Безотцовщина

(подходит к Анне Петровне). Что?

(поднимает голову). Ничего... Скучненько...

Дайте, mon ange, покурить! Плоть ужасно курить хочет. С самого утра почему-то еще не курил.

(подает ему папиросы). Берите больше, чтобы потом не беспокоить.

Скучно, Николя! Тоска, делать нечего, хандра... Что и делать, не знаю...

Вы это за пульсом? Я здорова...

Нет, я не за пульсом... Я чмокнуть...

В вашу руку целуешь, как в подушечку... Чем это вы моете свои руки, что они у вас такие белые? Чудо руки! Даже еще раз поцелую.

В шахматы, что ли?

Давайте...

Четверть первого... Небось, наши гости проголодались...

(приготовляет шахматную доску). По всей вероятности. Что касается меня, то я страшно голоден.

Я о вас и не спрашиваю... Вы всегда голодны, хоть и едите каждую минуту...

Ходите вы... Уж и пошел... Надо сперва подумать, а потом уже и идти... Я сюда... Вы всегда голодны...

Вы так пошли... Тэк-с... Голоден-с... Обедать скоро будем?

Не думаю, чтобы скоро... Повар изволил ради нашего приезда нализаться и теперь без ног. Завтракать скоро будем. Серьезно, Николай Иваныч, когда вы будете сыты? Ест, ест, ест... без конца ест! Ужас что такое! Какой маленький человек и такой большой желудок!

О да! Удивительно!

Забрался в мою комнату и не спросясь съел полпирога! Вы знаете ведь, что это не мой пирог? Свинство, голубчик! Ходите!

Ничего я не знаю. Знаю только, что он у вас там прокиснет, если я его не съем. Вы так? Можете-с... А я этак... Если я много ем, то я, значит, здоров, а если здоров, то, с вашего позволения... Mens sana in corpore sano. Зачем думаете? Ходите, милая дамочка, не думая... (Поет.) Я хочу вам рассказать, рассказать...

Молчите... Вы мешаете мне думать.

Жаль, что вы, такая умная женщина, ничего не смыслите в гастрономии. Кто не умеет хорошо поесть, тот урод... Нравственный урод!.. Ибо... Позвольте, позвольте! Так не ходят! Ну? Куда же вы? А, ну это другое дело. Ибо вкус занимает в природе таковое же место, как и слух и зрение, то есть входит в число пяти чувств, которые всецело относятся к области, матушка моя, психологии. Психологии!

Вы, кажется, острить собираетесь... Не острите, дорогой мой! И надоело, и не к лицу вам... Вы заметили, что я не смеюсь, когда вы острите? Пора, кажется, заметить...

Ваш ход, votre excellence!.. Берегите коня. Не смеетесь, потому что не понимаете... Так-с...

Чего глазеете? Ваш ход! Как полагаете? Ваша «она» будет сегодня у нас или нет?

Обещала быть. Дала слово.

Пора уж ей быть в таком случае. Первый час... Вы... извините за нескромность вопроса... Вы и с этой «да так» или же серьезно?

То есть?

Откровенно, Николай Иваныч! Не ради сплетен спрашиваю, по-приятельски... Что Грекова для вас и что вы для нее? Откровенно и без острот, пожалуйста... Ну? Ей-ей, по-приятельски спрашиваю...

Что она для меня и что я для нее? Пока неизвестно-с...

По крайней мере...

Езжу к ней, болтаю, надоедаю, ввожу ее маменьку в расход по кофейной части и... больше ничего. Ваш ход. Езжу, надо вам сказать, через день, а иногда и каждый день, гуляю по темным аллейкам... Я толкую ей про свое, она толкует мне про свое, причем держит меня за эту пуговку и снимает с моего воротника пушок... Я ведь вечно в пуху.

Ну?

Ну и ничего... Что собственно тянет меня к ней, определить трудно. Скука ли то, любовь ли, или что-либо другое прочее, не могу знать... Знаю, что после обеда мне бывает страшно скучно за ней... По случайно наведенным справкам оказывается, что и она скучает за мной...

Любовь, значит?

(пожимает плечами). Очень может быть. Как вы думаете, люблю я ее или нет?

Вот это мило! Вам же лучше знать...

Э-э... да вы не понимаете меня!.. Ваш ход!

Хожу. Не понимаю, Николя! Женщине трудно понять вас в этом отношении...

И химией занимается?

Кажется.

Славная... Потише! Вы рукавом свезете! Нравится она мне со своим острым носиком! Из нее мог бы выйти недурной ученый...

Дороги не видит, бедная девочка!

Вот что, Николя... Попросите Марью Ефимовну, чтобы она поездила ко мне немного... Я с ней познакомлюсь и... Я, впрочем, маклеровать не стану, а так только... Мы ее вместе раскусим и или отпустим с миром, или же примем ее к сведению... Авось...

Я считаю вас малюточкой, ветерком, а потому и вмешиваюсь в ваши дела. Ваш ход. Мой совет таков. Или не трогать ее вовсе, или же жениться на ней... Только жениться, но... не далее! Паче чаяния жениться захотите, извольте подумать сперва... Извольте рассмотреть ее со всех сторон, не поверхностно, подумать, помыслить, порассуждать, чтоб потом не плакать... Слышите?

Как же... Уши развесил.

Знаю я вас. Всё делаете не думая и женитесь не думая. Вам только палец покажи женщина, так вы уж готовы на всякую всячину. Посоветоваться с близкими людьми должны... Да... На свою глупую голову не надейтесь. (Стучит о стол.) Вот она у вас, ваша голова! (Свистит.) Свистит, матушка! Мозгу в ней много, да толку что-то не видно.

Свистит, точно мужик! Удивительная женщина!

Ездить она к вам не станет.

Почему?

Потому что к вам шляется Платонов... Она терпеть не может его после тех его выходок. Вообразил человек, что она дура, вбил себе это в свою нечесаную голову, и теперь черт его не разубедит! Считает почему-то своею обязанностью надоедать дурам, выделывать над ними разные штуки... Ходите!.. А разве она дура? Понимает же он людей!

Пустяки. Мы не позволим ему лишнего. Скажите ей, чтоб не боялась. А чего это Платонова так долго нет? Давно уж пора ему быть... (Смотрит на часы.) Невежливо с его стороны. Шесть месяцев не видались.

Когда я ехал к вам, в школе ставни были наглухо закрыты. Должно быть, спит еще. Каналья человек! Я его сам давно уж не видел.

Здоров он?

Он всегда здоров. Жив курилка!

(входя). Так-то, милейший Сергей Павлович. В этом отношении мы, заходящие светила, лучше и счастливее вас, восходящих. И мужчина не был, как видите, в проигрыше, и женщина была в выигрыше.

Зачем же мошенничать?

Кто мошенничает?

А кто эту шашку сюда поставил?

Да вы же сами поставили!

Ах да... Pardon...

То-то что pardon.

У нас были и друзья... Дружба в наше время не была так наивна и так ненужна. В наше время были кружки, арзамасы... За друзей у нас, между прочим, было принято в огонь лазить.

(зевает). Славное было время!

А в наше ужасное время пожарные на то есть, чтоб в огонь лазить за друзьями.

Глупо, Николя!

В прошлую зиму в Москве на опере я видел, как один молодой человек плакал под влиянием хорошей музыки... Ведь это хорошо?

Пожалуй, что и очень даже хорошо.

И я так думаю. Но зачем же, скажите вы мне, пожалуйста, глядя на него, улыбались близь сидящие дамочки и кавалеры? Чему они улыбались? И он сам, заметив, что добрые люди видят его слезы, завертелся на кресле, покраснел, состроил на своем лице скверную улыбочку и потом вышел из театра... В наше время не стыдились хороших слез и не смеялись над ними...

(Анне Петровне). Умереть этому медоточивому от меланхолии! Страсть не люблю! Уши режет!

Тссс...

Мы были счастливее вас. В наше время понимающие музыку не выходили из театра, досиживали оперу до конца... Вы зеваете, Сергей Павлович... Я оседлал вас...

Нет... Подводите же итог, Порфирий Семеныч! Пора...

Ну-с... И так далее, и так далее... Если теперь подвести итог всему мною сказанному, то и получится, что в наше время были любящие и ненавидящие, а следовательно, и негодующие и презирающие...

Прекрасно, а в наше время их нет, что ли?

Думаю, что нет.

Отсутствие этих-то людей и составляет современную чахотку...

Войницев. Голословно, Порфирий Семеныч!

Не могу! От него так несет этими несносными пачулями, что мне даже дурно делается. (Кашляет.) Отодвиньтесь немного назад!

(отодвигается). Сама проигрывает, а бедные пачули виноваты. Удивительная женщина!

Грешно, Порфирий Семенович, бросать в лицо обвинение, основанное на одних только догадках и пристрастии к минувшей молодости!..

Может быть, я и ошибаюсь.

Может быть... В данном случае не должно иметь места это «может быть»... Обвинение не шуточное!

(смеется). Но... вы сердиться, милый мой, начинаете... Гм... Одно уж это доказывает, что вы не рыцарь, что вы не умеете относиться с должным уважением к взглядам противника.

Одно уж это доказывает, что я умею возмущаться.

Я не всех, разумеется, поголовно... Есть и исключения, Сергей Павлович!

Разумеется... (Кланяется.) Покорнейше вас благодарю за уступочку! Вся прелесть ваших приемов заключается в этих уступках. Ну а что если бы наскочил на вас человек неопытный, вас не знающий, верующий в ваше знание? Ведь вам удалось бы убедить его, что мы, то есть я, Николай Иваныч, maman и вообще всё более или менее молодое, не умеем негодовать и презирать...

Но... вы уж... Я не говорил...

Я хочу Порфирия Семеновича слушать. Давайте бросим! Довольно.

Нет, нет... Играйте и слушайте!

Довольно. (Встает.) Надоело. После доиграем.

Когда проигрываю, она сидит, как приклеенная, а как только начну выигрывать, у нее является желание слушать Порфирия Семеновича! (Глагольеву.) И кто вас просит говорить? Мешаете только! (Анне Петровне.) Извольте сесть и продолжать, в противном же случае я буду считать вас проигравшей!

Считайте! (Садится против Глагольева.)

(входит). Жарко! Эта жара напоминает мне, жиду, Палестину. (Садится у рояли и перебирает клавиши.) Там, говорят, очень жарко!

(встает). Так и запишем. (Вынимает из кармана записную книжку.) Так и запишем-с, добрая женщина! (Записывает.) За генеральшей... за генеральшей три рубля... Итого с прежними — десять. Эге! Когда я буду иметь честь получить с вас эту сумму?

Эх, господа, господа! Не видали вы прошлого! Другое бы запели... Поняли бы... (Вздыхает.) Не понять вам!

Литература и история имеет, кажется, более прав на нашу веру... Мы не видели, Порфирий Семеныч, прошлого, но чувствуем его. Оно у нас очень часто вот тут чувствуется... (Бьет себя по затылку.) Вот вы так не видите и не чувствуете настоящего.

Прикажете считать за вами, votre excellence, или сейчас заплатите?

Перестаньте! Вы не даете слушать!

Да зачем вы их слушаете? Они до вечера будут говорить!

Сержель, дай этому юродивому десять рублей!

Десять? (Вынимает бумажник.) Давайте-ка, Порфирий Семенович, переменим разговор...

Давайте, если он вам не нравится.

Люблю вас слушать, но не люблю слушать то, что отзывается клеветой... (Подает Трилецкому десять рублей.)

Merci (Бьет по плечу Венгеровича.) Вот как нужно жить на этом свете! Посадил беззащитную женщину за шахматы да и обчистил ее без зазрения совести на десять целкачей. Каково? Похвально?

Похвально. Вы, доктор, настоящий иерусалимский дворянин!

Перестаньте же, Трилецкий! (Глагольеву.) Так женщина лучший человек, Порфирий Семенович?

Лучший.

Гм... По-видимому, вы большой женолюбец, Порфирий Семенович!

Да, я люблю женщин. Я им поклоняюсь, Анна Петровна. Я вижу в них отчасти всё то, что я люблю: и сердце, и...

Вы им поклоняетесь... Ну а стоят они ваших поклонов?

Стоят.

Вы убеждены в этом? Сильно убеждены или только заставляете себя так думать?

Сильно убежден. Достаточно знать мне одну только вас, чтобы быть убежденным в этом...

Серьезно? В вас какая-то особенная закваска.

Он романтик.

Может быть... Что ж? Романтизм вещь не безусловно дурная. Вы изгнали романтизм... Хорошо сделали, но боюсь, что вы изгнали вместе с ним что-то другое...

Не сводите, друг мой, на полемику. Не умею спорить. Изгнали или не изгнали, но во всяком случае умней стали, слава богу! Ведь умней, Порфирий Семеныч? А это главное... (Смеется.) Были бы умные люди, да умнели бы, а остальное само собой приложится... Ах! Не рипите, Николай Иваныч! Положите скрипку!

(вешает скрипку). Хороший инструмент.

Удачно однажды выразился Платонов... Мы, сказал он, поумнели по части женщин, а поумнеть по части женщин значит втоптать самого себя и женщину в грязь...

(хохочет). Должно быть, именинником был... Хватил лишнее...

Это он сказал? (Смеется.) Да, он любит иногда отпускать такие изреченьица... Но да ведь он для красного словца... Кстати, к слову пришлось... Кто такой, что за человек, на ваш взгляд, этот Платонов? Герой или не герой?

Как вам сказать? Платонов, по-моему, есть лучший выразитель современной неопределенности... Это герой лучшего, еще, к сожалению, ненаписанного, современного романа... (Смеется.) Под неопределенностью я разумею современное состояние нашего общества: русский беллетрист чувствует эту неопределенность. Он стал в тупик, теряется, не знает, на чем остановиться, не понимает... Трудно понять ведь этих господ! (Указывает на Войницева.) Романы донельзя плохи, натянуты, мелочны... и немудрено! Всё крайне неопределенно, непонятно... Всё смешалось до крайности, перепуталось... Вот этой-то неопределенности, по моему мнению, и является выразителем наш умнейший Платонов. Он здоров?

Говорят, что здоров.

Славный человечек...

Да... Его грешно не уважать. Я зимой несколько раз заезжал к нему и никогда не забуду тех немногих часов, которые мне посчастливилось провести с ним.

(смотрит на часы). Пора уже ему быть. Сергей, ты посылал за ним?

Два раза.

Вы всё врете, господа. Трилецкий, бегите, пошлите за ним Якова!

(потягивается). Приказать на стол собирать?

Я сама прикажу.

(идет и сталкивается у двери с Бугровым). Пыхтит, как локомотив, бакалейный человек! (Хлопает его по животу и уходит.)

(входя). Уф! Страсть как жарит! Перед дождем, знать.

Вы из сада?

Из сада-с...

Софи там?

Какая Софи?

Моя жена. Софья Егоровна!

Я сейчас... (Уходит в сад.)

(в дверях Саше). Пожалуйте! Милости просим, молодая женщина! (Входит за Сашей.) Вот мы и не дома, наконец! Кланяйся, Саша! Здравствуйте, ваше превосходительство! (Подходит к Анне Петровне, целует у нее одну руку и потом другую.)

Жестокий, нелюбезный... Можно ли заставлять ждать себя так долго? Ведь вы знаете, как я нетерпелива? Дорогая Александра Ивановна... (Целуется с Сашей.)

Вот мы и не дома, наконец! Слава тебе, господи! Шесть месяцев не видели мы ни паркета, ни кресел, ни высоких потолков, ниже даже людей... Всю зиму проспали в берлоге, как медведи, и только сегодня выползли на свет божий! Сергею Павловичу! (Целуется с Войницевым.)

И вырос, и пополнел и... черт знает чего только... Александра Ивановна! Батюшки, как пополнела! (Жмет Саше руку.) Здоровы? Похорошела и пополнела!

(пожимает руку Глагольеву). Порфирий Семенович... Очень рад вас видеть...

Как поживаете? Как живете-можете, Александра Ивановна? Да садитесь же, господа! Рассказывайте-ка... Сядем!..

(хохочет). Сергей Павлович! Он ли это? Господи! Где же длинные волосы, блузочка и сладенький тенорок? А ну-ка, скажите-ка что-нибудь!

Я дурандас. (Смеется.)

Бас, совершенный бас! Ну? Сядем... Подвигайтесь-ка, Порфирий Семеныч! Я сажусь. (Садится.) Садитесь, господа! Ф-ф-ф... Жара... Что, Саша! Нюхаешь?

Нюхаю.

Человечьим мясом пахнет. Прелесть что за запах! Мне кажется, что мы уже сто лет не видались. Черт знает, как долго эта зима тянется! А вон и мое кресло! Узнаешь, Саша? На нем шесть месяцев тому назад просиживал я дни и ночи, отыскивая с генеральшей причину всех причин и проигрывая твои блестящие гривеннички... Жарко...

Я заждалась, терпение потеряла... Здоровы?

Очень здоровы.... Надо вам доложить, ваше превосходительство, что вы и пополнели, и чуточку похорошели... Сегодня и жарко, и душно... Я уж начинаю скучать за холодом.

Как они оба варварски пополнели! Экий счастливый народ! Как жилось, Михаил Васильич?

Скверно по обыкновению... Всю зиму спал и шесть месяцев не видел неба. Пил, ел, спал, Майн Рида жене вслух читал... Скверно!

Жилось хорошо, только скучно, разумеется...

Не скучно, а очень скучно, душа моя. За вами скучал страшно... Как кстати для меня теперь мои глаза! Видеть вас, Анна Петровна, после долгого, томительнейшего безлюдья и сквернолюдья — да ведь это непростительная роскошь!

Нате вам за это папироску! (Дает ему папиросу.)

Merci.

Вы вчера приехали?

В десять часов.

В одиннадцать видел у вас огни, да побоялся зайти к вам. Небось утомлены были?

И что б зайти! Мы до двух часов проболтали.

Ах черт возьми! (Бьет себя по лбу.) Вот память-то! Что же ты раньше молчала? Сергей Павлович!

Что?

А он и молчит! Женился и молчит! (Встает.) Я забыл, а они и молчат!

И я забыла, пока он тут говорил... Поздравляю вас, Сергей Павлович! Желаю вам... всего, всего!

Честь имею... (Кланяется.) Совет да любовь, милый человек! Чудо сотворил, Сергей Павлович! Я от вас такого важного и отважного поступка никак не ожидал! Как скоро и как быстро! Кто мог ожидать от вас такой ереси?

Каков я? И скоро, и быстро! (Хохочет.) Я сам не ожидал от себя такой ереси. Вмиг, батенька, склеилось дело. Влюбился и женился!

Без «влюбился» не проходила ни одна зима, а в эту зиму еще и женился, цензурой обзавелся, как говорит наш поп. Жена — это самая ужасная, самая придирчивая цензура! Горе, если она глупа! Местечко нашли?

Предлагают место в прогимназии, да не знаю, как быть. Не хотелось бы мне в прогимназию! Жалованья мало, да и вообще...

Берете?

Пока еще решительно ничего не знаю. Вероятно, нет...

Гм... Гулять, значит, будем. Три года прошло с тех пор, как вы кончили университет?

Да.

Так... (Вздыхает.) Бить вас некому! Нужно будет жене вашей сказать... Прогулять три хороших года! а?

Жарко теперь толковать о высоких материях... Мне зевать хочется. Чего ради вы так долго не являлись, Александра Ивановна?

Времени не было... Миша клетку починял, а я в церковь ходила... Клетка поломалась, и нельзя было соловья так оставить.

А в церкви же что сегодня? Праздник какой?

Нет... Ходила заказывать отцу Константину обедню. Сегодня именинник Мишин отец покойник, и неловко как-то не помолиться... Панихиду отслужила...

Сколько прошло с тех пор, как скончался ваш отец, Михаил Васильич?

Года три, четыре...

Три года и восемь месяцев.

Ну-те? Боже мой! Как быстро время летит! Три года и восемь месяцев! Давно ли, кажется, мы виделись с ним в последний раз? (Вздыхает.) В последний раз виделись мы в Ивановке, присяжными заседателями оба были... И тогда же произошел случай, как нельзя лучше характеризующий покойника... Судили, помню, одного бедненького и пьяненького казенного землемера за лихоимство и (смеется) оправдали... Василий Андреич, покойник, настоял... Часа три настаивал, доводы приводил, горячился... «Не обвиню его, кричит, пока вы не присягнете, что вы сами не берете взяток!» Нелогично, но... ничего с ним нельзя было поделать! Утомились мы страшно по его милости... С нами тогда был и покойный генерал Войницев, ваш супруг, Анна Петровна... Тоже человек в своем роде.

Ну этот не оправдал бы...

Да, он настаивал на обвинении... Помню обоих, красных, клокочущих, свирепых... Крестьяне держали сторону генерала, а мы, дворяне, сторону Василия Андреича... Мы пересилили, разумеется... (Смеется.) Ваш отец вызвал генерала на дуэль, генерал назвал его... извините, подлецом... Потеха была! Мы напоили после их пьяными и помирили... Нет ничего легче, как мирить русских людей... Добряк был ваш отец, доброе имел сердце...

Не доброе, а безалаберное....

Великий человек был в своем роде... Я уважал его. Мы были с ним в прекраснейших отношениях!

Ну а вот я так не могу похвалиться этим. Я разошелся с ним, когда у меня не было еще ни волоска на подбородке, а в последние три года мы были настоящими врагами. Я его не уважал, он считал меня пустым человеком, и... оба мы были правы. Я не люблю этого человека! Не люблю за то, что он умер спокойно. Умер так, как умирают честные люди. Быть подлецом и в то же время не хотеть сознавать этого — страшная особенность русского негодяя!

De mortuis aut bene, aut nihil, Михаил Васильич!

Нет... Это латинская ересь. По-моему: de omnibus aut nihil, aut veritas. Но лучше veritas, чем nihil, поучительнее, по крайней мере... Полагаю, что мертвые не нуждаются в уступке...

(входит). Та-та-та... Зять и дочка! Светила из созвездия полковника Трилецкого! Здравствуйте, голубчики! Салют вам из крупповской пушки! Господи, как жарко! Мишенька, голубчик мой...

(встает). Здравствуй, полковник! (Обнимает его.) Здоров?

Я всегда здоров... Терпит господь и не наказывает. Сашенька... (Целует Сашу в голову). Давно я вас не лицезрел... Здорова, Сашенька?

Здорова... Ты здоров?

(садится рядом с Сашей). Я всегда здоров. Во всю жизнь мою ни разу не был болен... Давно уж я вас не видел! Каждый день все собираюсь к вам, внучка повидать да с зятьком свет белый покритиковать, да никак не соберусь... Занят, ангелы мои! Позавчера хотел к вам поехать, новую двустволочку желал показать тебе, Мишенька, да исправник остановил, в преферанс засадил... Славная двустволочка! Аглицкая, сто семьдесят шагов дробью наповал... Внучек здоров?

Здоров, тебе кланяется...

Разве он умеет кланяться?

Сие нужно понимать духовно.

Ну да, ну да... Духовно... Скажи ему, Сашурка, чтоб скорей рос. На охоту возьму с собой... Для него я уже и двустволочку маленькую приготовил... Охотника из него сделаю, чтоб было кому после смерти свои охотничьи причиндалы оставить...

Душка этот Иван Иваныч! Мы с ним на Петров день перепелов стрелять поедем.

Го-го! Мы, Анна Петровна, на бекасов поход устроим. Мы на Бесово болотце полярную экспедицию устроим...

Попробуем вашу двустволочку...

Попробуем. Диана божественная! (Целует ее руку.) Помните, матушка, прошлый год? Ха-ха! Люблю таких особ, побей меня бог! Не люблю малодушия! Вот она где самая-то и есть эмансипация женская! Ее в плечико нюхаешь, а от нее порохом, Ганнибалами да Гамилькарами пахнет! Воевода, совсем воевода! Дай ей эполеты, и погиб мир! Поедем! И Сашку с собой возьмем! Всех возьмем! Покажем им, что значит кровь военная, Диана божественная, ваше превосходительство, Александра Македонская!

А ты уже клюкнул, полковник?

Разумеется... Sans doute...

То-то ты так и раскудахтался.

Я приехал сюда, братец ты мой, часов в восемь... Все еще спали... Пришел сюда, да и давай ногами стучать... Смотрю, выходит она... смеется... Бутылочку мадерки распили. Диана три рюмочки выпила, а я остальное...

А нужно это рассказывать!

Господам родственникам!

А-а-а... Плохой лейб-медик ее превосходительства! Argentum nitricum... aquae destillatae... Очень рад видеть, любезный! Здоров, сияет, блещет и пахнет!

(целует Сашу в голову). Да и разнесли же черти твоего Михаила! Бык, настоящий бык!

Фи, как от тебя духами пахнет! Здоров?

Здоровехонек. Умно сделали, что пришли. (Садится.) Как дела, Мишель?

Какие?

Твои, разумеется.

Мои? А кто их знает, каковы они! Долго, брат, рассказывать, да и неинтересно. Где это ты так шикарно остригся? Хороша прическа! Стоит целковый?

Меня не цирюльник чешет... У меня на это дамы есть, а дамам я не за прическу плачу целковые... (Ест мармелад.) Я, братец ты мой...

Сострить хочешь? Ни, ни, ни... Не беспокойся! Избавь, пожалуйста.

(Ивану Ивановичу). Заплачь, отче!

Для чего мне плакать?

Да вот, например, хоть от радости... Взгляни на меня! Это сын твой!.. (Указывает на Сашу.) Это дочь твоя! (Указывает на Платонова.) Этот юноша зять твой! Дочь-то одна чего стоит! Это перл, папаша! Один только ты мог породить такую восхитительную дочь! А зять?

Чего же мне, друг мой, плакать? Плакать не нужно.

А зять? О... это зять! Другого такого не сыщешь, хоть обрыскай всю вселенную! Честен, благороден, великодушен, справедлив! А внук?! Что это за мальчишка разанафемский! Машет руками, тянется вперед этак и всё пищит: «дедь! дедь! где дедь? Подайте-ка мне сюда его, разбойника, подайте-ка мне сюда его усищи!»

(вытаскивает из кармана платок). Чего же плакать? Ну и слава богу... (Плачет.) Плакать не нужно.

Ты плачешь, полковник?

Нет... Зачем? Ну и слава тебе, господи!.. Что ж?..

Перестань, Николай!

(встает и садится рядом с Бугровым). Жаркий нонче темперамент в воздухе, Тимофей Гордеич!

Это действительно. Жарко, как в бане на самой верхней полочке. Темперамент в градусов тридцать, надо полагать.

Что бы это значило? Отчего это так жарко, Тимофей Гордеич?

Вам это лучше знать.

Я не знаю. Я по докторской части шел.

А по-моему-с, оттого так жарко, что мы засмеялись бы с вами, ежели б в июне месяце было холодно.

Так-с... Теперь понимаю... Что лучше для травы, Тимофей Гордеич, климат или атмосфера?

Все хорошо, Николай Иваныч, только для хлеба дождик нужней... Что толку с клима́та, ежели дождя нет? Без дождя он и гроша медного не стоит.

Так... Это правда... Вашими устами, надо полагать, гласит сама мудрость. А какого вы мнения, господин бакалейный человек, касательно остального прочего?

(смеется). Никакого.

Что и требовалось доказать. Умнейший вы человек, Тимофей Гордеич! Ну, а какого вы мнения насчет того астрономического фокуса, чтобы Анна Петровна дала нам поесть? а?

Подождите, Трилецкий! Все ждут, и вы ждите!

Аппетитов она наших не знает! Не знает она, как нам с вами, а в особенности вам со мной выпить хочется! А славно мы выпьем и закусим, Тимофей Гордеич! Во-первых... Во-первых... (Шепчет Бугрову на ухо.) Плохо? Это за галстух... Crematum simplex... Там всё есть: и распивочно и навынос... Икра, балык, семга, сардины... Далее — шести- или семиэтажный пирог... Во какой! Начинен всевозможными чудесами флоры и фауны Старого и Нового Света... Скорей бы только... Сильно голоден, Тимофей Гордеич? Откровенно...

(Трилецкому). Не так тебе есть хочется, как бунт поднимать! Не любишь, когда люди покойно сидят!

Не люблю, когда людей голодом морят, толстушка!

Ты сейчас сострил, Николай Иваныч, отчего же это не смеются?

Ах, как он надоел! Как он надоел! Нахален до безобразия! Это ужасно! Ну подождите же, скверный человек! Я вам дам поесть! (Уходит.)

Давно бы так.

Впрочем, не мешало бы... Который час? Я тоже голоден...

Где же моя жена, господа? Платонов ведь ее не видел еще... Надо познакомить. (Встает.) Пойду ее искать. Ей так понравился сад, что она никак не расстанется с ним.

Между прочим, Сергей Павлович... Я просил бы вас не представлять меня вашей супруге... Мне хотелось бы знать, узнает она меня или нет? Я когда-то был с ней знаком немножко и...

Знакомы? С Соней?

Был во время оно... Когда еще был студентом, кажется. Не представляйте, пожалуйста, и молчите, не говорите ей ни слова обо мне...

Хорошо. Этот человек со всеми знаком! И когда он успевает знакомиться? (Уходит в сад.)

А какую я важную корреспонденцию поместил в «Русском курьере», господа! Читали? Вы читали, Абрам Абрамыч?

Читал.

Не правда ли, замечательная корреспонденция? Вас-то, вас, Абрам Абрамыч, каким я людоедом выставил! Такое про вас написал, что вся Европа ужаснется!

(хохочет). Так это вот про кого?! Вот кто этот В.! Ну, а кто же Б.?

(смеется). Это я-с. (Вытирает лоб.) Бог с ними!

Что ж! Это очень похвально. Если бы я умел писать, то непременно писал бы в газеты. Во-первых, деньги за это дают, а во-вторых, у нас почему-то принято пишущих считать очень умными людьми. Только не вы, доктор, написали эту корреспонденцию. Ее написал Порфирий Семеныч.

Вы откуда это знаете?

Знаю.

Странно... Я писал, это правда, но откуда вам это известно?

Всё можно узнать, лишь бы только желание было. Вы заказным посылали, ну а приемщик на нашей почте имеет хорошую память. Вот и всё... И разгадывать нечего. Мое еврейское ехидство тут ни при чем... (Смеется.) Не бойтесь, мстить не стану.

Я и не боюсь, но... мне странно!

(вскакивает). Марья Ефимовна! Вот это так мило! Вот это так сюрприз!

(подает ему руку). Здравствуйте, Николай Иваныч! (Кивает всем головой.) Здравствуйте, господа!

(снимает с нее тальму). Стащу с вас тальмочку... Живы, здоровы? Здравствуйте еще раз! (Целует руку.) Здоровы?

Как всегда... (Конфузится и садится на первое попавшееся стуло.) Анна Петровна дома?

Дома. (Садится рядом.)

Здравствуйте, Марья Ефимовна!

Это Марья Ефимовна? Насилу узнал! (Подходит к Грековой и целует у нее руку.) Имею счастье видеть... Весьма приятно...

Здравствуйте, Иван Иваныч! (Кашляет.) Ужасно жарко... Не целуйте мне, пожалуйста, рук... Я себя неловко чувствую... Не люблю...

(подходит к Грековой). Честь имею кланяться!.. (Хочет поцеловать руку.) Как поживаете? Дайте же руку!

(отдергивает назад руку). Не нужно...

Почему? Недостоин?

Не знаю, достойны вы или недостойны, но... вы ведь неискренно?

Неискренно? Почем же вы знаете, что неискренно?

Вы не стали бы целовать моей руки, если бы я не сказала, что я не люблю этого целования... Вы вообще любите делать то, чего я не люблю.

Сейчас уж и заключение!

(Платоноеу). Отойди!

Сейчас... Как ваш клоповый эфир, Марья Ефимовна?

Какой эфир?

Я слышал, что вы добываете из клопов эфир... Хотите обогатить науку... Хорошее дело!

Вы всё шутите...

Да, он всё шутит... Итак, значит, вы приехали, Марья Ефимовна... Как ваша maman поживает?

Какая вы розовенькая! Как вам жарко!

(встает). Для чего вы мне это всё говорите?

Поговорить хочу с вами... Давно с вами не беседовал. Зачем же сердиться? Когда же, наконец, вы перестанете на меня сердиться?

Я замечаю, что вы чувствуете себя не в своей тарелке, когда видите меня... Не знаю, чем я вам мешаю, но... Я делаю вам удовольствие и по возможности избегаю вас... Если бы Николай Иваныч не дал мне честного слова, что вы здесь не будете, то я не приехала бы сюда... (Трилецкому). Стыдно вам лгать!

Стыдно тебе лгать, Николай! (Грековой.) Вы плакать собираетесь... Поплачьте! Слезы приносят иногда облегчение...

(Платоноеу). Глупо... глупо! Понимаешь ты? Глупо! Еще раз и... мы враги!

Ты-то тут при чем?

Глупо! Ты не знаешь, что ты Анна делаешь!

Жестоко, Михаил Васильич!

Марья Ефимовна! Как я рада! (Пожимает Грековой руку.) Очень рада... Вы такая редкая у меня гостья... Вы приехали, и я вас люблю за это... Сядемте...

Очень рада... Спасибо Николаю Ивановичу... Он потрудился выклянчить вас из вашей деревеньки...

(Платонову). А если я ее люблю, положим?

Люби... Сделай такое одолжение!

Не знаешь ты, что ты говоришь!

Как вы поживаете, моя дорогая?

Благодарю.

Вы утомлены... (Смотрит ей в лицо.) Проехать двадцать верст мудрено без привычки...

Нет... (Подносит к глазам платок в плачет.) Нет...

Что с вами, Марья Ефимовна?

Нет...

(Платонову). Надо вам извиниться, Михаил Васильич!

Для чего?

Вы спрашиваете?! Вы были жестоки...

(подходит к Платонову). Объяснись, а то я уйду!.. Извинись!

Я сама имею обыкновение плакать после дороги... Нервы расстраиваются!..

Наконец... Я хочу этого! Нелюбезно! Не ожидал я от вас!

Извинись, тебе говорят! Бессовестный!

Понимаю... (Смотрит на Платонова.) Успел уж... Извините меня, Марья Ефимовна. Я забыла поговорить с этим... с этим... Я виновата...

(подходит к Грековой). Марья Ефимовна!

(поднимает голову). Что вам угодно?

Извиняюсь... Публично прошу прощения... Сгораю от стыда на пятидесяти кострах!.. Давайте же руку... Клянусь честью, что искренно... (Берет ее руку.) Помиримся... Не будем хныкать... Мир? (Целует руку.)

Мир. (Закрывает платком лицо и убегает.)

Не думала, что вы позволите себе... Вы!

Осторожность, Михаил Васильич, ради бога осторожность!

Довольно... (Садится на диван.) Бог с ней... Я сделал глупость, что заговорил с ней, а глупость не стоит того, чтобы о ней много говорили...

Для чего Трилецкий пошел за ней? Не всем женщинам приятно, если видят их слезы.

Уважаю я в женщинах эту чуткость... Особенного ничего ведь вы... не сказали ей, кажется, но... Один намек, словечко...

Нехорошо, Михаил Васильич, нехорошо.

Я извинился, Анна Петровна.

(вбегает). Идет, идет! (Поет.) Идет!
Венгерович 2 становится у дверей, скрестив на груди руки.

Наконец-то Софи надоел этот несносный зной! Милости просим!

(в стороне). Соня! Творец небесный, как она изменилась!

Я так заболталась с m-r Венгеровичем, что совершенно забыла про зной... (Садится на диван на аршин от Платонова.) Я в восторге от нашего сада, Сергей.

(садится возле Софьи Егоровны). Сергей Павлович!

Что прикажете?

Софья Егоровна, милейший мой друг, дала мне слово, что в четверг вы все будете у меня.

(в сторону). На меня посмотрела!

Мы и сдержим это слово. Прикатим к вам целой компанией...

(входит). О женщины, женщины! сказал Шекспир и сказал неправду. Нужно было сказать: ах вы, женщины, женщины!

Где Марья Ефимовна?

Я ее в сад проводил. Пусть себе пошляется с горя!

Вы у меня еще ни разу не были, Софья Егоровна! У меня вам, надеюсь, понравится... Сад получше вашего, река глубокая, лошадки есть хорошие...

Молчание... Дурак родился.

(тихо Глагольеву, кивая на Платонова). Кто это такой? Вот этот, что рядом со мной сидит!

(смеется). Это наш учитель... Фамилии не знаю...

(Трилецкому). Скажите мне на милость, Николай Иваныч, вы всякие болезни лечить можете или не всякие?

Всякие.

И сибирку?

И сибирку.

А ежели собака бешеная укусит, и это можете?

А вас бешеная собака укусила? (Отодвигается от него.)

(конфузится). Боже меня сохрани! Что это вы, Николай Иваныч! Христос с вами!

Как к вам ехать, Порфирий Семеныч? Чрез Юсновку?

Нет... Круг дадите, если поедете чрез Юсновку. Езжайте прямо на Платоновку. Я обитаю почти что в самой Платоновке, в двух верстах от нее.

Я знаю эту Платоновку. Она всё еще существует?

Как же...

Я когда-то с ее помещиком была знакома, с Платоновым. Сергей, ты не знаешь, где теперь этот Платонов?

(в сторону). Спросила бы она у меня, где он.

Кажется, знаю. Не помнишь ли, как его зовут? (Смеется.)

Я тоже когда-то был с ним знаком. Его зовут, кажется, Михаилом Васильичем.

Да, да... Его зовут Михаилом Васильичем. Когда я была с ним знакома, он был еще студентом, почти мальчиком... Вы смеетесь, господа... А я, право, ничего не нахожу остроумного в моих словах...

(хохочет и указывает на Платонова). Да узнайте же его, наконец, а то он лопнет от нетерпения!

(поднимается и смотрит на Платонова). Да... он. Что же вы молчите, Михаил Васильич?.. Неужели... это вы?

Не узнаете, Софья Егоровна? И немудрено! Прошло четыре с половиной года, почти пять лет, а никакие крысы не в состоянии изгрызть так хорошо человеческую физиономию, как мои последние пять лет.

(подает ему руку). Я теперь только начинаю узнавать вас. Как вы изменились!

(подводит к Софье Егоровне Сашу). А это, рекомендую тебе, его жена!.. Александра Ивановна, сестра остроумнейшего из людей — Николая Иваныча!

(подает Саше руку). Очень приятно. (Садится.) Вы уж и женаты!.. Давно ли? Впрочем, пять лет...

Молодец, Платонов! Он нигде не бывает, но всех знает. Это, Софи, рекомендую вам, наш друг!

Этой роскошной рекомендации достаточно для того, чтобы иметь право спросить вас, Софья Егоровна, как вы вообще поживаете? Как ваше здоровье?

Поживаю вообще очень сносно, но здоровье плоховато. Вы как поживаете? Что поделываете теперь?

Со мной судьба моя сыграла то, чего я ни в каком случае не мог предполагать в то время, когда вы видели во мне второго Байрона, а я в себе будущего министра каких-то особенных дел и Христофора Колумба. Я школьный учитель, Софья Егоровна, только всего.

Вы?

Да, я...

Пожалуй, что немножко и странно...

Невероятно! Почему же... Почему же не больше?

Мало одной фразы, Софья Егоровна, чтобы ответить на ваш вопрос...

Университет вы по крайней мере кончили?

Нет. Я его бросил.

Гм... Это все-таки не мешает ведь вам быть человеком?

Виноват... Я не понимаю вашего вопроса...

Я неясно выразилась. Это вам не мешает быть человеком... тружеником, хочу сказать, на поприще... ну хоть, например, свободы, эмансипации женщин... Не мешает это вам быть служителем идеи?

(в сторону). Завралась!

(в сторону). Вот как! Гм... (Ей.) Как вам сказать? Пожалуй, что это и не мешает, но... чему же мешать-то? (Смеется.) Мне ничто не может мешать... Я лежачий камень. Лежачие камни сами созданы для того, чтоб мешать...

(в дверях). Лошадям овса не давай: плохо везли!

Ура! Мой кавалер пришел!

Павел Петрович!

(молча целует у Анны Петровны и Саши руку, молча кланяется мужчинам, каждому отдельно и отдает общий поклон). Друзья мои! Скажите мне, недостойному субъекту, где та особа, видеть которую душа моя стремится? Подозрение имею и думаю, что эта особа — оне! (Указывает на Софью Егоровну.) Анна Петровна, позвольте мне просить вас отрекомендовать меня им, чтобы они знали, что я такой за человек!

(берет его под руку и подводит к Софье Егоровне). Отставной гвардии корнет Павел Петрович Щербук!

А касательно чувств?

Ах да... Наш приятель, сосед, кавалер, гость и кредитор.

Действительно! Друг первейший его превосходительства покойничка генерала! Под предводительством его брал крепости, именуемые женским полонезом. (Кланяется.) Позвольте ручку-с!

(протягивает руку и отдергивает ее назад). Очень приятно, но... не нужно.

Обидно-с... Вашего супруга на руках носил, когда он еще под стол пешком ходил... Я от него знак имею и знак сей в могилу унесу. (Открывает рот.) В-во! Зуба нет! Замечаете?

Я его на руках держал, а он, Сереженька-то, пистолетом, коим забавляться изволил, мне по зубам реприманду устроил. Хе, хе, хе... Шалун! Вы его, матушка, не имею чести знать имени и отчества, в строгости содержите! Красотой своей вы мне одну картину напоминаете... Носик только не такой... Не дадите ручки?

(протягивает руку). Если вы уж так...

(целует руку). Merci вас! (Платонову.) Как здоровье, Мишенька? Молодец-то какой вырос! (Садится.) Я знал тебя еще в тот период, когда ты на свет божий с недоумением глядел... И всё растет, и всё растет... Тьфу! чтоб не сглазить! Молодчина! Красавец-то какой! Ну чего, купидон, по военной не идешь?

Грудью слаб, Павел Петрович!

(указывает на Трилецкого). Он сказал? Верь ему, свистуну, так без головы останешься!

Прошу не ругаться, Павел Петрович!

Он мне поясницу лечил... Того не ешь, другого не ешь, на полу не спи... Ну и не вылечил. Я его и спрашиваю: «Зачем же ты деньги взял, а не вылечил?» А он и говорит: «Что-нибудь из двух, говорит, или лечить, или деньги брать». Каков молодец?

Для чего же врать, Вельзевул Буцефалович? Сколько вы мне дали денег, позвольте вас спросить? Припомните-ка! Съездил я к вам шесть раз и получил только всего рубль, да еще порванный рубль... Хотел его нищему дать, да нищий не взял. «Порван, говорит, очень, номеров нет!»

И ездил шесть раз не потому, что я болен был, а потому, что у моего арендатора дочка кельк шоз.

Платонов, ты близко к нему сидишь... Щелкни его раз от моего имени по лысине! Сделай милость!

Отстань! Довольно! Не раздражай спящего льва! Молод еще, еле видим! (Платонову.) И отец твой был молодец! Мы с ним, с покойничком, большие друзья были. Штукарь он был! Теперь таких и нет проказников, какими мы с ним были... Эхх. Прошло время... (Петрину.) Герася! Побойся всевышнего! Мы здесь беседуем, а ты вслух читаешь! Имей деликатность!

(толкает Ивана Ивановича в плечо). Папа! Папа, не спи здесь! Стыдно!

Нет... Не могу я говорить!.. (Встает.) Его слушайте... Он читает!..

(встает и подходит к Платонову). Что вы сказали-с?

Решительно ничего...

Нет, вы что-то сказали-с... Вы сказали что-то про Петрина...

Вам приснилось, должно быть...

Критикуете-с?

Ничего я не говорил! Уверяю вас, что вам это приснилось!

Можете говорить, сколько вам угодно... Петрин... Петрин... Что Петрин? (Кладет газету в карман.) Петрин, может быть, в университете обучался, кандидат прав, может быть... Вам это известно?.. Ученое звание за мной до гроба останется... Так-то-с. Надворный советник... Вам это известно? И пожил побольше вашего. Шестой десяточек, слава богу, доживаю.

Очень приятно, но... что же из этого следует?

Поживите с мое, душенька, так узнаете! Жизнь пережить не шутка! Жизнь кусается...

(пожимает плечами). Право, не знаю, что вы хотите этим сказать, Герасим Кузьмич... Я вас не понимаю... Начали вы о себе, а с себя съехали на жизнь... Что может быть общего между вами и жизнью?

Вот как поломает вас жизнь, потрясет хорошенечко, тогда сами на молодых с предостережением смотреть станете... Жизнь, сударь мой... Что такое жизнь? А вот что-с! Когда родится человек, то идет на одну из трех дорог жизненных, кроме которых других путей не имеется: пойдешь направо — волки тебя съедят, пойдешь налево — сам волков съешь, пойдешь прямо — сам себя съешь.

Скажите... Гм... Вы пришли к этому умозаключению путем науки, опыта?

Путем опыта.

Путем опыта... (Смеется.) Говорите, почтенный Герасим Кузьмич, кому-нибудь другому, а не мне... Вообще бы я вам советовал не говорить со мной о высоких материях... И смеюсь, и, ей-богу, не верю. Не верю я вашей старческой, самоделковой мудрости! Не верю, друзья моего отца, глубоко, слишком искренно не верю вашим простым речам о мудреных вещах, всему тому, до чего вы дошли своим умом!

Да-с... Действительно... Из молодого деревца всё сделаешь: и домик, и корабль, и всё... а старое, широкое да высокое, ни к черту не годится...

Я не говорю вообще про стариков; я говорю про друзей моего отца.

Я тоже был другом вашего отца, Михаил Васильич!

Мало ли у него было друзей... Бывало, весь двор был запружен каретами да колясками.

Нет... Но, значит, и мне вы не верите? (Хохочет.)

Гм... Как вам сказать?.. И в вас, Порфирий Семеныч, плохо верю.

Да? (Протягивает ему руку.) Спасибо, дорогой мой, за откровенность! Ваша откровенность еще более привязывает меня к вам.

Вы добряк... Я даже глубоко уважаю вас, но... но...

Пожалуйста, говорите!

Но... но нужно быть слишком доверчивым, чтобы веровать в тех фонвизинских солидных Стародумов и сахарных Милонов, которые всю свою жизнь ели щи из одной чашки со Скотиниными и Простаковыми, и в тех сатрапов, которые потому только и святы, что не делают ни зла, ни добра. Не рассердитесь, пожалуйста!

Не люблю я подобных бесед, а в особенности, если они ведутся Платоновым... Всегда плохо оканчиваются. Михаил Васильич, рекомендую вам нашего нового знакомого! (Указывает на Венгеровича 2.) Исак Абрамович Венгерович, студент...

А... (Встает и идет к Венгеровичу 2.) Очень приятно! Очень рад. (Протягивает руку.) Дорого я дал бы теперь, чтобы иметь право опять называться студентом...

Я вам руку подаю... Берите же мою или давайте мне свою...

Я не сделаю ни того, ни другого...

Что?

Я не подам вам своей руки.

Загадка... Почему-с?

(в сторону). Черт знает что!

Потому что я имею на это основание... Я презираю таких людей, как вы!

Брависсиме... (Осматривает его.) Я сказал бы вам, что это мне ужасно нравится, если бы это не пощекотало вашего самолюбия, которое нужно поберечь для будущего...

Вы смотрите на меня, точно великан на пигмея. Может быть, вы и в самом деле великан.

С чем вас и поздравляю... Странно было бы видеть в молодом студенте нечестного человека... О вашей честности вас никто и не спрашивает... Не дадите руки, юноша?

Я не подаю милостыни.

Не подаете? Ваше дело... Я о приличии говорю, а не о милостыне... Сильно презираете?

Насколько это возможно для человека, всей душой ненавидящего пошлость, тунеядство, фиглярство...

(вздыхает). Давно уж я не слыхал таких речей... Что-то слышится родное в звонких песнях ямщика!.. И я когда-то был мастером рассыпаться... Только, к сожалению, всё это фразы... Милые фразы, но только фразы... Чуточку бы искренности... Фальшивые звуки ужасно действуют на непривычное ухо...

Не прекратить ли нам этот разговор?

Для чего? Нас охотно слушают, да и мы еще не успели надоесть друг другу... Давайте еще побеседуем в том же духе...

(входит). Кгм... Честь имею и удовольствие поздравить ваше превосходительство с приездом...

Желаю вам всего того, что вы от бога желаете.

Кого вижу?! Чертов кум! Самый страшный из людей! Ужаснейший из смертных!

Скажите, пожалуйста! Вас недоставало! Зачем пришел?

Поздравить.

Очень нужно! Проваливай!

Ты ли это, во тьму ночей и в свет дня вселяющий грозный ужас? Давно уж я не видел тебя, человекоубийца, шестьсот шестьдесят шесть! Ну, приятель? Распространись о чем-нибудь! Вонмем великому Осипу!

(кланяется). С приездом, ваше превосходительство! Сергею Павлычу! С браком с законным! Дай бог, чтоб всё... что касательно семейства выходило лучше... всего! Дай бог!

Спасибо! (Софье Егоровне.) Это, Софи, рекомендую тебе, наше войницевское пугало!

Не держите его, Платонов! Пусть уходит! Я на него сердита. (Осипу.) Скажешь на кухне, чтобы тебе дали пообедать... Экие ведь какие зверские глаза! Много за зиму нашего леса накрал?

(смеется). Деревца три-четыре...

(смеется). Врешь, больше! У него и цепочка есть! Скажите! Это золотая цепочка? Позвольте узнать, который час?

(смотрит на стенные часы). Двадцать две минуты второго... Позвольте мне вашу ручку поцеловать!

(подносит к его губам руку). На, целуй...

(целует руку). Очень вам благодарен, ваше превосходительство, за ваше сочувствие! (Кланяется.) Что вы за меня держитесь, Михаил Васильич!

Боюсь, чтобы ты не ушел. Люблю тебя, милый! Какой молодец, черт тебя задери совсем! Каким это образом, мудрый, тебя угораздило попасть сюда?

За дураком гнался, за Василием, да и зашел кстати.

Умный гнался за дураком, а не наоборот! Честь имею, господа, представить! Интереснейший субъект! Одно из интереснейших кровожадных животных современного зоологического музея! (Поворачивает Осипа на все стороны). Известен всем и каждому как Осип, конокрад, чужеяд, человекоубийца и вор.
Родился в Войницевке, грабил и убивал в Войницевке и пропадет в той же Войницевке!

(смеется). Чудной вы человек, Михаил Васильич!

(рассматривает Осипа). Чем занимаешься, любезный?

Воровством.

Гм... Приятное занятие... Какой же ты, однако, циник!

Что значит циник?

Циник слово греческое, в переводе на твой язык значущее: свинья, желающая, чтобы весь свет знал, что она свинья.

Он улыбается, боги! Что это за улыбка! А лицо-то, лицо! В этом лице сто пудов железа! Не скоро разобьешь его о камень! (Подводит его к зеркалу.) Посмотри-ка, чудовище! Видишь? И ты не удивляешься?

Самый обыкновенный человек! Даже хуже...

Будто бы? А не богатырь? Не Илья Муромец? (Хлопает его по плечу.) О храбрый, победоносный росс! Что мы теперь значим с тобой? Шляемся из угла в угол мелкими людишками, чужеядами, места своего не знаем... Нам бы с тобой пустыню с витязями, нам бы с тобой богатырей с стопудовыми головами, с шипом, с посвистом! Уколотил бы Соловья Разбойника? а?

А кто ж его знает!

Уколотил бы! Ведь у тебя силища! Это не мускулы, а канаты! Кстати, отчего ты не на каторге?

Кончите, Платонов! Право, надоело.

Ты сидел хоть раз в остроге, Осип?

Случается... Каждую зиму сижу.

Так и следует... В лесу холодно — иди в острог. Но отчего же ты не на каторге?

Не знаю... Пустите, Михаил Васильич!

Ты не от мира сего? Ты вне времени и пространства? Ты вне обычаев и закона?

Позвольте-с... В законе написано, что только тогда пойдешь в Сибирь, когда на тебя обстоятельно докажут или на месте преступления поймают... Всякому, положим, известно, что я, положим, вор да разбойник (смеется), да не всякий доказать это может... Гм... Не смел нонче народ стал, глуп, неумный то есть... Боится всего... Ну и доказать боится... Выслать бы мог, да законов не понимает... Всё ему страшно... Осел нонче народ стал, одним словом... Всё норовит исподтишка, артелью... Пакостный народ, плевый... Невежество... И обижать такой народ не жалко...

Как он важно рассуждает, подлец! Своим умом дошел, отвратительное животное! И он ведь на основании теорий... (Вздыхает.) Какая гадость еще возможна в России!..

Не один я так рассуждаю, Михаил Васильич! Все нонче так рассуждают. Да вот, например, хоть Абрам Абрамыч...

Да, но и этот тоже внезаконный... Всяк знает, да не всяк докажет.

Меня, полагаю, можно оставить в покое...

Про него и толковать нечего... Это подобие твое; разница только в том, что он умней тебя и счастлив, как аркадский пастушок. Ну и... в глаза нельзя назвать, а тебя можно. Одного поля ягоды, но... Шестьдесят кабаков, друг мой, шестьдесят кабаков, а у тебя и шестидесяти копеек нет!

Шестьдесят три кабака.

Через год будет семьдесят три... Он благодеяния делает, обеды дает, всеми уважаем, все перед ним шапку ломают, ну а ты... ты великий человек, но... жить, брат, не умеешь! Не умеешь жить, вредный человек!

Вы начинаете фантазировать, Михаил Васильич! (Встает и садится на другой стул.)

На этой голове и громоотводов больше... Проживет преспокойно еще столько же, сколько и жил, если не больше, и умрет... и умрет ведь спокойно!

Перестаньте, Платонов!

Помирней, Михаил Васильич! Осип, уходи отсюда! Своим присутствием ты только раздражаешь платоновские инстинкты.

Ему хочется выгнать меня отсюда, но не удастся!

Удастся! Не удастся, сам уйду.

Платонов, вы не перестанете? Вы не распространяйтесь, а прямо говорите: перестанете вы или нет?

Замолчи, ради бога! (Тихо.) Неприлично! Ты меня срамишь!

(Осипу). Проваливай! От души желаю тебе скорейшего исчезновения!

У Марфы Петровны есть попугайчик, который всех людей да собак называет дураками, а как завидит коршуна или Абрама Абрамыча, то и кричит: «Ах ты, проклятый!» (Хохочет.) Прощайте-с! (Уходит.)

Кто бы, да не вы, молодой человек, позволяли себе читать мне мораль и еще в такой форме. Я гражданин и, скажу правду, полезный гражданин... Я отец, а вы кто? Кто вы, молодой человек? Извините, хлыщ, промотавшийся помещик, взявший в свои руки святое дело, на которое вы не имеете ни малейшего права, как испорченный человек...

Гражданин... Если вы гражданин, то это очень нехорошее слово! Ругательное слово!

Он не перестанет! Платонов, зачем отравлять нам день своим резонерством? Зачем говорить лишнее? И имеете ли вы право?

Не покойно живется с этими справедливейшими и честнейшими... Всюду вмешиваются, везде у них дело, всё до них касается...

Начали, господа, о здравии, а оканчиваете за упокой...

Не следует, Платонов, забывать того, что если гости бранятся, то хозяева чувствуют себя очень неловко...

Это справедливо, а посему с этой же минуты всеобщее тссс... Мир, согласие и тишина!

Не дает и минуты покоя! Что я ему сделал? Это шарлатанство!

Тссс...

Пусть себе бранятся! Нам же веселей.

Как поглядишь вокруг себя, да подумаешь серьезно, в обморок падаешь!.. И что хуже всего, так это то, что всё мало-мальски честное, сносное молчит, мертвецки молчит, только смотрит... Всё смотрит на него с боязнью, всё кланяется до земли этому ожиревшему, позолоченному выскочке, всё обязано ему от головы до пяток! Честь в трубу вылетела!

Успокойтесь, Платонов! Вы начинаете прошлогоднюю историю, а я не выношу этого!

(пьет воду). Ладно. (Садится.)

Ладно.

Мученик я, друзья мои, мученик!

Что там еще?

Вы преувеличиваете, Павел Петрович...

Старуха ведь, старей всех на свете, ни кожи, ни рожи у старой кочерги, а туда же... любовь! Ах ты, ведьма! А рыжему это и на руку... Ему денежки нужны мои, а любовь ее ему не нужна...

От кого это?

Перестаньте, Павел Петрович! (Читает.) «Comte Glagolief». К чему эти церемонии? Пожалуйста, проси! (Глагольеву 1.) Ваш сын, Порфирий Семеныч!

Мой сын?! Откуда он мог взяться? Он за границей!

Кирилл Порфирьич! Как это любезно!

(встает). Ты, Кирилл... приехал? (Садится.)

Здравствуйте, mesdames! Платонову, Венгеровичу, Трилецкому... И чудак Платонов здесь... Салют, почет и уважение! Ужасно жарко в России... Прямо из Парижа! Прямехонько из французской земли! Ф-ф... Не верите? Честное и благородное слово! Домой только чемодан завез... Ну, да и Париж же, господа! Вот город!

Садитесь, французский человек!

Нет, нет, нет... Я не в гости приехал, я так только... Мне одного только отца нужно видеть... (Отцу.) Ты что же это, послушай?

Что такое?

Ты ссориться хочешь? Ты зачем не присылал мне денег, когда я просил, а?

Дома об этом потолкуем.

Почему ты не присылал мне денег? Ты смеешься? Тебе всё шутки? Ты шутишь? Господа, можно за границей жить без денег?

Как вам жилось в Париже? Вы сядьте, Кирилл Порфирьич!

По его милости я воротился с одной только зубочисткой! Я послал ему из Парижа тридцать пять телеграмм! Почему ты не присылал мне денег, я тебя спрашиваю? Краснеешь? Стыдно?

Не кричите, пожалуйста, ваше сиятельство! Будете кричать, пошлю судебному следователю вашу визитную карточку и привлеку вас к судебной ответственности за присвоение не принадлежащего вам графского титула! Неприлично!

Не делай, Кирилл, скандала! Я полагал, что шести тысяч будет достаточно. Успокойся!

Дай мне денег, я опять поеду! Давай сейчас! Сейчас давай! Еду! Давай скорей! Я спешу!

Куда вы так спешите? Успеете! Расскажите-ка нам лучше что-нибудь из своего путешествия...

(входит). Готово-с!

Да? В таком случае, господа, идемте есть!

Есть? Ура-а-а! (Хватает одной рукой за руку Сашу, а другой Глагольева 2 и бежит.)

Пусти! Пусти, сорванец! Я сама пойду!

Пустите! Что за свинство? Я не люблю шуток! (Вырывается.)

(берет Глагольева 2 под руку). Пойдемте-ка, парижанин! Нечего кипятиться попусту! Абрам Абрамыч, Тимофей Гордеич... Прошу! (Уходит с Глагольевым 2.)

(встает и потягивается). Пока дождешься этого завтрака, так весь слюной изойдешь. (Уходит.)

(подает Софье Егоровне руку). Вы позволите? Какие у вас удивленные глаза! Для вас этот мир — неведомый мир! Это мир (тише) глупцов, Софья Егоровна, глупцов набитых, невылазных, безнадежных... (Уходит с Софьей Егоровной.)

(сыну). Теперь видел?

Это оригинальнейший негодяй! (Уходит с отцом.)

(толкает Ивана Ивановича). Иван Иваныч! Иван Иваныч! Завтракать!

(вскакивает). А? Кто?

Никто... Завтракать идемте!

Очень хорошо, душенька!

Хочешь?

Я не прочь... Я уже говорил тебе!

Голубчик... Непременно женишься?

Не знаю, братец. Захочет ли она еще?

Захочет! Побей меня бог, захочет!

Кто знает? Предполагать не следует... Чужая душа потемки. Ты-то чего так хлопочешь?

О ком же мне хлопотать, душенька? Ты человек хороший, она такая славная... Хочешь, я с ней поговорю?

Я и сам поговорю. Ты молчи пока и... если можно, пожалуйста, не хлопочи! Я и сам сумею жениться. (Уходит.)

(один). Вот ежели б сумел! Святые угодники, войдите в мое положение!.. Выйди генеральша за него, я богатый человек! По векселям получу, святые угодники! Даже аппетит пропал от этой радостной мысли. Венчаются рабы божии Анна и Порфирий или, то бишь, Порфирий и Анна...

Вы же чего не идете завтракать?

Матушка, Анна Петровна, можно вам намек сделать?

Делайте, только поскорей, пожалуйста... Мне некогда...

Гм... Не дадите вы мне немножко деньжат, матушка?

Какой же это намек? Это далеко не намек. Сколько вам нужно? Рубль, два?

Сделайте умаление векселям. Надоело глядеть на векселя эти... Векселя — это одна только обманчивость, мечта туманная. Они говорят: ты владеешь! А на деле-то выходит, что ты вовсе не владеешь.

Вы всё про те же шестнадцать тысяч толкуете? Как вам не стыдно? Неужели вас ничто не коробит, когда вы клянчите этот долг? Как вам не грешно? На что вам, старику холостому, сдались эти нехорошие деньги?

Они мне сдались, потому что они мои, матушка.

Хорошо, хорошо... Довольно. Денег у меня нет и не будет для вашего брата! Убирайтесь, протестуйте! Эх вы, кандидат прав! Ведь вы на днях умрете, для чего же мошенничаете? Чудак вы!

Можно вам, матушка, намек сделать?

Нельзя. (Идет к двери.) Ступайте жевать!

Позвольте, матушка! Родненькая, на минуточку! Вам Порфиша нравится?

Вам какое дело? Какое вам дело до меня, кандидат вы этакий!

Какое дело? (Бьет себя по груди.) А кто, позвольте вас спросить, первым другом покойного генерал-майора был? Кто ему глаза на смертном одре закрыл?

Вы, вы, вы! Молодец вы за это!

Пойду выпью за упокой его души... (Вздыхает.) И за ваше здравие! Горды и надменны, сударыня! Гордость порок есть... (Уходит.)

Черт знает что за самолюбие! Его гонишь, а он сидит, как ни в чем не бывало... Вот уж воистину хамское барышническое самолюбие! О чем мыслите, превосходительная?

Вы успокоились?

Успокоился... Но не будем сердиться... (Целует ее руку.) Все они, наша дорогая генеральша, достойны того, чтобы всякий имел право выгнать их из вашего дома...

С каким удовольствием я сама бы, невыносимый Михаил Васильич, прогнала этих гостей!.. В том и вся наша беда, что честь, о которой вы сегодня трактовали на мой счет, удобоварима только в теории, но никак не в практике. Ни я и ни ваше красноречие не имеем права прогнать их. Ведь всё это наши благодетели, кредиторы... Погляди я на них косо — и завтра же нас не будет в этом имении... Или имение, или честь, как видите... Выбираю имение... Понимайте это, милый пустослов, как хотите, и если вам угодно, чтобы я не уехала из прекрасных здешних мест, то не напоминайте мне о чести и не трогайте моих гусей... Меня зовут там... Сегодня после обеда едем кататься... Не сметь уходить! (Бьет его по плечу.) Заживем! Идемте есть! (Уходит.)

(после паузы). А все-таки я его выгоню... Я всех выгоню!.. Глупо, нетактично, но... выгоню... Дал себе слово не трогать этого свинства, но что поделаешь? Характер — стихия, а бесхарактерность и подавно...

Послушайте, господин учитель, я советовал бы вам не трогать моего отца.

Merci за совет.

Я не шучу. Мой отец знаком
с очень многими и поэтому легко может лишить вас места. Я вас предостерегаю.

Великодушный юноша! Как вас зовут?

Исаак.

Авраам, значит, роди Исака. Благодарю вас, великодушный юноша! В свою очередь потрудитесь передать вашему папаше, что я желаю ему и его многим провалиться сквозь землю! Идите кушать, а то там всё поедят без вас, юноша!

(пожимает плечами и идет к двери). Странно, если не глупо... (Останавливается.) Не думаете ли вы, что я сержусь на вас за то, что вы не даете покоя моему отцу? Ничуть. Я поучаюсь, а не сержусь... Я изучаю на вас современных Чацких и... я понимаю вас! Если бы вам было весело, если бы не было так бездельнически скучно, то, поверьте, вы не трогали бы моего отца. Вы, господин Чацкий, не правды ищете, а увеселяетесь, забавляетесь... Дворни у вас теперь нет, надо же кого-нибудь распекать! Ну и распекаете всех и вся...

(смеется). Ей-богу, славно! А у вас, знаете ли, есть этакое маленькое соображение...

Замечательно то отвратительное обстоятельство, что вы никогда не ссоритесь с моим отцом с глазу на глаз, tête-à-tête; вы выбираете для своих увеселений гостиную, где бы вы были видны глупцам во всем своем величии! О, театрал!

Желал бы я поговорить с вами лет через десять, даже пять... Как-то вы сохранитесь? Останется ли нетронутым этот тон, этот блеск очей? А ведь попортитесь, юноша! По наукам у вас хорошо идут дела?.. По лицу вижу, что плохо... Попортитесь! Впрочем, идите есть! Я не буду больше беседовать с вами. Мне не нравится ваша злая физиономия...

(смеется). Эстетик. (Идет к двери.) Лучше злая физиономия, чем физиономия, напрашивающаяся на пощечину.

Да, лучше... Но... ступайте есть!

Мы не знакомы... Не забудьте, пожалуйста... (Уходит.)

(один). Мало знающий, много думающий и из-за угла много говорящий юноша. (Смотрит
в дверь столовой.) А вон и Софья. По сторонам смотрит... Меня ищет своими бархатными глазами. Какая она еще хорошенькая! Сколько в ее лице красивого! Волосы всё те же! Тот же цвет, та же прическа... Сколько раз приходилось мне целовать эти волосы! Славные воспоминания навевает на меня эта головка...

Неужели и для меня уже настала пора довольствоваться одними только воспоминаниями?

Воспоминания вещь хорошая, но... неужели мне-то... уж конец? Ох, не дай бог, не дай бог! Лучше смерть... Надо жить... Жить еще... Молод я еще!

(входит и вытирает губы салфеткой). Идемте за здоровье Софи пить, нечего прятаться!.. Ну что?

Смотрю и любуюсь на вашу супругу... Чудо барыня!

Большой вы счастливчик!

Да... Я сознаю... Я счастлив. Не то чтобы счастлив, а с точки зрения... нельзя сказать, чтобы совершенно... Но вообще очень счастлив!

(смотрит в дверь столовой). Я давно уже знаю ее, Сергей Павлович! Я ее знаю, как свои пять пальцев. Как она хороша, но как она была хороша! Жаль, что вы ее не знали тогда! Как она хороша!

Да.

Глаза-то?!

А волосы?!

Она была чудной девушкой! (Смеется.) А моя-то Саша, моя Авдотья, Матрена, Пелагея... Вон она сидит! Чуть видна из-за графина с водкой!
Раздражена, взволнована, возмущена моим поведением! Терзается, бедная, мыслью, что все теперь осуждают и ненавидят меня за то, что я поругался с Венгеровичем!

Извини за нескромность вопроса... Ты счастлив с ней?

Семья, брат... Отними ты у меня ее, и я, кажется, окончательно пропал... Гнездо! Поживешь, узнаешь. Жаль только, что ты мало собачился, цены семье не знаешь. Я свою Сашку и за миллион не продам. Мы с ней сошлись как нельзя лучше... Она глупа, а я никуда не годен...

Страсть. (Бьет себя по животу.) Твердыня! Пойдемте-ка, гуси лапчатые, выпьем... Надо бы, господа, для приезда господ... Эх, братцы... (Обнимает их обоих вместе.) Да и выпьем же! Эх! (Потягивается.) Эх! Жизнь наша человеческая! Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых... (Потягивается.) Гуси вы лапчатые! Жулики...

У своих больных ты сегодня был?

Об этом после... Или вот что, Мишель... Говорю тебе раз навсегда. Меня не трогай! Надоел ты мне пуще горькой редьки своими поучениями! Будь человеколюбив! Убедись наконец, что я стена, а ты горох! Или уж если тебе так приспичило, если чешется твой язык, то изложи мне письменно всё то, что тебе нужно. Наизусть выучу! Или, наконец, даже читай мне поучения в определенный час. Даю тебе час в сутки... От четырех до пяти пополудни, например... Хочешь? Я даже платить тебе буду по рублю за этот час. (Потягивается.) Целый день, целый день...

(Войницеву). Объясни мне, пожалуйста, что значит объявление в «Ведомостях»? Неужели в самом-таки деле пришла пора?

Нет, не беспокойся! (Смеется.) Это маленькая коммерческая комбинация... Будут торги, и имение наше купит Глагольев. Порфирий Семеныч освободит нас от банка, и мы ему, а не банку, будем платить проценты. Это его выдумка.

Не понимаю. Какая ему тут выгода?
Дарит он, что ли? Не понимаю я этого подарка, да и едва ли он вам... нужен.

Нет... Впрочем, я сам не совсем понимаю... Спроси у maman, она растолкует... Знаю только, что имение после продажи останется за нами и что выплачивать за него мы будем Глагольеву. Maman сейчас же выдает ему своих пять тысяч в уплату. Во всяком случае с банком не так удобно вести дела, как с ним. Ох, да и надоел же мне этот банк! Ты не надоел так Трилецкому, как мне надоел этот банк! Бросим коммерцию! (Берет Платонова под руку.) Пойдем, выпьем за наше «ты»! Николай Иваныч! Пойдем, брат! (Берет Трилецкого под руку.) Выпьемте за наши хорошие отношения, друзья! Пусть судьба лишает меня всего! Пусть пропадут к черту все эти коммерческие комбинации! Были бы живы да здоровы люди, которых я люблю, вы, да моя Соня, да моя мачеха! В вас моя жизнь! Пойдем!

Иду. Я выпью за всё и выпью, должно быть, всё! Я давно уже не был пьян, и мне хочется напиться.

(в дверь). О дружба, это ты! Хороша тройка! (Поет.) Запрягу ль я тройку борзых...

Темно-карих лошадей... С коньяка начинать, ребята!

(в дверь). Идите, дармоеды, есть! Простыло всё!

Ох, о дружба, это ты! Всегда везло мне в любви, но никогда не везло в дружбе. Боюсь, господа, чтоб и вам не пришлось плакать от моей дружбы! Выпьем за благополучный исход всех дружб, в том числе и нашей! Да будет конец ее так же не бурен и постепенен, как и начало! (Уходят в столовую.)

(выходит из дома под руку с Бугровым). Дай же, Тимофей Гордеич! Ну что тебе стоит дать? Взаймы ведь прошу!

Верьте богу, не могу-с! Не обижайте, Николай Иваныч!

Можешь, Тимофей Гордеич! Ты всё можешь! Ты можешь всю вселенную купить и выкупить, только не хочешь! Ведь взаймы прошу! Пойми ты, чудак! Честное слово, не отдам!

Видите-с, видите-с? Проговорились касательно неотдачи!

Ничего не вижу! Вижу одно только твое бесчувствие. Дай, великий человек! Не дашь? Дай, тебе говорят! Прошу, умоляю наконец! Неужели ты такой бесчувственный? Где же твое сердце?

(вздыхает). Э-хе-хех, Николай Иваныч! Исцелять-то вы не исцеляете, а деньгу тащите...

Ты хорошо сказал! (Вздыхает.) Ты прав.

(вынимает бумажник). И насмешка тоже по вашей части... Чуть что, сейчас: ха-ха-ха! Нешто можно так? То-то, что не можно... Хоть необразованные, а все же крещеные, как и ваш брат ученый... Ежели я глупо говорю, то вы должны наставить, а не смеяться... Так-то. Мы люди мужики, не пудреные, кожа на нас дубленая, с нас мало и спрашивайте, извиняйте... (Открывает бумажник.) В последний раз, Николай Иваныч! (Считает.) Один... шесть... двенадцать...

(смотрит в бумажник). Батюшки! А еще говорят, что у русских денег нет! Где ты их набрал столько?

Пятьдесят... (Подает ему деньги.) В последний раз.

А это что за бумажка? И ее ты дай. Она на меня так умильно смотрит! (Берет деньги.) Дай же и эту бумажку!

(дает еще). Получите-с! Жадности в вас много, Николай Иваныч!

И всё рублевики, и всё рублевики... Милостыню ты собирал, что ли? А они у тебя не фальшивые?

Пожалуйте назад, ежели фальшивые!

Отдал бы назад, ежели бы они тебе были нужны... Merci, Тимофей Гордеич! Желаю тебе еще больше потолстеть и медаль получить. Скажи мне, пожалуйста, Тимофей Гордеич, зачем ты такую ненормальную жизнь ведешь? Пьешь много, говоришь басом, потеешь, не спишь, когда следует... Например, отчего ты сейчас не спишь? Ты человек полнокровный, желчный, вспыльчивый, бакалейный, тебе рано ложиться нужно! У тебя и жил больше, чем у других. Можно ли так убивать себя?

Но?

Вот тебе и но! Впрочем, не пугайся... Шучу... Рано тебе еще умирать... Поживешь! Много у тебя денег, Тимофей Гордеич?

Хватит на наш век.

Не вашего ума это дело, Николай Иваныч!

Хочешь с Венгеровичем шахты генеральшины схапать? Генеральша, мол, сжалится над пасынком, не даст ему погибнуть, отдаст тебе свои шахты? Великий ты человек, но мошенник! Плут!

Вот что-с, Николай Иваныч... Я пойду усну где-нибудь около беседочки маленько, а вы, когда станут ужин подавать, меня и разбудите.

Прелестно! Иди спи.

(идет). А ежели не будут ужина подавать, то разбудите в половину одиннадцатого! (Уходит к беседке.)

(рассматривает деньги). Мужиком пахнут... Надрал, каналья! Куда же мне их девать? (Василию и Якову.) Эй, вы, вольнонаемники! Василий, позови сюда Якова, Яков, позови сюда Василия! Ползите сюда! Живо!

Они во фраках! Ах, черт возьми! Ужасно вы на господ похожи! (Дает Якову рубль.) Это тебе рубль! (Василию.) Это тебе рубль! Это вам за то, что у вас носы длинные.

(кланяются). Много довольны, Николай Иваныч!

Что же вы, славяне, качаетесь? Пьяны? Оба как веревки? Будет же вам от генеральши, коли узнает! По мордасам отлупит! (Дает еще по рублю.) Нате еще по рублю! Это за то, что тебя Яковом зовут, а его Василием, а не наоборот. Кланяйтесь!

Совершенно верно! А это вам еще по рублю за то, что меня Николаем Иванычем, а не Иваном Николаевичем зовут! (Дает еще.) Кланяйтесь! Так! Смотрите, не пропить! Горького лекарства пропишу! Ужасно вы на господ похожи! Ступайте фонари зажигать! Марш! Довольно с вас!

Поблагодари же!

(входя). Боже мой! Когда же всему этому конец будет? И за что ты так наказал меня? Этот пьян, Николай пьян, Миша тоже... Хоть бы бога вы побоялись, бессовестные, если людей не стыдитесь! Все смотрят на вас! Мне-то, мне-то каково видеть, как все на вас пальцем указывают!

Не то, не то! Постой... Ты меня запутала... Постой...

Вас в благородный дом пускать нельзя! Не успели войти, как уже и пьяны! У, безобразный! А еще тоже старый! Ты должен пример им подавать, а не то что вместе с ними пить!

Постой, постой... Ты меня запутала... О чем бишь я? Да! И не лгу, брат Саша! Верь! Послужи я еще лет пять, генералом был бы! А что ты думаешь, не был бы генералом? Фи!.. (Хохочет.) С моим характером да не быть генералом? С моим образованием? Не понимаешь же ты ничего после этого... Ты, значит, не понимаешь...

Пойдем! Генералы не пьют так.

От восторга все пьют! Был бы генералом! Да молчи ты, сделай милость! Вся в мать! Зу-зу-зу... Господи, ей-богу! Та, бывало, день и ночь, день и ночь... То не так, другое не так... Зу-зу-зу... О чем бишь я? Да! И вся ты в покойницу мать, моя крошечка! Вся ты... Вся... И глазки, и волосочки... И ходила та тоже так, как гусочка... (Целует ее.) Ангел мой! Вся ты в покойницу... Страсть как любил покойницу! Не уберег, старый Шут Иваныч Балалайкин!

Будет тебе... Идем! Серьезно, папа... Пора уже тебе оставить выпивку и скандалы. Предоставь это тем здоровилам... Они молодые, а тебе все-таки, старику, не к лицу, право...

Слушаю, друг мой! Понимаю! Не буду... Слушаю... Ну да, ну да... Понимаю... О чем бишь я?

(Ивану Ивановичу). На тебе, ваше высокоблагородие, сто копеек! (Дает ему рубль.)

Так-с... Беру, сын мой! Merci... От чужого не возьму, но от сына своего всегда возьму... Возьму и возрадуюсь... Не люблю, деточки, чужих финансов. И, боже мой, как не люблю! Честен, дети! Честен ваш отец! В жизнь мою ни разу не грабил ни отечества, ни пенатов! А стоило только чуточку руку кое-куда запустить, и был бы богат и славен!

Похвально, но не нужно, отец, хвастать!

Не хвастаю я, Николай! Поучаю, дети мои! Вразумляю... За вас ответ перед творцом дам!

Куда это вы?

Домой. Провожаю вот эту жужелицу... Проводи да проводи... Ввязалась... Вот и провожаю. Самой страшно. Я провожу ее, да опять сюда приду.

Разумеется, приходи. (Саше.) И тебе дать? На и тебе, и тебе на! Три целковых! Тебе три целковых!

Прибавь кстати и еще два. Мише на летние панталоны куплю, а то у него только одни. А хуже нет, как иметь одни! Во время стирки приходится надевать суконные...

Я ему никаких бы не дал, ни летних, ни суконных, если бы это от меня зависело: ходи, как знаешь! Но что с тобой поделаешь? На, возьми еще два! (Дает деньги.)

О чем бишь я? Да... Как теперь помню... Ну да... В генеральном штабе служил, дети мои... Я головой против неприятеля действовал, мозгами турецкую кровь проливал... Штыка не знаю, нет, не знаю... Ну да...

Что же мы стоим? Пора уже. Прощай, Коля! Идем, папа!

Постой! Замолчи ты Христа ради! Тар-тар-тар... Цысарка! Шкворец! Вот как жить надо, дети мои! Честно, благородно, беспорочно... Ну да, ну да... Владимира третьей степени получил...

Будет тебе, папа! Пойдем!

Мы и без разглагольствований знаем, что ты за человек... Ступай, провожай!

Умнейший ты человек, Николай! Быть тебе Пироговым!

Ступай, ступай...

О чем бишь я? Да... Видал я Пирогова... Когда еще в Киеве был... Ну да, ну да... Умнейший человек... Ничего себе... Так я иду... Идем, Сашурка! Я, дети, ослабел... На панихиду похож стал... Ох, господи, прости нас, грешных! Согрешихом, согрешихом... Ну да, ну да... Грешен, деточки! Теперь Мамону служу, а в молодости богу не молился. Базаристей меня и человека не было... Материя! Штоф унд крафт! Ах, господи... Ну да... Молитесь, деточки, чтоб я не умер! Ты уж пошла, Сашурочка? Где ты? Вот где ты... Идем...

А сам ни с места... Зарапортовался малый... Ну, ступайте! Мимо мельницы не ходите, собаки порвут.

На тебе, Коля, его фуражка... Отдай ему, а то простудится...

(снимает фуражку и надевает ее на отца). Шествуй, старче! Налево кругом... марш!

По-лу-о-брот нааале...вво! Ну да, ну да... Справедлив ты, Николай! Видит бог, что ты справедлив! И Михайло, зять, справедлив! Вольнодумен, но справедлив! Иду, иду... (Идут.) Идем, Саша... Ты идешь? Дай я тебя понесу!

Вот еще глупости!

Дай я тебя понесу! Всегда я мать носил... Несу, бывало, а сам качаюсь... Раз с пригорка загремел с ней вместе... Засмеялась только, голубка, ничуть не рассердилась... Дай я тебя понесу!

Не выдумывай... Надень картуз как следует. (Поправляет ему фуражку.) Какой ты еще молодец у нас!

Ну да, ну да...

Не украду, Герася! Нет!

Положи рубль, и рубль украду! Честность! Фи-фи! Кому нужна твоя честность? Честный значит дурак...

Я дурак... Пускай я дурак...

Нате вам, старцы, по рублю! (Дает им по рублю.)

(берет деньги). Давайте...

(хохочет и берет деньги). Merci, господин доктор!

Напузырились, господа почтенные?

Малость...

А это вам еще по рублю на поминовение душ ваших! Ведь грешны? Берите же! Вам бы по кукишу следовало, да так уж ради праздника... расщедрюсь, черт возьми!

(в окно). Трилецкий, дайте и мне рубль! (Скрывается.)

Вам не рубль, а пять рублей, генерал-майорская вдова! Сейчас! (Уходит в дом.)

(смотрит на окно). Скрылась фея?

(смотрит на окно). Скрылась.

Не терплю! Нехорошая женщина! Гордыни много... Женщина должна быть смирная, уважительная... (Качает головой.) Видал Глагольева? Вот тоже еще чучело! Сидит, как грыб, на одном месте, молчит да глазами лупает! Разве так ухаживают за дамами?

Женится!

Когда он женится? Через сто лет? Покорнейше вас благодарю! Через сто лет мне не нужно.

Не нужно, Герася, жениться ему, старику... Женился бы, коли уж так жениться понадобилось, на какой-нибудь простушечке... И он для нее не годится... Она молодая, огненная, дама европейская, образованная...

Вот ежели б женился! То есть так мне этого хочется, что и выразить словесно не умею! Ведь у них ровно ничего нету от самой смерти покойничка генерала, царство ему небесное! Есть у ней шахты, да на те Венгерович метит... Где мне с Венгеровичем тягаться? Что я теперь могу получить по векселям с них? Протестуй я теперь, что я получу?

Nihil.

А ежели она замуж за Глагольева пойдет, то я буду знать, с чего мне получить... Векселя сейчас протестую, запрещение наложу... Небось не даст пасынку погибнуть, выплатит! Эх-ех-ох! Исполнись, мечтание мое! Шестнадцать тысяч, Павочка!

А мне три тысячи... Приказывает моя кочерга, чтоб я получил... Как я получу? Не умею я получать... Это не мужики... Это друзья... Пусть сама едет сюда и получает... Пойдем, Герася, во флигель!

Зачем?

К дамскому полонезу баллады нашептывать...

А Дуняша во флигеле?

Там. (Идут.) У них веселей... (Поет.) Ах, как я несчастлив, перестав жить в нем!

Тик-ток, тик-ток... (Кричит.) Да-с! (Поет.) Год новый радостно встречаем в собранье искренних друзей...

О чем ты думаешь?

Право, не знаю.

Ты чуждаешься моей помощи... Неужели я не в состоянии помочь тебе? Что за тайны, Софи? Тайны от мужа... Гм...

Какие тайны? Я сама не знаю, что во мне происходит... Не мучь себя понапрасну, Сергей! Не обращай внимания на мою хандру...

Уедем отсюда, Сергей!

Отсюда?

Да.

Зачем?

Хочу... Хоть за границу. Уедем?

Ты этого хочешь... Но зачем же?

Здесь хорошо, здорово, весело, но не могу... Все идет хорошо, благополучно, только... уехать нужно. Ты дал слово не расспрашивать.

Завтра же уедем... Завтра же нас здесь не будет! (Целует руку.) Тебе здесь скучно! Да это и понятно! Я понимаю тебя! Черт знает, что за среда! Петрины, Щербуки...

Они не виноваты... Оставим их в покое.

И откуда у вас, у женщин, берется столько тоски? Ну чего тосковать? (Целует жену в щеку.) Полно! Будь весела! Живи, пока живется! Нельзя ли эту тоску, как говорит Платонов, по шапке? Ба! Очень кстати вспомнил Платонова! Отчего ты с ним редко беседуешь? Это человек не из мелко плавающих, малый развитой и слишком нескучный! Поговори-ка с ним по душе, посвободней! Как рукой
снимет тоску! С maman говори почаще, с Трилецким... (Смеется.) Поговори-ка, а не смотри на них свысока! Ты еще не раскусила этих людей... Я рекомендую тебе их, потому что эти люди — моего вкуса люди. Я их люблю. Ты их тоже полюбишь, когда покороче узнаешь.

(в окно). Сергей! Сергей! Кто там? Позовите Сергея Павловича!

Что прикажете?

Ты здесь? На минутку!

Сейчас! (Софье Егоровне.) Завтра же едем, коли не передумаешь. (Идет в дом.)

(после паузы). Ведь это почти что несчастье! Я уже в состоянии по целым дням не думать о муже, забывать о его присутствии, не обращать внимания на его слова... В тягость становится... Что делать? (Думает.) Ужасно! Так недавно была свадьба и уже... А всё это тот... Платонов! Сил не хватает, нет характера, ничего нет такого, что помогало бы мне стоять против этого человека! Он преследует меня от утра до вечера, ищет меня, не дает мне покою своими понятными глазами... Это ужасно... и глупо, наконец! Ручаться за себя даже нет сил! Сделай он шаг, и, пожалуй, всё может произойти!

Вот он идет! Водит вокруг своими глазами и ищет! Кого он ищет? По походке вижу, кто ему нужен! Как нечестно с его стороны не давать мне покоя!

Жарко! Не нужно бы пить... (Увидев Софью Егоровну.) Вы здесь, Софья Егоровна? В уединении? (Смеется.)

Да.

Смертных избегаете?

Нет надобности мне избегать их. Они мне не противны и не мешают.

Да? (Садится рядом.) Вы позволите?

Но если вы не избегаете людей, зачем вы меня, Софья Егоровна, избегаете? За что? Позвольте, дайте договорить! Очень рад, что могу-таки, наконец, поговорить с вами. Вы избегаете меня, обходите, не глядите на меня... Что это? Комедия или серьез?

Я и не думала избегать вас! Откуда вы это взяли?

Сначала вы как будто благоволили ко мне, удостаивали меня своим благовниманием, а теперь и видеть меня не хотите! Я в одну комнату — вы в другую, я в сад — вы из сада, я начинаю говорить с вами, вы отнекиваетесь или говорите сухое, знойное «да» и уходите... Наши отношения превратились в какое-то недоумение... Виноват я? Противен? (Встает.) Вины я за собой никакой не чувствую. Потрудитесь сейчас же вывести меня из этого институтски-глупого положения! Выносить его долее я не намерен!

Признаюсь, я вас... избегаю немножко... Знай я, что это вам так неприятно, я иначе повела бы дело...

Избегаете? (Садится.) Признаетесь? Но... за что, с какой стати?

Не кричите, то есть... не говорите так громко! Вы мне, надеюсь, не выговор делаете. Я не люблю, если кричат на меня. Я избегаю не вас собственно, а бесед с вами... Человек вы, насколько я вас знаю, хороший... Здесь все вас любят, уважают, некоторые даже поклоняются вам, считают за честь поговорить с вами...

Ну-те, ну-те...

Когда я приехала сюда, я сама сейчас же, после первой же нашей беседы, присоединилась к вашим слушателям, но мне, Михаил Васильич, не посчастливилось, решительно не повезло... Вы скоро стали для меня почти невыносимы... Не подыщу более мягкого слова, извините... Вы почти каждый день беседовали со мной о том, как вы меня любили когда-то, как я вас любила и так далее... Студент любил девочку, девочка любила студента... история слишком старая и обыкновенная, чтобы о ней столько много рассказывать и придавать ей для нас с вами теперь какое бы то ни было значение... Не в этом, впрочем, дело... Дело в том, что когда вы говорили со мной о прошлом, то... то говорили так, как будто бы чего-то просили, как будто бы вы тогда, в прошлом, чего-то не добрали, что хотели бы взять теперь... Каждый день тон ваш был томительно одинаков, и каждый день мне казалось, что вы намекаете на какие-то как бы обязательства, наложенные на нас с вами нашим общим прошлым... И потом мне казалось, что вы придаете уж слишком большое значение... что, как бы выразиться яснее, преувеличиваете наши отношения добрых знакомых! Вы как-то странно смотрите, выходите из себя, кричите, хватаете за руку и преследуете... Точно шпионите! Для чего это?.. Одним словом, вы не даете мне покоя... Для чего этот надзор? Что я для вас? Право, можно подумать, что вы выжидаете какого-то удобного случая, который вам для чего-то нужен...

Всё? (Встает.) Merci за откровенность! (Идет к двери.)

Вы сердитесь? (Встает.) Постойте, Михаил Васильич! Для чего же в амбицию вламываться? Я не хотела...

(останавливается). Эх вы!

Перестаньте, Платонов! Лжете! Я не боялась и не думаю бояться!

Где же ваш характер, где сила здравомыслящих мозгов, если каждый встречный, мало-мальски не банальный мужчина может вам казаться опасным для вашего Сергея Павловича! Я и без вас шлялся сюда каждый день, а беседовал с вами, потому что считал вас умной, понимающей женщиной! Какая глубокая испорченность! Впрочем... Виноват, я увлекся... Я не имел права говорить вам всё это... Извините за неприличную выходку...

Никто не дал вам права говорить такие вещи! Если вас слушают, то из этого не
следует, что вы имеете право говорить всё то, что вам вздумается! Ступайте от меня!

(хохочет). Вас преследуют?! Вас ищут, хватают вас за руки?! Вас, бедную, хотят отнять у вашего мужа?! В вас влюблен Платонов, оригинал Платонов?! Какое счастье! Блаженство! Да ведь это такие конфекты для нашего маленького самолюбьица, каких не едал ни один конфектный фабрикант! Смешно... Не к лицу развитой женщине эти сладости! (Идет в дом.)

Вы дерзки и резки, Платонов! Вы с ума сошли! (Идет за ним и останавливается у двери.) Ужасно! Для чего он говорил всё это? Он хотел ошеломить меня... Нет, я этого не выношу... Я пойду, скажу ему... (Уходит в дом.)

(входит). Пять хороших! Шесть нехороших! Черт знает, чем занимаются! Шли бы лучше в преферанс играть... По одной десятой... Или в стуколку... (Якову.) Здоров, Яша! Того... м-м-м... Венгерович здесь?

Здесь.

Пойди позови! Потихонечку вызови! Скажи, что дело есть большое...

Ладно. (Идет в дом.)

(срывает фонарь, тушит и кладет его в карман). В прошлом годе в городе я у Дарьи Ивановны, что вещи краденые покупает да питейное заведение с девицами держит, в стуколку играл... Три копейки обязательного были... Ремизы доходили до двух целковых... Выиграл восемь рублей... (Срывает другой фонарь.) Весело в городе!

Не для вас фонари повешены! Чего рвать?

А я тебя и не вижу! Здорово, осел! Как поживаешь? (Подходит к нему.) Как дела?

Ах ты, лошадь! Ах ты, свинопас! (Снимает с него
шапку.) Смешной ты человек! Ей-богу, смешной! У тебя хоть капелька ума есть? (Бросает шапку на дерево.) Ударь меня по щеке за то, что я вредный человек!

Пущай вас кто другой ударит, а я не стану бить!

А убивать станешь? Нет, коли у тебя есть ум, так ты не артелью убивай, а сам убей! Плюнь мне в лицо за то, что я вредный человек!

Не плюну. Ну чего пристали?

Не плюнешь? Боишься меня, значит? Становись же передо мной на колени!

Ну? Становись! Кому говорю? Стенам или человеку живому?

Кому говорю?

(становится на колени). Грех вам, Осип Иваныч!

Стыдно стоять? Очень мне это приятно... Господин во фраке, а на коленках пред разбойником стоит... Ну, а теперь кричи ура, что есть духу... Ну?

(выходит из дома). Кто здесь меня звал?

(быстро снимает шапку). Я-с, ваше степенство!

Что тебе нужно?

Вы изволили искать и спрашивать меня у кабатчика, вот я и пришел!

Ах да... Но... не мог разве выбрать другого места?

Для хороших людей, ваше превосходительство, всякое место хорошо!

Ты мне отчасти нужен... Отойдем отсюда... Вон к той скамье!

Стань немного поодаль так, как будто ты со мной не говоришь... Вот так! Тебя кабатчик Лев Соломоныч прислал?

Так точно.

Напрасно... Я не тебя хотел, но... что поделаешь? Ничего с тобой не поделаешь. С тобой не следовало бы делов иметь... Ты такой нехороший человек...

Очень нехороший! Хуже всех на свете.

Говори тише! Сколько я передавал тебе денег, так это ужас, а ты этого не чувствуешь, как будто мои деньги камни или другой какой-нибудь ненужный предмет... Ты позволяешь себе дерзости, воруешь... Отворачиваешься? Не нравится правда? Правда глаза колет?

Колет, да только не ваша, ваше превосходительство! Вы позвали меня сюда только за тем, чтобы наставления мне читать?

Говори тише... Ты знаешь... Платонова?

Учителя? Как не знать!

Да, учителя. Учителя, который учит только ругаться и больше ничему. За сколько ты возьмешься искалечить этого учителя?

То есть как искалечить?

Не убить, а искалечить... Убивать людей не следует... Для чего их убивать? Убийство — это вещь такая, что... Искалечить, то есть побить так, чтобы всю жизнь помнил...

Это могу-с...

Поломай ему что-нибудь, на лице уродство сделай... Что возьмешь? Тссс... Кто-то идет... Отойдем немного далее...

(смеется). Что, что? Как? (Хохочет.) Как? Я не расслышал...

Не расслышали? Что ж? Я могу повторить... Я даже еще резче выражусь... Вы не обидитесь, разумеется... Вы так привыкли к разного рода резкостям, что мои слова едва ли будут вам в диковинку...

Говорите, говорите, красавица!

Я не красавица. Кто считает меня красавицей, тот не имеет вкуса... Откровенно — ведь я некрасива? Как на ваш взгляд?

После скажу. Говорите вы теперь!

Так слушайте же... Вы или необыкновенный человек, или же... негодяй, кто-нибудь из двух.

Смеетесь... Впрочем, смешно... (Хохочет.)

(хохочет). Она это сказала! Ай да дурочка! Скажите, пожалуйста! (Берет ее за талию.)

(садится). Позвольте однако ж...

И она туда же, куда и люди! Философствует, химией занимается и какие изреченьица откалывает! Поди ты с ней, с презренной! (Целует ее.) Хорошенькая, оригинальная бестия...

Позвольте же... Что же это? Я... я не говорила... (Встает и опять садится.) Зачем вы меня целуете? Я вовсе...

Сказала и удивила! Дай, мол, скажу и поражу! Пусть увидит, какая я умная! (Целует ее.) Растерялась... растерялась... Глупо смотрит... Ах, ах...

Вы... Вы меня любите? Да?.. Да?

(пищит). А ты меня любишь?

Если... если... то... да... (Плачет.) Любишь? Иначе бы ты не делал так... Любишь?

Ни капельки, моя прелесть! Не люблю дурачков, грешный человек! Люблю одну дуру, да и то от нечего делать... О! Побледнела! Глазами засверкала! Знай, мол, наших!..

(поднимается). Издеваетесь, что ли?

Чего доброго пощечину влепит...

Я горда... Не умею пачкать рук... Я вам сказала, милостивый государь, что вы или необыкновенный человек, или же негодяй, теперь же я вам говорю, что вы необыкновенный негодяй! Презираю вас! (Идет к дому.) Не заплачу теперь... Я рада, что наконец-таки узнала, что вы за птица...

(входит). Журавли кричат! Откуда это они взялись? (Смотрит вверх.) Так рано...

Николай Иваныч, если вы уважаете меня... себя хоть сколько-нибудь, то не знайтесь с этим человеком! (Указывает на Платонова.)

(смеется). Помилуйте! Это мой почтеннейший родственник!

И друг?

И друг.

(после паузы). Съел, брат?

Ничего я не ел...

Пора бы, Михаил Васильич, по чести, по совести оставить ее в покое. Стыдно, право... Такой умный и большой человек, а выделываешь черт знает что... Вот и назвали негодяем...

Не могу же я в самом деле разорваться на две половины, чтобы одной половиной уважать тебя, а другой благоволить к девушке, назвавшей тебя негодяем...

Не уважай меня, не понадобится это раздвоение.

Не могу же я не уважать тебя! Ты сам не знаешь, что ты говоришь.

Остается, значит, только одно: не благоволить к ней. Не понимаю я тебя, Николай! Что хорошего, умный человек, ты нашел в этой дурочке?

Гм... Генеральша часто упрекает меня в недостатке джентльменства и указывает мне на тебя, как на образец джентльменства... А по-моему, этот упрек можно всецело отнести и к тебе, образцу... Все вы, а в особенности ты, кричите на каждом переулке, что я влюблен в нее, смеетесь, дразните, подозреваете, следите...

Выражайся ясней...

Я, кажется, ясно выражаюсь... И в то же время у вас хватает совести величать ее при мне дурочкой, дрянью... Не джентльмен ты! Джентльмены знают, что у влюбленных есть известное самолюбие... Не дура она, братец! Она не дура! Она жертва ненужная, вот что! Бывают минутки, друг мой, когда хочется кого-нибудь ненавидеть, в кого-нибудь въесться, на ком-нибудь выместить свою какую-нибудь пакость... Отчего же на ней не попробовать? Она годится! Слаба, безответна, смотрит на тебя так до глупости доверчиво... Понимаю я всё это очень хорошо... (Встает.) Пойдем выпьем!

(Венгеровичу). Ежели не отдадите тогда остальных, то на сто украду. Об этом не сомневайтесь!

(Осипу). Говори тише! Когда будешь его бить, то не забудь сказать: «благодарный кабатчик!» Тсс... Ступай! (Идет к дому.)

Черт возьми, Абрам Абрамыч! (Венгеровичу.) Ты, Абрам Абрамыч, не болен?

Ничего... Слава богу, здоров.

Какая жалость! А мне так деньги нужны! Веришь ли? До зарезу, что называется...

Следовательно, выходит, доктор, из ваших слов, что вам больные нужны до зарезу? (Смеется.)

Удачно сострил! Хотя тяжело, да зато удачно! Ха-ха-ха и паки ха-ха-ха! Смейся, Платонов! Дай, голубчик, если можешь!

Вы мне и так уже много должны, доктор!

Для чего говорить это? Кто этого не знает? А сколько я тебе должен?

Около... Ну да... Двести сорок пять рублей, кажется.

Дай, великий человек! Одолжи, и я одолжу тебя когда-нибудь! Будь столь добр, великодушен и храбр! Самый храбрый из евреев тот, кто дает взаймы без расписки! Будь самым храбрым евреем!

Гм... евреем... Всё евреи да евреи... Уверяю вас, господа, что во всю жизнь мою я не видел ни одного русского, который давал бы деньги без расписки, и уверяю вас, что нигде не практикуется в таких больших размерах давание денег без расписки, как среди нечестного еврейства!.. Пусть отнимет у меня бог мою жизнь, если я лгу! (Вздыхает.) Многому, очень многому можно с успехом и с пользою поучиться вам, молодые люди, у нас, евреев, а в особенности у стариков евреев... Очень многому... (Вынимает из кармана бумажник.) Вам занимаешь деньги с охотой, с удовольствием, а вы... смеяться, пошутить любите... Нехорошо, господа! Я старик... У меня есть дети... Считай подлецом, но обходись по-человечески... На то вы и в университете учились...

Ты хорошо говоришь, Абрам Абрамыч!

Нехорошо, господа, дурно... Можно подумать, что между вами, развитыми людьми, и моими приказчиками нет никакой разницы... И тыкать вам никто не позволил... Сколько вам? Очень дурно, молодые люди... Сколько вам?

Сколько дашь...

Я вам дам... Я вам могу дать... пятьдесят рублей... (Дает деньги.)

Роскошно! (Берет деньги.) Велик!

На вас, доктор, моя шляпа!

Твоя? Гм... (Снимает шляпу.) На, возьми... Отчего ты не отдашь его почистить? Ведь дешево возьмут! Как по-еврейски цилиндр?

Как угодно. (Надевает шляпу.)

А тебе идет цилиндр, к лицу. Барон, совсем барон! Отчего ты не купишь себе баронства?

Ничего я не знаю! Оставьте меня, пожалуйста!

Ты велик! Отчего это тебя понять не хотят?

Отчего не хотят оставить в покое, Скажите лучше! (Уходит в дом.)

Для чего ты взял у него эти деньги?

Да так... (Садится.)

Как это: да так?

Взял да и шабаш! А тебе его жалко, что ли?

Не в том дело, братец!

В чем же?

Не знаешь?

Не знаю.

Врешь, знаешь!

Великою любовию воспылал бы я к тебе, душа моя, если бы ты хоть недельку, хоть денек пожил по каким-нибудь правилам, хоть бы самым мизерным! Для таких субъектов, как ты, правила необходимы, как хлеб насущный...

Ничего не знаю... Не нам, брат, с тобой переделывать плоть нашу! Не нам сломать ее... Знал я это, когда еще с тобой в гимназии по-латыни единицы получал... Не будем же болтать попусту... Да прильпнут гортани к языкам!

Смотрел я третьего дня, братец ты мой, у одной своей дамочки портреты «Современных деятелей» и читал их биографии. И что же ты думаешь, любезный? Ведь нет нас с тобой среди них, нет! Не нашел, как ни бился! Lasciate, Михаил Васильич, ogni speranza! — говорят итальянцы. Не нашел я ни тебя, ни себя среди современных деятелей и — вообрази! Я спокоен! Вот Софья Егоровна так не того... не спокойна...

При чем же тут Софья Егоровна?

Обижается, что ее между «Современными деятелями» нет... Воображает, что стоит ей только мизинцем шевельнуть — и земной шар рот разинет, человечество от радости шапку потеряет... Воображает... Гм... Ни в одном умном романе ты не найдешь столько белиберды, сколько в ней... А в сущности гроша медного не стоит. Лед! Камень! Статуя! Так и хочется подойти к ней и соскоблить с ее носа капельку гипса... А чуть что... сейчас истерика, глас и воздыхания... Силенок ни на грош... Умная кукла... На меня с презрением смотрит, шалопаем считает... А чем ее Сереженька лучше нас с тобой? Чем? Тем только и хорош, что водки не пьет, возвышенно мыслит и без зазрения совести величает себя человеком будущего. Впрочем, не судите, не судимы будете... (Встает.) Пойдем выпьем!

Не пойду. Мне там душно.

Пойду сам. (Потягивается.) Кстати, что означают на вензеле эти Слово и Веди? Софью ли Войницеву или Сергея Войницева? Кого хотел уважить этими литерами наш филолог, себя или свою супругу?

Мне сдается, что эти литеры означают: «Слава Венгеровичу!» На его деньги кутим.