороги.

Золото, а не человек.

Чтобы напоить хозяина, надо самому пить с ним вместе; а есть ли возможность глотать эту микстуру, которую он вином величает. А Робинзон — натура выдержанная на заграничных винах ярославского производства, ему нипочем. Он пьет да похваливает, пробует то одно, то другое, сравнивает, смакует с видом знатока, но без хозяина пить не соглашается; тот и попался. Человек непривычный, много ль ему надо, скорехонько и дошел до восторга.

Это забавно; только мне, господа, не шутя есть хочется.

Еще успеете. Погодите немного, мы попросим! Ларису Дмитриевну спеть что-нибудь.

Это другое дело. А где ж Робинзон?

Они там еще допивают.

(падая на диван). Батюшки, помогите! Ну, Серж, будешь ты за меня богу отвечать!

Что ж ты, пьян, что ли?

Пьян! Разве я на это жалуюсь когда-нибудь? Кабы пьян, это бы прелесть что такое — лучше бы и желать ничего нельзя. Я с этим добрым намерением ехал сюда, да с этим добрым намерением и на свете живу. Это цель моей жизни.

Что ж с тобой?

Я отравлен, я сейчас караул закричу.

Да ты что пил-то больше, какое вино?

Кто ж его знает? Химик я, что ли! Ни один аптекарь не разберет.

Да что на бутылке-то, какой этикет?

На бутылке-то «бургонское», а в бутылке-то «киндер-бальзам» какой-то. Не пройдет мне даром эта специя, уж я чувствую.

Это случается: как делают вино, так переложат лишнее что-нибудь против пропорции. Ошибиться долго ли? человек — не машина. Мухоморов не переложили ли?

Что тебе весело! Человек погибает, а ты рад.

Шабаш! Помирать тебе, Робинзон.

Ну, это вздор, помирать я не согласен... Ах! хоть бы знать, какое увечье-то от этого вина бывает.

Один глаз лопнет непременно, ты так и жди.

«Эй, дайте нам бургонского!»

Ну, вот, изволите слышать, опять бургонского! Спасите, погибаю! Серж, пожалей хоть ты меня. Ведь я в цвете лет, господа, я подаю большие надежды. За что ж искусство должно лишиться...

Да не плачь, я тебя вылечу; я знаю, чем помочь тебе; как рукой снимет.

(взглянув на ковер). Что это у вас такое?

Сигары.

Нет, что развешано-то? Бутафорские вещи?

Какие бутафорские вещи! Это турецкое оружие.

Так вот кто виноват, что австрийцы турок одолеть не могут.

Как? Что за шутки! Помилуйте, что это за вздор! Чем я виноват?

Вы забрали у них все дрянное, негодное оружие; вот они с горя хорошим английским и запаслись.

Да, да, вот кто виноват! теперь нашлось. Ну, вам австрийцы спасибо не скажут.

Да чем оно негодное? Вот этот пистолет, например. (Снимает со стены пистолет.)

(берет у него пистолет). Этот пистолет?

Ах, осторожнее, он заряжен.

Не бойтесь! Заряжен ли он, не заряжен ли, опасность от него одинакова: он все равно не выстрелит. Стреляйте в меня в пяти шагах, я позволяю.

Ну, нет-с, и этот пистолет пригодиться может.

Да, в стену гвозди вколачивать. (Бросает пистолет на стол.)

Ну, нет, не скажите! По русской пословице: «На грех и из палки выстрелишь».

(Паратову). Не угодно ли сигар?

Да ведь, чай, дорогие? Рублей семь сотня, я думаю.

Да-с, около того: сорт высокий, очень высокий сорт.

Я этот сорт знаю: Регалия капустиссима dos amigos, я его держу для приятелей, а сам не курю.

(Кнурову). Не прикажете ли?

Не хочу я ваших сигар — свои курю.

Хорошенькие сигары, хорошенькие-с.

Ну, а хорошие, так и курите сами.

(Вожеватову). Вам не угодно ли?

Для меня эти очень дороги; пожалуй, избалуешься. Не нашему носу рябину клевать: рябина — ягода нежная.

А вы, сэр Робинзон, курите?

Я-то? Странный вопрос! Пожалуйте пяточек! (Выбирает пять штук, вынимает из кармана бумажку и тщательно завертывает.)

Что же вы не закуриваете?

Нет, как можно! Эти сигары надо курить в природе, в хорошем местоположении.

Да почему же?

А потому, что если их закурить в порядочном доме, так, пожалуй, прибьют, чего я терпеть не могу.

Не любишь, когда бьют?

Нет, с детства отвращение имею.

Какой он оригинал! А, господа, каков оригинал! Сейчас видно, что англичанин. (Громко.) А где наши дамы? (Еще громче). Где дамы?

Дамы здесь, не беспокойтесь. (Карандышеву тихо.) Что вы делаете? Посмотрите вы на себя!

Я, помилуйте, я себя знаю. Посмотрите: все пьяны, а я только весел. Я счастлив сегодня, я торжествую.

Торжествуйте, только не так громко! (Подходит к Паратову.) Сергей Сергеич, перестаньте издеваться над Юлием Капитонычем! Нам больно видеть; вы обижаете меня и Ларису.

Ах, тетенька, смею ли я!

Неужели вы еще не забыли давешнюю ссору? Как не стыдно!

Что вы! Я, тетенька, не злопамятен. Да извольте, я для вашего удовольствия все это покончу одним разом. Юлий Капитоныч!

Что вам угодно?

Хотите брудершафт со мной выпить?

Вот это хорошо. Благодарю вас!

Брудершафт, вы говорите? Извольте, с удовольствием.

(Огудаловой). Да попросите сюда Ларису Дмитриевну! Что она прячется от нас!

Хорошо, я приведу ее. (Уходит.)

Что же мы выпьем? Бургонского?

Нет, уж от бургонского увольте! Я человек простой.

Так чего же?

Знаете что: любопытно теперь нам с вами коньячку выпить. Коньяк есть?

Как не быть! У меня все есть. Эй, Иван, коньяку!

Зачем сюда, мы там выпьем; только велите стаканчиков дать, я рюмок не признаю.

Что ж вы прежде не сказали, что у вас коньяк есть? Сколько дорогого времени-то потеряно!

Как он ожил!

С этим напитком я обращаться умею, я к нему применился.

(глядит в дверь налево). Погиб Карандышев. Я начал, а Серж его докончит. Наливают, устанавливаются в позу; живая картина. Посмотрите, какая у Сержа улыбка! Совсем Бертрам. (Поет из «Роберта».) «Ты мой спаситель. — Я твой спаситель! — И покровитель. — И покровитель». Ну, проглотил. Целуются. (Поет.) «Как счастлив я! — Жертва моя!» Ай, уносит Иван коньяк, уносит! (Громко.) Что ты, что ты, оставь! Я его давно дожидаюсь. (Убегает.)

Что тебе, Илья?

Да наши готовы, собрались совсем, на бульваре дожидаются. Когда ехать прикажете?

Сейчас все вместе поедем, подождите немного!

Хорошо. Как прикажете, так и будет.

А, Илья, готовы?

Готовы, Сергей Сергеич.

Гитара с тобой?

Не захватил, Сергей Сергеич.

Гитару нужно, слышишь?

Сейчас сбегаю, Сергей Сергеич! (Уходит.)

Я хочу попросить Ларису Дмитриевну спеть нам что-нибудь, да и поедемте за Волгу.

Не весела наша прогулка будет без Ларисы Дмитриевны. Вот если бы... Дорого можно заплатить за такое удовольствие.

Если бы Лариса Дмитриевна поехала, я бы, с радости, всех гребцов по рублю серебром оделил.

Представьте, господа, я и сам о том же думаю; вот как мы сошлись.

Да есть ли возможность?

А Робинзон, господа, лишний. Потешились, и будет. Напьется он там до звериного образа — что хорошего! Эта прогулка дело серьезное, он нам совсем не компания. (Указывая в дверь.) Вон он как к коньяку-то прильнул.

Так не брать его.

Увяжется как-нибудь!

Погодите, господа, я от него отделаюсь. (В дверь.) Робинзон!

Что тебе?

(тихо). Хочешь ехать в Париж?

Как в Париж, когда?

Сегодня вечером.

А мы за Волгу сбирались.

Как хочешь; поезжай за Волгу, а я в Париж.

Да ведь у меня паспорта нет.

Это уж мое дело.

Я пожалуй.

Так отсюда мы поедем вместе; я тебя завезу домой к себе; там и жди меня, отдохни, усни. Мне нужно заехать по делам места в два.

А интересно бы и цыган послушать.

А еще артист! Стыдись! Цыганские песни — ведь это невежество. То ли дело итальянская опера или оперетка веселенькая! Вот что тебе надо слушать. Чай, сам играл.

Еще бы! я в «Птичках певчих» играл.

Кого?

Нотариуса.

Ну, как же такому артисту да в Париже не побывать. После Парижа тебе какая цена-то будет!

Руку!

Едешь?

Еду.

(Паратову). Как он тут пел из «Роберта»! Что за голос!

А вот мы с ним в Нижнем на ярмарке дел наделаем.

Еще поеду ли я, спросить надо.

Что так?

Невежества я и без ярмарки довольно вижу.

Ого, как он поговаривать начал!

Нынче образованные люди в Европу ездят, а не по ярмаркам шатаются.

Какие же государства и какие города Европы вы осчастливить хотите?

Конечно, Париж, я уж туда давно собираюсь.

Мы с ним сегодня вечером едем.

А, вот что! Счастливого пути! В Париж тебе действительно надо ехать. Там только тебя и недоставало. А где ж хозяин?

Он там, он говорил, что сюрприз нам готовит.

(Ларисе). Что вы нас покинули?

Мне что-то нездоровится.

А мы сейчас с вашим женихом брудершафт выпили. Теперь уж друзья навек.

Благодарю вас. (Жмет руку Паратову.)

(Паратову). Серж!

(Ларисе). Вот видите, какая короткость. (Карандышеву.) Что тебе?

Тебя кто-то спрашивает.

Кто там?

Цыган Илья.

Так зови его сюда.

(Ларисе тихо). Я новую песенку знаю.

Хорошая?

Бесподобная! «Веревьюшки веревью, на барышне башмачки».

Это забавно.

Я вас выучу.

(Ларисе). Позвольте, Лариса Дмитриевна, попросить вас осчастливить нас! Спойте нам какой-нибудь романс или песенку! Я вас целый год не слыхал, да, вероятно, и не услышу уж более.

Позвольте и мне повторить ту же просьбу!

Нельзя, господа, нельзя, Лариса Дмитриевна не станет петь.

Да почем ты знаешь, что не станет? А может быть, и станет.

Извините, господа, я и не расположена сегодня, и не в голосе.

Что-нибудь, что вам угодно!

Уж коли я говорю, что не станет, так не станет.

А вот посмотрим. Мы попросим хорошенько, на колени станем.

Это я сейчас, я человек гибкий.

Нет, нет, и не просите, нельзя; я запрещаю.

Что вы! Запрещайте тогда, когда будете иметь право, а теперь еще погодите запрещать, рано.