Палец инженера

Иллюстрации Сидни Пэджета, 1892
Перевод Г. А. Чарского, 1903

Из всех загадочных уголовных дел, переданных для разрешения моему другу Шерлоку Холмсу, только два случая были поручены ему через мое посредство. Одно дело о пальце инженера Хэзерли, а другое о сумасшествии полковника Уорбертона. Последнее было чрезвычайно благодарным материалом для такого талантливого аналитика, как Холмс, зато первое оказалось с самого начала столь многообещающим и столь трагичным по своим подробностям, что я нашел интересным поместить его в свои записки, хотя талант моего друга и не мог здесь развернуться во всем его блеске. История эта, как и все сенсационные дела, не раз появлялась в газетах, но каких-нибудь пол столбца производят на читателя менее слабое впечатление, нежели более или менее подробное изложение всей драмы, последовательно развертывающейся пред его глазами. С напряженным вниманием следит он, как шаг за шагом поднимается темная завеса, и истина мало-помалу проясняется. На меня, по крайней мере, это происшествие произвело такое глубокое впечатление, что и теперь, через два года, я не могу вспомнить о нем без содрогания.

* * *

Событие, о котором я хочу рассказать, случилось летом 1889 года, вскоре после моей женитьбы. Я снова занялся частной практикой и не жил уж конечно вместе с Холмсом в Бэкер-стрите, но посещал его довольно часто и убеждал его бросить хоть на один день свое одиночество и посетить нас. Моя практика постепенно увеличивалась, и так как я жил вблизи Паддингтонского вокзала, то ко мне часто обращались железнодорожные служащие. Одного из них я вылечил от продолжительной и тяжелой болезни и с тех пор он при каждом удобном случае расхваливал меня на все лады и посылал ко мне всякого больного, который только попадался ему.

Как-то раз утром, когда еще не было семи часов, ко мне в дверь постучалась служанка и сообщила, что из Паддингтона пришли два господина, которые ждут меня в приемной. Зная по опыту, что железнодорожные случаи бывают большей частью тяжелого характера, я поспешил одеться и сбежал вниз. На лестнице меня встретил мой старый приятель, который плотно закрыл дверь из приемной.

— Я его привел к вам, — прошептал он, указывая пальцем на дверь, — он уж не уйдет.

— Что с ним такое? — спросил я, чувствуя по его поведению, что с тем человеком, которого он так заботливо охранял в приемной, произошло что-то не-ладное.

— Новый пациент, — шепнул он мне на ухо. — На всякий случай я сам привел его к вам, чтобы он не улизнул. Теперь он уж ваш. Простите, доктор, я должен спешить на службу. — И мой верный поклонник удалился, прежде чем я успел поблагодарить его.

В приемной сидел у стола господин в легком коричневом костюме; его мягкая суконная шапка лежала на моих книгах. Рука его была обмотана носовым платком, сплошь покрытым кровяными пятнами. На вид ему было около двадцати пяти лет; его энергичное мужественное лицо было покрыто смертельной бледностью, так что казалось, что он только что перенес серьезное нервное потрясение, от которого не мог еще освободиться, несмотря на все усилия воли.

— Простите, доктор, что побеспокоил вас в такой ранний час, — сказал он, — но сегодня ночью со мной произошел довольно серьезный несчастный случай. Я только что приехал с утренним поездом в Паддингтон и спросил на станции, где могу найти врача. Один из служащих был настолько добр, что проводил меня к вам. Я передал вашей девушке свою визитную карточку, но она, как я вижу, позабыла ее здесь на столике.

Я взял карточку и прочитал на ней: «Виктор Хэзерли, инженер. Улица Виктория 16а III». Таковы были имя, профессия и адрес моего утреннего пациента.

— Весьма сожалею, что заставил вас ждать, — сказал я, садясь в кресло у письменного стола. — Насколько я вас понял, вы только что возвратились из ночной поездки; обыкновенно это очень скучное занятие.

— О, в данном случае это далеко не так, — сказал он и вдруг расхохотался. Откинувшись на спинку кресла, он качался от смеха. Я заметил тотчас же, что в этой чрезмерной веселости есть что то болезненное.

— Перестаньте, — воскликнул я, — возьмите себя в руки. — Я дал ему воды, но это не помогло. С ним сделался истерический припадок, как это часто бывает с очень сильными натурами после серьезного нервного потрясения. Постепенно он успокоился и сильно покраснел от смущения.

— Каким дураком я должен вам показаться,— сказал он тяжело дыша,

— Нисколько. Выпейте, пожалуйста, глоток воды. — Он выпил поданную мной воду с примесью коньяку, и краска снова появилась на его лице.

— Теперь мне лучше, — сказал он. — Будьте так добры, доктор, посмотрите, пожалуйста, мой большой палец или, вернее, то место, где он был. — Он развязал платок и протянул мне руку, вид которой потряс даже мои притупившиеся нервы. Рядом с четырьмя вытянутыми пальцами виднелась, вместо пятого большого, красная, кровоточащая, распухшая поверхность. Он был до корня отрублен или оторван.

— Праведный Боже! — воскликнул я. — Да ведь это ужасная рана. Вы, вероятно, потеряли много крови?!..

— О, да! Я даже упал в обморок, как только это случилось, и был, вероятно, долгое время в бессознательном состоянии. Кровь сочилась яз раны, когда я пришел в себя, и поэтому обмотал кисть носовым платком, закрутив его возможно крепче помощью деревянного колышка.

— Превосходно! Человечество потеряло в вашем лице искусного хирурга. Рана нанесена каким-нибудь очень тяжелым и острым орудием?

— Мясницким ножом.

— Вероятно, несчастный случай?

— Ни в коем случае.

— Как?.. значит покушение на убийство?

— Совершенно верно.

— Ах, это ужасно!

Я промыл рану и наложил антисептическую повязку. Он не моргнул глазом и только время от времени кусал себе губы.

— Как вы теперь себя чувствуете?

— Великолепно. Ваш коньяк и повязка воскресили меня. Я был близок к обмороку, но и пережил же я не мало за эту ночь.

— Лучше, если вы не будете говорить об этом. Вас это сильно волнует.

— О, теперь нисколько. Я хочу как можно скорее дать знать полиции о моем приключении. Впрочем, если бы не такое ясное доказательство, как моя рана, то моему рассказу, вероятно, не поверили бы, тем более, что у меня нет почти никаких данных.

— Вот как! — воскликнул я. — Если ваше дело имеет загадочный характер и требует разрешения, то советую вам обратиться сперва к моему другу Шерлоку Холмсу, а затем уже в полицию.

— Я уже слышал об этом господине, — сказал мой пациент, — и охотно поручу ему мое дело, хотя полицию все-таки надо уведомить. Не будете ли любезны дать мне рекомендательное письмо к нему?

— Я думаю, что лучше, если я сам свезу вас к нему.

— Буду вам весьма благодарен.

— Мы сейчас пошлем за кэбом, тогда мы как раз поспеем к его завтраку. Но, чувствуете ли вы себя достаточно окрепшим?

— Вполне. Я не успокоюсь, пока не расскажу своего приключения.

— В таком случае я прикажу служанке позвать извозчика и сейчас же вернусь.

— Взбежав наверх, я вкратце рассказал жене, в чем дело, я через пять минут сидел рядом с моим новым знакомым в карете, которая доставила нас в Бэкер-стрит.

Шерлок Холмс сидел, как я это и ожидал, в рабочей комнате в халате и читал уголовную хронику в Times’е, покуривая свою обычную утреннюю трубку, набитую окурками и копчиками сигар, которые он собирал на камине. Он принял нас очень приветливо и приказал приготовить яичницу с ветчиной, так что вскоре мы сидели за завтраком совершенно непринужденно. Когда завтрак кончился, он усадил нашего нового знакомого на диван, положил ему под голову подушку и поставил подле него стакан воды и коньяк.

— Приключение ваше, господин Хэзерли, не принадлежит, как мне кажется, к числу обыденных, — сказал он. — Устройтесь поудобнее и будьте как дома. Расскажите нам все возможно подробнее, но, пожалуйста, остановитесь при малейшем признаке усталости и подкрепляйтесь вот этой влагой.

— Благодарю вас, — сказал мой пациент. — После того как доктор сделал мне перевязку, я положительно воскрес, а ваш завтрак завершил лечение. Постараюсь не отнимать у вас много времени и сразу приступлю к моему удивительному приключению.

Холмс расположился в своем кресле; его равнодушное лицо с полузакрытыми глазами совершенно не выдавало его талантливой энергичной натуры. Я сел против него, и мы молча слушали необыкновенный рассказ нашего посетителя.

— Прежде всего, должен вам сказать, — начал он, — что я круглый сирота и холостяк и живу в Лондоне совершенно один в квартире. По специальности я инженер, и в настоящее время, после семи лет службы у известной фирмы «Винер и Матисон», считаю себя более или менее опытным в инженерном искусстве.

Два года тому назад я окончил практику у Винера и Матисона и получал после смерти отца довольно солидное наследство. Тогда я решил устроить собственное дело и открыл контору в Виктория-стрите. Первые шаги на поприще независимой деятельности даются не легко, вероятно, каждому из нас — так оно было и со мной. За три года ко мне обращались за советом всего три человека и только один раз я кое-что заработал. Мой заработок за это время был 27 фунтов 10 шиллингов. Ежедневно с девяти часов утра и до четырех пополудни я почивал на лаврах в своем кабинете и, наконец, стал падать духом, перестав надеяться на то, что из организованного мной дела получатся благоприятные для меня результаты.

И вот вчера, когда я уж собирался уйти из конторы, писарь сообщил мне, что какой-то господин желает меня видеть. При этом он подал мне визитную карточку, на которой я прочел: «Полковник Лизандр Старк». Вслед за ним вошел и сам Старк, человек выше среднего роста и страшно худощавый. Не помню, видел ли я когда-нибудь такого тощего человека. Его лицо состояло, собственно говоря, только из носа и подбородка, все остальное представляло сухую кожу, натянутую на торчащие скулы. Однако эта худоба не была, по-видимому, следствием болезненного состояния, ибо его глаза блестели живым огнем, походка была твердая и вообще вся фигура дышала самоуверенностью. Одет он был скромно, но вполне прилично; по виду ему было около сорока лет.

— Господин Хэзерли? — спросил он ясно выраженным немецким акцентом. — Мне рекомендовали вас не только как очень дельного инженера, но и как человека, которому можно доверить тайну.

Я поклонился, чувствуя себя польщенным.

— Смею спросить, кому я обязан таким лестным отзывом?

— Мне не хотелось бы теперь говорить об этом. Из того же источника я узнал, что вы холосты, не имеете родных и живете в Лондоне один.

— Совершенно верно. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к моей специальности. Вы ведь, насколько я понял, хотели поговорить со мной о деле, касающемся моей профессии?

— Вы не ошиблись и сейчас увидите, насколько эти вопросы связаны с делом, которое я хотел бы поручить вам. Дело это требует абсолютного молчания и вы, конечно, понимаете, что тайну можно доверить скорее одинокому человеку, нежели окруженному семьей.

— Раз я пообещал, то можете быть уверены, что сумею сохранить тайну.

— Никогда еще я не видел такого пытливого подозрительного взгляда, с каким он теперь посмотрел на меня.

— Итак, вы мне даете слово?.. — спросил он.

— Да.

— ... Что ни теперь, ни впоследствии вы никому не скажете обо всем деле ни слова?

— Я уже вам обещал.

— Отлично. — Он вскочил вдруг с места, стремительно подбежал к двери и широко распахнул ее. Передняя комната была пуста,

— Все в порядке! — сказал он, садясь на прежнее место, — служащие часто интересуются делами своего хозяина больше, чем это следует. Теперь мы можем спокойно приступить к делу.

Он придвинул свой стул вплотную ко мне и снова устремил на меня испытующий, недоверчивый взор. Какое-то отталкивающее и жуткое чувство поднялось во мне при виде странных приемов этой костлявой фигуры. Даже опасение лишиться клиента не могло подавить во мне чувство нетерпения.

— Прошу вас, милостивый государь, изложить в чем дело, — сказал я, — мне время дорого. — Да простит меня небо за эту ложь, но последние слова как-то невольно вырвались из моих уст.

— Удовлетворит вас вознаграждение в 50 гиней за работу в течение одной ночи?

— Разумеется.

— Я говорю — работа на одну ночь, хотя, собственно говоря, она займет не больше часа. Мы хотели бы знать ваше мнение относительно гидравлического пресса, который работает не совсем безукоризненно. Если вы нам укажете, в чем его неисправность, то мы сможем его починить. Что вы скажете о моем предложении?

— Сравнительно с вознаграждением, дело не трудное.

— Да, работа пустяшная. Но мы хотели бы, чтобы вы приехали сегодня ночью с последним поездом.

— Куда?

— В Эйфорд, в Беркшайре. Это небольшое ме-стечко на границе Оксфордшайра, приблизительно в семи милях от Ридинга. Вы прибудете туда с Паддингтонским поездом в четверть двенадцатого.

— Это как раз подойдет.

— Я встречу вас с экипажем.

— Значит, надо еще ехать на лошадях?

— Да, наша усадьба лежит совсем в стороне, в деревенской глуши, добрых семь миль от станции Эйфорд.

— Следовательно, мы будем на месте после полуночи и я не смогу поспеть на обратный поезд, так что вынужден буду остаться на ночь?

— О, об этом не беспокойтесь. Местечко для вас мы найдем.

— Во всяком случае, это очень неудобно. Нельзя ли мне приехать в более подходящее время?

— Для нас самым подходящим является как раз указанное мною время. За некоторые, связанные с ночной поездкой, неудобства вы и получаете такое вознаграждение, которому позавидовал бы любой из молодых инженеров. Впрочем, если хотите еще поду-мать относительно моего предложения, то имеете достаточно времени впереди.

Я вспомнил о том, что 50 гиней могут мне теперь очень и очень пригодиться, и сказал:

— О, ни в коем случае, я с удовольствием принимаю ваши условия, но попросил бы вас подробнее разъяснить мне, чем я могу быть вам полезен?

— Разумеется. Я нахожу вполне естественным, что тайна, сохранение которой мы от вас требуем, должна была возбудить ваше любопытство. Поэтому, прежде чем связывать себя обещанием, вы должны быть вполне знакомы с предстоящим делом. Надеюсь, нас не подслушивают?

— Можете быть вполне спокойны.

— Дело вот в чем. Вам вероятно известно, что валяльная глина считается очень ценным материалом, который встречается в Англии в одном—двух ме-стах.

— Да, я слышал об этом.

Несколько времени тому назад я купил небольшой клочок земли приблизительно в десяти милях от Ридинга. Мне посчастливилось открыть в одном из моих полей пласт валяльной глины. При дальнейших исследованиях почвы выяснилось, что залежь эта весьма незначительна и образует лишь соединительный пласт между двумя богатыми залежами, находящимися в земле моих соседей. Добрые люди не имели, конечно, понятия, что в их земле содержится материал равный по ценности чуть ли не золотому руднику. Понятно, в моих интересах было купить их землю, прежде чем они узнают настоящую ее ценность, но, к сожалению, у меня не было таких средств. Друзья мои, которым я сообщил о моем открытии, посоветовали мне эксплуатировать залежи тайным образом, чтобы таким путем добыть средства для приобретения соседних участков. Вот уже несколько лет как мы занимаемся этим делом и имеем для этого гидравлический пресс. Как я уже сказал, пресс стал плохо работать и поэтому мы обращаемся к вам за советом. Теперь вы понимаете, почему мы так тщательно охраняем нашу тайну. Если кто-нибудь узнает, что нашу маленькую усадьбу посетил инженер, то это, конечно, возбудит всеобщее любопытство, и если тайна наша выйдет наружу, то мы должны будем проститься с надеждой на покупку соседних участков и на выполнение наших планов. Вот почему я и просил вас дать мне слово свято хранить вашу тайну. Надеюсь, вам теперь все понятно?

— Вполне, — сказал я. — Только одно для меня непонятно, как вы добываете валяльную глину помощью гидравлического пресса? — Ведь ее, насколько мне известно, прямо выкапывают из земли.

— Ах, — сказал он небрежно, — у нас свой особый способ. Мы прессуем глину небольшими кирпичами, чтобы не возбуждать подозрений при перевозке. Впрочем, это не относится к делу. Вы видите, мистер Хэзерли, что я вполне доверился вам и полагаюсь на вас всецело. — При этих словах он поднялся. — Итак, жду вас в Эйфорде в четверть двенадцатого.

— Я буду точен.

— И никому ни слова!

Он еще раз посмотрел на меня долгим пытливым, недоверчивым взглядом и удалился.

Когда я затем спокойно все обдумал, то, вы сами понимаете, был несколько изумлен этим пред-ложением. С одной стороны меня очень обрадовало крупное вознаграждение, которое превышало, по крайней мере, в десять раз ту сумму, какую я сам бы запросил за такой труд; кроме того, эта работа могла повлечь за собой другие. Но с другой стороны, наружность и поведение моего клиента показались мне крайне подозрительными, так же как и его объяснения причины, почему необходим мой ночной приезд, и его страх, чтобы я не нарушил своего молчания. Однако, я постарался разогнать свою тревогу, отправился, плотно поужинав, на Паддингтонский вокзал и уехал, не сказав никому ни слова об этом деле.

В Ридинге я должен был пересесть в другой поезд, отходящий с другого вокзала, но я все-таки поспел на последний поезд, идущий в Эйфорд, и приехал после одиннадцати часов на маленький, плохо освещенный полустанок. Я был единственным пассажиром, сошедшим на этой станции, где, кроме сонного швейцара с фонарем, не было ни душа. Однако, выйдя из вокзала, я тотчас же встретил моего утреннего клиента; он поджидал меня по ту сторону пассажир-ского здания, которое было погружено в полнейшую тьму. Не говоря на слова, он взял меня под руку и усадил в карету, дверцы которой были открыты. Он приподнял оба стекла, опустил шторы и мы покатили так скоро, как только могла бежать лошадь.

— Одна лошадь? — перебил Холмс.

— Да, только одна.

— Заметили вы какой масти?

— Да, свет от фонаря падал на нее, когда я са-дился в карету. Она была гнедая.

— Усталая или бодрая?

— Совершенно бодрая.

— Благодарю вас. Простите, что перебил вас. Продолжайте, пожалуйста. Ваш рассказ чрезвычайно интересен.

— Итак, мы отправились и ехали, по крайней мере, целый час. Полковник Старк говорил, что от станции всего семь миль, но, по моему мнению, было добрых двенадцать. Он сидел все время молча, но всякий раз, когда я украдкой смотрел на него, я замечал его пристальный, устремленный на меня взгляд. Дорога в этой местности находилась, по-видимому, в плачевном состоянии: нас ужасно трясло из стороны в сторону. Изредка я пытался заглянуть в окно, но благодаря матовому стеклу и опущенной шторе ничего не видел кроме мелькающего света фонарей. Время от времени я нарушал однообразие нашей поездки каким-нибудь замечанием, но полковник отвечал односложными словами и разговор тотчас же обрывался. Наконец, тряска экипажа прекратилась, мы покатили по хрустевшему гравию и вдруг остановились. Полковник Лизандр Старк выскочил из экипажа, и не успел я последовать за ним, как он поспешно потащил меня в открытый темный подъезд. Экипаж остановился вплотную у дома, так что мне не удалось даже мельком взглянуть на наружный фасад знания. В ту минуту, когда мы пере-ступили порог, я услышал стук захлопнутой двери и дребезжание колес отъезжающего экипажа.

Внутри было темно, как в могиле. Полковник отыскал ощупью на стене спичечницу и что-то бор-мотал про себя. Вдруг в конце коридора открылась дверь, и на нас упал длинный, быстро распространяв-шийся луч света. В дверях я увидел женскую фигуру, держащую в руке лампу; она пристально глядела на нас, наклонив голову. Я заметил прекрасные черты лица и дорогую материю ее темного платья. Она сказала моему спутнику несколько слов на незнакомом мне языке. Судя по тону, это был вопрос.

При грубом, резком ответе полковника она так вздрогнула, что лампа задрожала у нее в руке и чуть не упала на пол. Он быстро подошел к ней, шепнул что-то на ухо и снова втолкнул в ту комнату, откуда она вышла; затем он вернулся с лампой в руке и сказал, отворяя другую дверь: «Будьте добры подождать здесь несколько минут». Я очутился в маленькой, скромно обставленной комнате с круглым столом посредине, на котором были разбросаны немецкие книги. Полковник Старк поставил лампу на фисгармониум, стоявший у дверей.

— Я не задержу вас ни одной лишней минуты, — сказал он, исчезая в темноте.

Я стал рассматривать книги, лежавшие на столе, и понял, несмотря на то, что не знаю немецкого языка, что только две из них были научного, остальные же беллетристического содержания. Затем я подошел к окну, чтобы посмотреть окружающую местность, но оно было закрыто тяжелыми железными ставнями и заперто на засов. Кругом царила полнейшая тишина, нарушаемая только громким тиканьем старинных часов, висевших в коридоре. Мною овладело какое-то неопределенное жуткое чувство. Кто были эти немцы и что они делали в этом странном уединенном месте? Да и где вообще находилось это место? Я был на расстоянии десяти миль от Эйтфорда — вот все, что я знал, но где именно — на севере, юге, востоке или западе от этой станции — я не имел понятия. Быть может, по близости находится Ридинг или другой какой-нибудь город, так что местность эта вовсе не так безлюдна, как оно кажется. Но абсолютная тишина вокруг указывала на то, что я нахожусь далеко за городом. Я ходил взад и вперед по комнате, насвистывая какую-то песенку, чтобы немного подбодрить себя.

Вдруг, не нарушая ни единым звуком гробовой тишины, дверь моей комнаты медленно отворилась. На пороге показалась женщина; свет от лампы, стоявшей на фисгармониуме, осветил ее прелестные взволнованные черты; за ней в отверстии двери зияла непроницаемая мгла. Казалось, она была близка к обмороку от страха и сердце мое застыло от ужаса. Она погрозила мне пальцем, чтобы я молчал, и шепотом обратилась ко мне на ломаном английском языке, постоянно с испугом оглядываясь на открытую дверь.

— Я ушла бы, — сказала она, стараясь казаться покойной, — я ушла бы на вашем месте, я не осталась бы здесь. И вы уходите, уходите поскорее!..

— Но, сударыня, — возразил я, — данное мне поручение еще не выполнено. Не могу же я уехать, не осмотрев машины.

— Не следует здесь дольше оставаться, — продолжала она, — вы можете уйти спокойно через входные двери, никто вам не помешает.

Видя затем, что я улыбаюсь и отрицательно киваю головой, она потеряла самообладание и подошла, ломая руки, ко мне.

— Ради Бога, бегите, бегите скорее, пока еще не поздно, — молила она.

К сожалению, я очень упрям, и чем больше препятствий встречается на моем пути, тем больше я стремлюсь их преодолеть. Кроме того, я подумал о 50 гинеях, утомительном путешествии и неприятной предстоящей ночи. И все это понапрасну? Зачем мне бежать, не исполнив своей работы и не получив за нее вознаграждения? Быть может, я вижу пред собой помешанную? Я отрицательно покачал головой и твердо заявил ей, что, во всяком случае, остаюсь, хотя, надо признаться, слова ее потрясли меня более, чем я это выказал. Она собиралась еще раз настаивать, но в это время где-то наверху стукнула дверь и на лестнице послышался шум шагов. Она остановилась на минуту, как бы прислушиваясь, затем еще раз подняла с мольбой свои руки и исчезла так же внезапно и бесшумно, как и явилась.

Сейчас же после этого в комнату вошел полковник Лизандр Старк с толстым, небольшого роста, господином, с редкой бородкой, торчащей из складки его двойного подбородка. Он был представлен мне, как мистер Фергюсон.

— Это мой секретарь и делопроизводитель, — сказал полковник. — Кстати, я был уверен, что плотно закрыл эту дверь. Боюсь, что вас продуло.

— Напротив! Я сам открыл дверь, потому что здесь очень спертый воздух, — отвечал я.

Он беспокойно взглянул на меня.

— Не лучше ли сейчас же приступать к делу? — сказал он, — мы с мистером Фергюсоном проводим вас к машине.

— В таком случае надо одеть шляпу.

— О нет, машина находится тут же в доме.

— Как, вы добываете валяльную глину в доме?

— Нет, мы ее только прессуем здесь. Впрочем, это не относится к делу. Мы желаем только, чтобы вы осмотрели машину и указали нам, в чем ее неисправность.

Мы стали подниматься по лестнице: — сперва полковник с лампой, затем толстый делопроизводитель и, наконец, я. Старый дом представлял собой настоящий лабиринт коридоров, проходов, узеньких винтовых лестниц и маленьких низких дверей, пороги коих обивалась, вероятно, многими поколениями. Нигде не было ни ковров, ни мебели; штукатурка на стенах во многих местах отвалилась и сырость покрывала их зелеными серыми пятнами. Я старался придать себе непринужденный вид, но в моих ушах все еще звучали оставленные без внимания предостережения прекрасной незнакомки, и я зорко следил за своими спутниками. Фергюсон показался мне угрюмым, молчаливым человеком, но из немногих его слов я понял, что он мой земляк.

Полковник Лизандр остановился, наконец, у низенькой двери и отворил ее. Она вела в небольшое квадратное помещение, в котором мы втроем вряд ли могли бы поместиться. Фергюсон остался в коридоре, а полковник ввел меня в комнатку.

— Мы находимся теперь фактически в гидравлическом прессе, — сказал он, — и очутились бы в очень неприятном положении, если бы кому-нибудь вздумалось пустить его в ход. Потолок этой комнатки представляет собой конец поршня, опускающегося на металлический пол с громадной силой. Извне проведены узкие водопроводные трубы, благодаря которым сила распространяется и увеличивается по известным вам законам механики. Машина функционирует обыкновенно великолепно, но теперь, очевидно, какое-нибудь препятствие затрудняет ее ход и уменьшает силу давления. Будьте любезны посмотреть, каким образом можно ее снова привести в порядок.

Я взял у него лампу и внимательно осмотрел машину. Она была колоссальных размеров и должна была производить огромное давление. Как только я опустил рычаг, приводящий машину в движение, как по своеобразному шипящему звуку узнал, что где-то образова-лась течь, обусловливающая обратное истечение воды через один из боковых цилиндров. Дальнейшее исследование подтвердило это предположение; одна из резиновых прокладок у верхнего конца двигающего стержня износилась и не могла поэтому плотно прилегать к цилиндру, в котором стержень двигался. Этим легко объяснялась причина уменьшения силы. Я подробно указал на это моим спутникам, которые очень внимательно меня слушали, и научил их, каким образом следует устранить упомянутый недостаток. Затем я снова вернулся в комнатку главным образом для того, чтобы удовлетворить свое любопытство. Что все рассказы о прессовании глины были чистейшей выдумкой, было для меня ясно с первого взгляда, ибо применение такой громадной машины для столь незначительных целей было бы явным абсурдом. Стены помещения были деревянные, но пол состоял из большой железной плиты, которая была сплошь покрыта корой из металлических отбросов. Я нагнулся и попробовал поскоблить этот слой, желая узнать, что это такое, как вдруг услыхал какое-то немецкое восклицание и увидел наклонившееся ко мне мертвенно-бледное лицо полковника.

— Что вы тут делаете? — крикнул он.

Злость закипела во мне при мысли, что меня хотели так грубо провести.

— Ничего, любуюсь только вашей валяльной глиной, — отвечал я. — По всей вероятности мне было бы гораздо легче дать свой совет относительно вашей машины, если бы я знал настоящее ее назначение.

Не успел я произнести этих слов, как тотчас же раскаялся в своей неосторожности. Его лицо положительно окаменело, а серые глаза загорелись зловещим огнем.

— В таком случае, я лучше посвящу вас во все, — сказал полковник.

Он сделал шаг назад, прихлопнул дверь и запер ее на ключ. Я бросился к двери и начал трясти ручку, но замок не подавался, несмотря на мои отчаянные усилия.

— Эй, послушайте! — кричал я не своим голосом, — Полковник! Отворите сию минуту!

И вдруг среди мертвой тишины я услышал звук, от которого у меня захолонуло сердце. Это был металлический скрип рычага и журчание воды в испорченном цилиндре, Великий Боже! Он пустил машину в ход! Лампа по-прежнему стояла на полу, который я вздумал обследовать. При ее свете я ясно заметил, как черный потолок надо мной начал опускаться, медленно, как бы вздрагивая, но никто лучше моего не знал, с какой силой он опускается: через минуту я буду раздавлен в бесформенную массу. С воплем я бросился к двери, стараясь ногтями оторвать замок, Я заклинал полковника выпустить меня, но безжалостный шум машины заглушал мои крики. Потолок был уже на расстоянии двух футов над моей головой и, подняв руку, я мог уже ощупать его твердую, шероховатую поверхность. Тут в голове моей мелькнула мысль, что быть может, тем или иным положением тела мне удастся несколько облегчить ужасную агонию. Если я лягу лицом вниз, то, прежде всего, будет раздроблен позвоночный столб, и при мысли о том, как будут трещать мои кости, меня обдало холодным потом. Если же я лягу на спину, то хватит ли у меня мужества смотреть на беспощадную черную плиту? Я уж не мог стоять во весь рост, как вдруг новый луч надежды проник в мое сердце.

Я говорил уже вам, что только потолок и пол были железные, стены же были деревянные. Когда я, отчаявшись в спасении, еще раз оглянулся, то заметил между двух досок маленькую полоску света, которая быстро расширялась по мере того, как одна из досок отодвигалась назад. В первый момент я не мог себе представить, что чрез это маленькое отверстие можно спастись от гибели, но через минуту я уже пролез сквозь него и очутился в полуобморочном состоянии по той стороне. Отверстие закрылось за мной, я успел еще услышать треск лампы и вскоре засим стук столкнувшихся друг с другом металлических плит, что мне доказало, насколько во время я спасся. Затем я потерял сознание.

Когда я открыл глаза, то увидел, что лежу на каменном полу узкого коридора, а наклонившись надо мной стоит женщина и трясет меня изо всех сил левой рукой, пытаясь привести в чувство; в правой руке она держала свечу. Это была та самая, предостережения которой я так безумно отклонил.

— Идемте скорее, скорее! — говорила она прерывающимся от волнения голосом. — Они тотчас же заметят ваше исчезновение. О, торопитесь же, нельзя терять ни секунды!

На этот раз я беспрекословно повиновался. Пошатываясь, вскочил я на ноги и бросился за ней по коридору, а затем вниз по винтовой лестнице. Последняя вела снова в широкий коридор; как только мы вошли туда, мы услышали шум спешных шагов и крик двух голосов; первый раздавался вблизи нас, а второй отвечал издалека. Путеводительница моя остановилась на одно мгновение в нерешительности. Вдруг она распахнула дверь; последняя вела в спальню, в окно которой ярко светила луна.

— У вас нет другого выхода. Окно высоко, но вы должны попробовать спрыгнуть.

Едва она успела это сказать, как в конце коридора появился свет, и я увидел худощавую фигуру полковника, мчащуюся вперед. В одной руке у него был фонарь, в другой он держал мясницкий нож. Я бросился к окну, отворил его и посмотрел вниз. Сад, освещенный лунным сиянием, дышал таким миром и тишиной!.. До земли было не более тридцати футов. Я взобрался на подоконник, но не спешил спрыгнуть.

Сперва я должен был знать, что произойдет между моей спасительницей и моим палачом. Я решился, во что бы то ни стало, защитить ее, если только тот негодяй осмелится ее оскорбить. В этот момент он появился в дверях и хотел проскочить мимо моего друга, но она бросилась ему навстречу и обхватила его обеими руками.

— Франц, Франц! — воскликнула она по-английски, — вспомни, что ты мне обещал в последний раз. Ты клялся, что этого никогда-никогда больше не будет. Он будет молчать, поверь мне, он будет молчать. — Полковник всеми силами старался освободиться от нее. — Ты с ума сошла, Элиза, — вскрикнул он. — Ты хочешь отправить нас на виселицу? Пусти меня, говорю тебе.— Он оттолкнул ее в сторону и ринулся с приподнятым ножом к окну. Я соскользнул с подоконника и только руками держался за карниз, в тот момент он опустил нож. Я почувствовал сильную боль, разжал руки и упал в сад.

При падении я не получил, кроме сотрясения, никакого повреждения, и как только несколько опомнился, тотчас же вскочил и бросился бежать как можно скорее по направлению к кустам; я сознавал, что опасность еще не миновала. Но вдруг я почувствовал страшную усталость и упадок сил. В руке я чувствовал жгучую боль и только теперь заметил, что мой большой палец отрублен и из раны льется кровь. Я хотел перевязать рану носовым платком, но вдруг почувствовал сильный шум в ушах и упал без сознания в кусты.

Сколько времени я там пролежал — не знаю. Вероятно несколько часов, потому что, когда я очнулся, луна уже зашла и на дворе было совершенно светло. Платье мое промокло от утреннего тумана и росы, а рукав сюртука был весь пропитан кровью. Быстрее молнии пронеслись в моем уме все подробности минувшей ночи, и я моментально вскочил на ноги, думая, что еще нахожусь во власти моих преследователей. Но когда я оглянулся, то к своему удивлению не увидел ни сада, ни дома. Я лежал у края шоссейной дороги и прямо предо мной тянулось длинное здание. Приблизившись, я узнал, что это железнодорожная станция, на которой я вчера сошел. Если бы не боль в руке, я подумал бы, что все ужасы прошлой ночи не более как кошмар. Ошеломленный я подошел к станции, чтобы справиться, когда отходит утренний поезд. Оказалось, что через час есть поезд на Ридинг. Я спросил швейцара, которого видел накануне вечером, не слыхал ли он чего-нибудь о полковнике Лизандре Старк. Имя это было ему совершенно незнакомо. Кареты, стоявшей вчера у вокзала, он не видел. Убедившись, что от него не добьешься толку, я справился, где ближайший полицейский участок. Последний отстоял в трех милях от станции.

Для меня, больного и слабого, это было слишком далеко. Я решил подождать, пока приеду в город, и там уже дать знать полиции. Вскоре после шести часов утра я прибыл в Лондон и тотчас же отправился к врачу, чтобы он перевязал мне рану, и вот господин доктор был настолько любезен, что привез меня сюда. Я передаю все дело всецело в ваши руки и буду в точности следовать вашим указаниям.

* * *

Выслушав этот удивительный рассказ, мы долго сидели в глубоком молчании. Наконец, Шерлок Холмс снял с полки один из громадных томов, в которые заносил все интересующие его заметки и наклеивал газетные вырезки.

— Вас должно заинтересовать вот его объявление, — сказал он. — Оно появилось во всех газетах около года тому назад. Слушайте: «9-го с. м. пропал инженер мистер Иеремия Хайлинг, 26 лет. Он вышел из своей квартиры в десять часов вечера и с тех пор о нем ничего не известно. Он был одет...» и т. д., и т. д. Вероятно тогда полковник также нуждался в совете относительно машины.

— Боже милостивый! — воскликнул мой пациент, — теперь я только понимаю, что хотела сказать та женщина.

— Да, несомненно, этот полковник весьма хладнокровный и готовый на все человек, действующий подобно тем пиратам, которые не оставляют в живых ни одного человека даже на захваченном ими судне. Однако, нам нельзя терять ни минуты, и если вы чувствуете себя в силах, мы должны тотчас же отправиться в Скотланд-Ярд, а оттуда в Эйфорд.

Приблизительно через три часа мы сидели в поезде, который должен был нас доставить из Ридинга к небольшой деревне Беркшайр. Общество состояло из Шерлока Холмса, инженера Хэзерли, полицейского инспектора Бредстрита, какого-то очень скромно одетого господина и меня. Бредстрит разложил на диване карту данной местности и старался провести с помощью циркуля круг, центром которого был бы Эйферд.

— Готово, — сказал он. — Эта линия окружает деревню на расстоянии около десяти миль. Следовательно, место преступления должно находиться вблизи этой окружности. Вы ведь говорили — десять миль, не так ли, сударь?

— Во всяком случае, наверно, добрый час езды.

— И вы предполагаете, что всю эту дорогу вас несли обратно, когда вы были без сознания?

— Вероятно. Я смутно припоминаю, что меня подняли и понесли.

— Одного только я не понимаю, что заставило этих людей пощадить вас, когда они нашли вас в саду без чувств?

— Быть может, женщине удалось смягчать сердце этого негодяя, — заметил я.

— Это невозможно. Никогда в жизни я ее видел более безжалостного лица.

— Ну, мы скоро все выясним, — сказал Бредстрит. — Итак, я провел круг и теперь нужно только знать в каком направлении следует искать этих мерзавцев.

— Мне кажется, я могу указать вам искомую точку, — спокойно заметил Холмс.

— В самом деле? — воскликнул инспектор. — Вы уже составили себе определенное мнение? Ну-ка, посмотрим, кто будет согласен с вами. Я утверждаю, что это на юге, ибо там местность мало населена.

— Я полагаю, что на востоке, — сказал мой пациент.

— Я за север, — сказал я, — там местность вполне ровная, а наш друг заметил, что экипаж ни разу не поднимался и не спускался с горы.

— А я за запад, — заметил скромно одетый господин. — Там встречаются отдельные уединенные усадьбы.

— Ну вот, — сказал, смеясь, инспектор. — Здесь господствует полное противоречие во мнениях. Мы разделили компас между собой. Чью сторону перевесит ваше мнение, господин Холмс?

— Вы все ошибаетесь.

— Но ведь это невозможно.

— Очень возможно. Вот где мой пункт. — Он положил палец в центр круга. — Вот где мы их найдем.

— Позвольте, а двенадцать миль езды, — прервал его Хэзерли.

— Шесть вперед и шесть назад. Что может быть проще?.. Вы ведь сами сказали, что когда садились в карету, лошадь была вполне бодра и не взмылена. Как это могло бы быть, если бы она совершила путь в двенадцать миль по скверной дороге?

— Такая уловка возможна, — согласился, подумав, Бредстрит. — Теперь надо выяснить, какие цели преследует эта шайка.

— В этом не может быть никакого сомнения,— сказал Холмс. — Эта фальшивомонетчики и, притом, высокого полета. Машину свою они употребляла для приготовления смеси, заменяющей серебро.

— Мы уже давно пронюхали об этом, — заметил инспектор Бредстрит. — Эта опасная шайка пустила в обращение уже несколько тысяч полукрон, и мы не могли их проследить дальше Ридинга. Тут они сумели скрыть свои следы с искусством, которое показало нам, что мы имеем дело со старыми, опытными воробьями. Ну, зато теперь они от нас не уйдут!

Но инспектор ошибался. Преступники снова ускользнули из рук правосудия. Подъезжая к станции, мы увидели, совсем вблизи, огромный столб дыма, поднимавшийся из-за небольшой группы деревьев. Точно громадное страусовое перо, повис он над всей окрестностью.

— Что это, пожар? — спросил Бредстрит, когда мы сошли на платформу.

— Да, сэр, — отвечал начальник станции.

— Давно начался?

— Вероятно еще ночью, но теперь огонь распространился; все вокруг окутано дымом.

— Чья это усадьба?

— Доктора Бичера.

— Скажите, пожалуйста, — вмешался инженер, — этот доктор Бичер — немец, весьма худощавый, с длинным острым носом?

Начальник станции расхохотался.

— О нет, сэр! Доктор Бичер — англичанин и вы вряд ли во всем приходе найдете более толстого человека, чем он. Но у него живет какой-то господин, кажется, пациент, который напоминает собой библейский рассказ о семи тощих коровах.

Не успел он еще кончить своей речи, как мы уже спешили по направлению к пожарищу. Мы поднялись по покатому холму и увидели пред собой длинное белое здание. Оно было окутано целым морем огня, изо всех щелей и окон высовывались огненные языки. В саду работали три пожарных насоса, тщетно стараясь покорить разбушевавшуюся стихию.

— Это здесь! — крикнул Хэзерли в лихорадочном волнении. — Вот и дорога, усыпанная гравием, а вот и розовый куст, где я лежал. Вот из того окна я выпрыгнул.

— Ну, — заметил Холмс, — по крайней мере, вы отомщены. Деревянные стены машинного отделения, наверное, загорелась от оставленной вами лампы, раздавленной прессом, чего они в волнении сразу не заметили. Теперь посмотрите, пожалуйста, не найдете ли вы среди этой толпы зевак наших вчерашних приятелей, хотя я лично думаю, что они в настоящее время находятся миль за двести от нас.

Опасения Холмса вполне оправдались. До сих пор не имеется никаких сведений ни о красивой женщине, ни о негодяе-немце с его угрюмым англичанином.

Какой-то крестьянин рассказывал, что видел в то утро рано на заре повозку с несколькими людьми и большим ящиком; они быстро ехали но направлению к Ридингу. Это был единственный след, оставленный беглецами, и даже самому Холмсу не удалось узнать о них еще что-нибудь.

Пожарные были не мало удивлены странным устройством дома, но их изумление достигло высшей степени, когда они нашли на одном из подоконников второго этажа недавно отрубленный большой палец человеческой руки. К вечеру их усилия увенчались, наконец, успехом и огонь был потушен. Но крыша уже провалилась, и все здание превратилось в одни развалины, так что только несколько погнутых цилиндров и железных труб напоминали о машине, осмотр которой так дорого обошелся нашему несчастному инженеру. В заднем флигеле нашли большое количество никеля и олова, но ни одной монеты, что объяснялось присутствием упомянутого большого ящика на повозке.

Каким образом Хэзерли был вынесен из сада, так и осталось бы тайной навсегда, если бы не мягкая почва, давшая нам на этот счет точные разъяснения. Судя по следам, его несли двое — одни следы были удивительно маленькие, а другие громадные. По всей вероятности, англичанин, менее решительный и жестокий, чем его товарищ, помог молодой женщине перенести бесчувственного человека подальше от опасности.

— Да, — с прискорбием сказал наш инженер, когда мы снова сидели в поезде, — это называется блестящим делом: лишился пальца, надежда на получение пятидесяти гиней также исчезла. Что же я приобрел взамен этого?

— Опытность, мой милый, — сказал улыбаясь Холмс, — а она может быть вам полезна. Кроме того, стоит вам когда угодно, хотя бы вкратце, рассказать об этом приключении и вы приобретете репутацию превосходного рассказчика до конца ваших дней.