Бригадир

(смотря в календарь). Так ежели бог благословит, то двадцать шестое число быть свадьбе.

Hélas!

Очень изрядно, добрый сосед. Мы хотя друг друга и недавно узнали, однако это не помешало мне, проезжая из Петербурга домой, заехать к вам в деревню с женою и сыном. Такой советник, как ты, достоин быть другом от армии бригадиру, и я начал уже со всеми вами обходиться без чинов.

Для нас, сударь, фасоны не нужны. Мы сами в деревне обходимся со всеми без церемонии.

Ах, мать моя! Да какая церемония меж нами, когда (указывая на советника) хочет он выдать за нашего Иванушку дочь свою, а ты свою падчерицу, с божиим благословением? А чтоб лучше на него, господа, положиться было можно, то даете вы ей и родительское свое награждение. На что тут церемония?

Ах, сколь счастлива дочь наша! Она идет за того, который был в Париже. Ах, радость моя! Я довольно знаю, каково жить с тем мужем, который в Париже не был.

(вслушавшись, приподнимает шишку колпака). Madame! Я благодарю вас за вашу учтивость. Признаюсь, что я хотел бы иметь и сам такую жену, с которою бы я говорить не мог иным языком, кроме французского. Наша жизнь пошла бы гораздо счастливее.

О Иванушка! Бог милостив. Вы, конечно, станете жить лучше нашего. Ты, слава богу, в военной службе не служил, и жена твоя не будет ни таскаться по походам без жалованья, ни отвечать дома за то, чем в строю мужа раздразнили. Мой Игнатий Андреевич вымещал на мне вину каждого рядового.

Жена, не все ври, что знаешь.

Полно, соседушка. Не греши, ради бога. Не гневи господа. Знаешь ли ты, какую разумную сожительницу имеешь? Она годится быть коллегии президентом. Вот как премудра Акулина Тимофеевна.

Премудра! Вот-на, соседушка! Ты, жалуя нас, так говорить изволишь, а мне кажется, будто премудрость ее очень на глупость походит. Иное дело твоя Авдотья Потапьевна. О! я сказать ей могу, в глаза и за глаза, что ума у нее целая палата. Я мужчина и бригадир, однако ей-ей рад бы потерять все мои патенты на чины, которые купил я кровию моею, лишь бы только иметь разум ее высокородия.

Dieu! Сколько прекрасных комплиментов, батюшка! тесть! матушка! теща! А сколько умов, голова головы лучше.

А я могу и о тебе также сказать, дорогой зятюшка, что в тебе путь будет. Прилежи только к делам, читай больше.

К каким делам? Что читать?

Читать? Артикул и устав военный; не худо прочесть также инструкцию межевую молодому человеку.

Паче всего изволь читать уложение и указы. Кто их, будучи судьею, толковать умеет, тот, друг мой зятюшка, нищим быть не может.

Не худо пробежать также и мои расходные тетрадки. Лучше плуты-люди тебя не обманут. Ты тамо не дашь уже пяти копеек, где надобно дать четыре копейки с денежкой.

Боже тебя сохрани от того, чтоб голова твоя наполнена была иным чем, кроме любезных романов! Кинь, душа моя, все на свете науки. Не поверишь, как такие книги просвещают. Я, не читав их, рисковала бы остаться навеки дурою.

(в сторону). Для того-то ты и дурак.

Mademoiselle, что вы говорить изволите?

То, что я о вас думаю.

А что бы это было? Je vous prie, не льстите мне.

Оставь ее, зятюшка. Она, не знаю о чем-то, с ума сходит.

О! это пройдет. У меня жена перед свадьбою недели полторы без ума шаталась; однако после того лет десятка с три в таком совершенном благоразумии здравствует, что никто того и приметить не может, чтоб она когда-нибудь была умнее.

Дан бог тебе, батюшка, здоровье. Продли бог долгие твои веки; а я, с тобой живучи, ума не потеряла.

Всеконечно, и мне весьма приятно, что дочь моя иметь будет такую благоразумную свекровь.

(вздыхает). Для чего моей падчерице и не быть вашею снохой? Мы все дворяне. Мы все равны.

Она правду говорит. Мы равны почти во всем. Ты, любезный друг и сват, точно то в военной службе, что я в статской. Тебе еще до бригадирства распроломали голову, а я до советничества в Москве ослеп в коллегии. В утешение осталось только то, что меня благословил бог достаточном, который нажил я в силу указов. Может быть, я имел бы свой кусок хлеба и получше, ежели бы жена моя не такая была охотница до корнетов, манжет и прочих вздоров, не служащих ни к временному, ни к вечному блаженству.

Неужели ты меня мотовкой называешь, батюшка? Опомнись. Полно скиляжничать. Я капабельна с тобою развестись, ежели ты еще меня так шпетить станешь.

Без власти создателя и святейшего синода развестись нам невозможно. Вот мое мнение. Бог сочетает, человек не разлучает.

Разве в России бог в такие дела мешается? По крайней мере, государи мои, во Франции он оставил на людское произволение — любить, изменять, жениться и разводиться.

Да то во Франции, а не у нас, правоверных. Нет, дорогой зять, как мы, так и жены наши, все в руце создателя. У него все власы главы нашея изочтены суть.

Вить вот, Игнатий Андреевич, ты меня часто ругаешь, что я то и дело деньги да деньги считаю. Как же это? Сам господь волоски наши считать изволит, а мы, рабы его, мы и деньги считать ленимся, — деньги, которые так редки, что целый парик изочтенных волосов насилу алтын за тридцать достать можно.

Враки. Я не верю, чтоб волосы были у всех считаны. Не диво, что наши сочтены. Я — бригадир, и ежели у пяти классов волосов не считают, так у кого же и считать их ему?

Не греши, мой батюшка, ради бога. У него генералитет, штаб и обер-офицеры в одном ранге.

Ай, жена! Я тебе говорю, не вступайся. Или я скоро сделаю то, что и впрямь на твоей голове нечего считать будет. Как бы ты бога-то узнала побольше, так бы ты такой пустоши и не болтала. Как можно подумать, что богу, который всё знает, неизвестен будто наш табель о рангах? Стыдное дело.

Оставьте такие разговоры. Разве нельзя о другом дискюрировать? Выбрали такую серьезную материю, которую я не понимаю.

Я и сам, матушка, не говорю того, чтоб забавно было спорить о такой материи, которая не принадлежит ни до экзерциции, ни до баталий, и ничего такого, что бы...

Что бы по крайней мере хотя служило к должности судьи, истца или ответчика. Я сам, правду сказать, неохотно говорю о том, о чем разговаривая, не можно сослаться ни на указы, ни на уложенье.

Мне самой скучны те речи, от которых нет никакого барыша. (К советнице.) Переменим, свет мой, речь. Пожалуй, скажи мне, что у вас идет людям, застольное или деньгами? Свой ли овес едят лошади или купленный?

Cest plus intéressant.

Шутишь, радость. Я почему знаю, что ест вся эта скотина?

(к жене). Не стыди меня! Матушка Акулина Тимофеевна, люди наши едят застольное. Не прогневайся на жену мою. Ей до того дела нет: хлеб и овес я сам выдаю.

Так-то у меня мой Игнатий Андреич: ему ни до чего дела нет. Я одна хожу в анбары.

(в сторону). Сокровище, а не женщина! Какие у нее медоточивые уста! Послушать ее только, так раб греха и будешь: нельзя не прельститься.

Что ты это говоришь, сват? (В сторону.) Здешняя хозяйка не моей бабе чета.

Хвалю разумное попечение твоей супруги о домашней экономии.

Благодарен я за ее экономию. Она для нее больше думает о домашнем скоте, нежели обо мне.

Да как же, мой батюшка? Вить скот сам о себе думать не может. Так не надобно ли мне о нем подумать? Ты, кажется, и поумнее его, а хочешь, чтобы я за тобою присматривала.

Слушай, жена, мне все равно, сдуру ли ты врешь или из ума, только я тебе при всей честной компании сказываю, чтобы ты больше рта не отворяла. Ей-ей, будет худо!

Mon père! Не горячитесь.

Что, не горячитесь?

Mon père, я говорю, не горячитесь.

Да первого-то слова, черт те знает, я не разумею.

Ха-ха-ха-ха, теперь я стал виноват в том, что вы по-французски не знаете!

Эк он горло-то распустил. Да ты, смысля по-русски, для чего мелешь то, чего здесь не разумеют?

Полно, сударь. Разве ваш сын должен говорить с вами только тем языком, который вы знаете?

Батюшка, Игнатий Андреевич, пусть Иванушка говорит как хочет. По мне все равно. Иное говорит он, кажется, по-русски, а я, как умереть, ни слова не разумею. Что и говорить, ученье свет, неученье тьма.

Конечно, матушка! Кому бог открыл грамоту, так над тем и сияет благодать его. Ныне, слава богу, не прежни времена. Сколько грамотей у нас развелось: и то-то, вить кому господь откроет. Прежде, бывало, кто писывали хорошо по-русски, так те знавали грамматику; а ныне никто ее не знает, а все пишут. Сколько у нас исправных секретарей, которые экстракты сочиняют без грамматики, любо-дорого смотреть! У меня на примете есть один, который что когда напишет, так иной ученый и с грамматикою вовеки того разуметь не может.

На что, сват, грамматика? Я без нее дожил почти до шестидесяти лет, да и детей взвел. Вот уже Иванушке гораздо за двадцать, а он — в добрый час молвить, в худой помолчать — и не слыхивал о грамматике.

Конечно, грамматика не надобна. Прежде нежели ее учить станешь, так вить ее купить еще надобно. Заплатишь за нее гривен восемь, а выучишь ли, нет ли — бог знает.

Jen suis daccord, на что грамматика! Я сам писывал тысячу бильеду, и мне кажется, что свет мой, душа моя, adieu, ma reine можно сказать, не заглядывая в грамматику.

Господин Добролюбов приехать изволил.

(в сторону). Боже мой! Он приехал, а я невеста другому.

Пойдем же навстречу сына друга моего и погуляем с ним по саду.

(к советнице). Не изволите ли и вы проходиться?

Нет, сударь, я останусь здесь. Мне сын ваш сделает компанию.

De tout mon coeur, я с вами наедине быть рад.

(к бригадирше). Вы, матушка, не изволите ли также прогуляться?

Изволь, изволь, мой батюшка.

(Софье). А ты по крайней мере сделай компанию своей свекрови.

(садится очень близко советницы). Мне кажется, сударыня, что ваш сожитель не больше свету знает, сколько для отставного советника надобно.

Вы правду сказали: он ни с кем в жизнь свою не обходился, как с секретарями и подьячими.

Он, я вижу, походит на моего батюшку, который во свой век разумных людей бегал.

Ах, радость моя! Мне мило твое чистосердечие. Ты не щадишь отца своего! Вот прямая добродетель нашего века.

Черт меня возьми, ежели я помышляю его менажировать.

В самом деле, жизнь моя, мне кажется, он не умнее моего мужа, которого глупее на свете и бывают, однако очень редко.

Ваш резонеман справедлив. Скажите ж, сударыня, что вы думаете о моей матери?

Как, радость! В глаза мне это тебе сказать совестно.

Пожалуй, говори, что изволишь. Я индиферан во всем том, что надлежит до моего отца и матери.

Не правда ли, что она свет знает столько же, сколько ваш батюшка?

Dieu! Какой вы знаток в людях! Вы, можно сказать, людей насквозь проницаете. Я вижу, что надобно об этом говорить безо всякой дессимюляции. (Вздохнув.) Итак, вы знаете, что я пренесчастливый человек. Живу уже двадцать пять лет и имею еще отца и мать. Вы знаете, каково жить и с добрыми отцами, а я, черт меня возьми, я живу с животными.

Я сама стражду, душа моя, от моего урода. Муж мой — прямая приказная строка. Я живу несколько лет с ним здесь в деревне и клянусь тебе, что все способы к отмщению до сего времени у меня отняты были. Все соседи наши такие неучи, такие скоты, которые сидят по домам, обнявшись с женами. А жены их — ха-ха-ха-ха! — жены их не знают еще и до сих пор, что это — дезабилье, и думают, что будто можно прожить на сем свете в полшлафроке. Они, душа моя, ни о чем больше не думают, как о столовых припасах; прямые свиньи...

Pardieu! Поэтому мать моя годится в число ваших соседок; а давно ли вы живете с такою тварью?

Муж мой пошел в отставку в том году, как вышел указ о лихоимстве. Он увидел, что ему в коллегии делать стало нечего, и для того повез меня мучить в деревню.

Которую, конечно, нажил до указа.

При всем том он скуп и тверд, как кремень.

Или как моя матушка. Я без лести могу сказать о ней, что она за рубль рада вытерпеть горячку с пятнами.

Мой урод при всем том ужасная ханжа: не пропускает ни обедни, ни завтрени и думает, радость моя, что будто бог столько комплезан, что он за всенощною простит ему то, что днем наворовано.

Напротив того, мой отец, кроме зари, никогда не маливался. Он, сказывают, до женитьбы не верил, что и черт есть; однако, женяся на моей матушке, скоро поверил, что нечистый дух экзистирует.

Переменим речь, je vous en prie; мои уши терпеть не могут слышать о чертях и о тех людях, которые столь много на них походят.

Madame! Скажите мне, как вы ваше время проводите?

Ах, душа моя, умираю с скуки. И если бы поутру не сидела я часов трех у туалета, то могу сказать, умереть бы все равно для меня было; я тем только и дышу, что из Москвы присылают ко мне нередко головные уборы, которые я то и дело надеваю на голову.

По моему мнению, кружева и блонды составляют голове наилучшее украшение. Педанты думают, что это вздор и что надобно украшать голову снутри, а не снаружи. Какая пустота! Черт ли видит то, что скрыто, а наружное всяк видит.

Так, душа моя: я сама с тобою одних сентиментов; я вижу, что у тебя на голове пудра, а есть ли что в голове, того, черт меня возьми, приметить не могу.

Pardieu! Конечно, этого и никто приметить не может.

После туалета лучшее мое препровождение в том, что я загадываю в карты.

Вы знаете загадывать, grand dieu! Я сам могу назваться пророком. Хотите ли, чтоб показал я вам мое искусство?

Ах, душа моя! Ты одолжишь меня чрезвычайно.

(придвинув столик с картами). Сперва вы мне отгадайте, а там я вам.

С радостью. Изволь загадывать короля и даму.

(подумав). Загадал.

(раскладывает карты). Ах, что я вижу! Свадьба! (Вздыхает.) Король женится.

Боже мой! Он женится! Что мне этого несноснее!

А дама его не любит...

Черт меня возьми, ежели и я люблю. Нет, нет сил более терпеть. Я загадал о себе. Ah, madame! Или вы не видите того, что я жениться не хочу?

(вздыхая и жеманяся). Вы жениться не хотите? Разве падчерица моя не довольно пленила ваше сердце? Она столько постоянна!

Она постоянна!.. О, верх моего несчастья! Она еще и постоянна! Клянусь вам, что ежели я это в ней, женяся, примечу, то ту же минуту разведусь с нею. Постоянная жена во мне ужас производит. Ah, madame! Ежели б вы были жена моя, я бы век не развелся с вами.

Ах, жизнь моя! Чего не может быть, на что о том терзаться? Я думаю, что и ты не наскучил бы мне лишними претензиями.

Позволь теперь, madame, отгадать мне что-нибудь вам. Задумайте и вы короля и даму.

Очень хорошо. Король трефовый и керовая дама.

(разложив карты). Король смертно влюблен в даму.

Ах, что я слышу! Я в восхищении. Я вне себя с радости.

(посмотрев на нее с нежностью). И дама к нему не без склонности.

Ах, душа моя, не без склонности! Скажи лучше, влюблена до безумия.

Я бы жизнь свою, я бы тысячи жизней отдал за то, чтоб сведать, кто эта керовая дама. Вы краснеете, вы бледнеете. Конечно, это...

Ах, как несносно признаваться в своей пассии!

(с торопливостью). Так это вы...

(притворяясь, будто последнее слово дорого ей стоит). Я, я сама.

(вздохнув). А кто этот преблагополучный трефовый король, который возмог пронзить сердце коровой дамы?

Ты хочешь, чтоб я все вдруг тебе сказала.

(встав). Так, madame, так. Я этого хочу, и ежели не я тот преблагополучный трефовый король, так пламень мой к вам худо награжден.

Как! И ты ко мне пылаешь?

(кинувшись на колени). Ты керовая дама!

(поднимая его). Ты трефовый король!

(в восхищении). О счастье! О bonheur!

Может быть, ты, душа моя, и не ведаешь того, что невеста твоя влюблена в Добролюбова и что он сам в нее влюблен смертно.

St... St... Они идут. Ежели это правда, oh, que nous sommes heureux! Нам надобно непременно оставить их в покое, чтоб они со временем в покое нас оставили.

Вы изволили здесь остаться одни, матушка; я нарочно пришла к вам для того, чтоб вам одним не было скучно.

А я, сударыня, взял смелость проводить ее к вам.

Нам очень здесь нескучно. Мы загадывали в карты.

Мне кажется, mademoiselle, что вы как нарочно сюда, сведать о вашей свадьбе.

Что это значит?

Мы загадывали о тебе, и если верить картам, которые, впрочем, никогда солгать не могут, то брак твой не очень удачен.

Я это знаю и без карт, матушка.

Вы это знаете, на что ж вы рискуете?

Тут никакого риску нет, а есть очевидная моя погибель, в которую ведут меня батюшка и матушка.

Пожалуй, сударыня, на меня вины не полагай. Ты сама знаешь, что я отроду того не хотела, чего отец твой хочет.

На что такие изъяснения? (К советнице.) Madame, мы друг друга довольно разумеем; не хотите ли вы сойтиться с компаниею?

Для меня нет ничего комоднее свободы. Я знаю, что все равно, иметь ли мужа или быть связанной.

(дает ей знаки, чтоб она Софью и Добролюбова оставила). Да разве вы никогда отсюда вытти не намерены...

Изволь, душа моя.

Они нас оставили одних. Что это значит?

Это значит то, что мой жених ко мне нимало не ревнует.

А мне кажется, что и мачехе твоей не противно б было, если б твоя свадьба чем-нибудь разорвалась.

Это гораздо приметно. Мне кажется, что мы очень некстати к ним взошли.

Тем лучше, ежели этот дурак в нее влюбился, да и ей простительно им плениться.

В рассуждении ее кокетства очень простительно, и она лучшего себе любовника найти, конечно, не может; однако я жалею о батюшке.

О, пожалуй, о нем не тужите. Батюшка ваш, кажется мне, с отменною нежностью глядит на бригадиршу.

Нет. Этого я не думаю. Батюшка мой, конечно, и для того мачехе моей не изменит, чтоб не прогневить бога.

Однако он ведает и то, что бог долготерпелив.

Ежели ж это правда, то кроме бригадирши, кажется мне, будто здесь влюблены все до единого.

Правда, только разница состоит в том, что их любовь смешна, позорна и делает им бесчестие. Наша же любовь основана на честном намерении и достойна того, чтоб всякий пожелал нашего счастия. Ты знаешь, что ежели б мой малый достаток не отвратил отца твоего иметь меня своим, то бы я давно уже был тобою благополучен.

Я тебя уверяла и теперь уверяю, что любовь моя к тебе кончится с жизнию моею. Я все предпринять готова, лишь бы только быть твоей женою. Малый твой достаток меня не устрашает. Я все на свете для тебя снести рада.

Может быть, и достаток мой скоро умножится. Дело мое приходит к концу. Оно давно б уже и кончилось, только большая часть судей нынче взяток хотя и не берут, да и дел не делают. Вот для чего до сих пор бедное мое состояние не переменяется.

Мы долго заговорились. Нам надобно идти к ним для избежания подозрения.

Поди сюда, Софьюшка. Мне о многом с тобою поговорить надобно.

О чем изволите, батюшка?

Во-первых, о чем ты печалишься?

О том, батюшка, что ваша воля с моим желанием несогласна.

Да разве дети могут желать того, чего не хотят родители? Ведаешь ли ты, что отец и дети должны думать одинаково? Я не говорю о нынешних временах: ныне все пошло повое, а в мое время, когда отец виноват бывал, тогда дерут сына, а когда сын виноват, тогда отец за него отвечает; вот как в старину бывало.

Слава богу, что в наши времена этого нет.

Тем хуже. Ныне кто виноват, тот и отвечай, а с иного что ты содрать изволишь? На что и приказы заведены, ежели виноват только один виноватый. Бывало...

А правому, батюшка, для чего ж быть виноватым?

Для того, что все грешны человецы. Я сам бывал судьею: виноватый, бывало, платит за вину свою, а правый за свою правду; и так в мое время все довольны были: и судья, и истец, и ответчик.

Позвольте мне, батюшка, усумниться; я думаю, что правый, конечно, оставался тогда виноватым, когда он обвинен был.

Пустое. Когда правый по приговору судейскому обвинен, тогда он уже стал не правый, а виноватый; так ему нечего тут умничать. У нас указы потверже, нежели у челобитчиков. Челобитчик толкует указ на один манер, то есть на свой, а наш брат, судья, для общей пользы, манеров на двадцать один указ толковать может.

Чего ж, наконец, батюшка, вы от меня желаете?

Того, чтобы ты мой указ, идти замуж, толковала не по нашему судейскому обычаю и шла бы за того, за кого я тебе велю.

Я вам должна повиноваться; только представьте себе мое несчастие: я женою буду такого дурака, который набит одними французскими глупостьми, который не имеет ко мне не только любви, ни малейшего почтения.

Да какого ты почтения от него изволишь? Мне кажется, ты его почитать должна, а не он тебя. Он будет главою твоею, а не ты его головою. Ты, я вижу, девочка молодая и не читывала священного писания.

По крайней мере, батюшка, будьте вы в том уверены, что он и вас почитать не будет.

Знаю, все знаю; однако твой жених имеет хорошее достоинство.

Какое, батюшка?

Деревеньки у него изрядные. А если зять мой не станет рачить о своей экономии, то я примусь за правление деревень его.

Я не думаю, чтоб будущий мой свекор захотел вас трудить присмотром за деревнями его сына. Свекровь моя также хозяйничать охотница; впрочем, я ни чрез то, ни чрез другое не выигрываю. Я привыкла быть свидетельницею доброй экономии.

Тем лучше. Ты своего не растеряешь; а это разве малое тебе счастье, что ты иметь будешь такую свекровь, которая, мне кажется, превосходит всякую тварь своими добротами.

Я, по несчастию моему, их в ней приметить еще не могла.

Это все-таки оттого же, что ты девочка молодая и не знаешь, в чем состоят прямые добродетели. Ты не ведаешь, я вижу, ни своей свекрови, ни прямого пути к своему спасению.

Я удивляюсь, батюшка, какое участие свекровь может иметь в пути моего спасения.

А вот какое: вышед замуж, почитай свекровь свою; она будет тебе и мать, и друг, и наставница. А ты ее первую по бозе угождай во всем быстропроницательным очам ее и перенимай у нее все доброе. О таковом вашем согласии и люди на земле возвеселятся, и ангели на небесах возрадуются.

Как, батюшка, неужели ангелам на небесах так много дела до моей свекрови, что они тогда радоваться будут, ежели я ей угождать стану?

Конечно, так. Или думаешь ты, что у господа в книге животных Акулина Тимофеевна не написана?

Батюшка! Я не ведаю, есть ли в ней она.

А я верую, что есть. Поди ж ты, друг мой, к гостям и как будто от себя выскажи ты своей свекрови будущей, что я, я наставляю тебя угождать ей.

Позвольте мне вам доложить, батюшка, на что это? Не довольно ли того, если я угождать ей буду без всякого высказывания?

Я велю тебе ей высказывать, а не меня выспрашивать. Вот тебе мой ответ. Пошла!

(один). Она не дура, однако со всем ее умом догадаться не может, что я привязан к ее свекрови, привязан очами, помышлениями и всеми моими чувствы. Не знаю, как объявить ей о моем окаянстве. Вижу, что гублю я душу мою, желая соблазнить неблазную. О, грехов моих тяжести! Да хотя бы и она согласилась на мое моление, что сотворит со мною Игнатий Андреевич, который столько же хранит свою супругу, сколько я свою, хотя, впрочем, и не проходило у нас сряду двух часов бессорно? Вот до чего доводит к чужой жене любовь. Выдаю дочь мою против желания за ее сына, для того только, чтоб чаще возмог я по родству видеться с возлюбленною сватьею. В ней нахожу я нечто отменно разумное, которое другие приметить в ней не могут. Я не говорю о ее муже. Он хотя и всегда слыл мужиком разумным, однако военный человек, а притом и кавалерист, не столько иногда любит жену свою, сколько свою лошадь... А! да вот она и идет.

Ох!

О чем ты, мой батюшка, вздыхаешь?

О своем окаянстве.

Ты уже и так, мой батюшка, с поста и молитвы скоро на усопшего походить будешь, и долго ли тебе изнурять свое тело?

Ох, моя матушка! Тело мое еще не изнурено. Дал бы бог, чтоб я довел его грешным моим молением и пощением до того, чтоб избавилося оно от дьявольского искушения: не грешил бы я тогда ни на небо, ни пред тобою.

Передо мною? А чем ты, батюшка, грешишь предо мною?

Оком и помышлением.

Да как это грешат оком?

Я грешу пред тобою, взирая на тебя оком...

Да я на тебя смотрю и обем. Неужели это грешно?

Так-то грешно для меня, что если хочу я избавиться вечныя муки на том свете, то должен и на здешнем походить с одним глазом до последнего издыхания. Око мое меня соблазняет, и мне исткнуть его необходимо до́лжно, для душевного спасения.

Так ты и вправду, мои батюшка, глазок себе выколоть хочешь?

Когда все грешное мое тело заповедям супротивляется, так, конечно, и руки мои не столь праведны, чтоб они один взялися исполнять писание; да я страшусь теплыя веры твоего сожителя, страшусь, чтоб он, узрев грех мой, не совершил на мне заповеди божией.

Да какой грех?

Как не согрешить, батюшка! Един бог без греха.

Так, моя матушка. И ты сама теперь исповедуешь, что ты прнчастна греху сему.

Я исповедуюся, батюшка, всегда в великий пост на первой. Да скажи мне, пожалуй, что тебе до грехов моих нужды?

До грехов твоих мне такая же нужда, как и до спасения. Я хочу, чтоб твои грехи и мои были один и те же и чтоб ничто не могло разрушити совокупления душ и телес наших.

А что это, батюшка, совокупление? Я церковного-то языка столько же мало смышлю, как и французского. Вить кого как господь миловать захочет. Иному откроет он и французскую, и немецкую, и всякую грамоту, а я, грешная, и по-русски-то худо смышлю. Вот с тобою не теперь уже говорю, а больше половины речей твоих не разумею. Иванушку и твою сожительницу почти головою не разумею. (Коли чью я речь больше всех разберу, так это своего Игнатья Андреевича. Все слова выговаривает он так чисто, так речисто, как попугай... Да видал ли ты, мой батюшка, попугаев?

Не о птицах предлежит нам дело, дело идет о разумной твари. Неужели ты, матушка, не понимаешь моего хотения?

Не понимаю, мой батюшка. Да чего ты хочешь?

Могу ли я просить...

Да чего ты у меня просить хочешь? Если только, мой батюшка, не денег, то я всем ссудить тебя могу. Ты знаешь, каковы ныне деньги: ими никто даром не ссужает, а для них ни в чем не отказывают.

Не о деньгах речь идет: я сам для денег на все могу согласиться. (Становится на колени.) Я люблю тебя, моя матушка...
В самое то время, увидев советник сына, вскочил, а сын хохочет и аплодирует.

Bravissimo! Bravissimo!

Что ты, Иванушка, так прыгаешь? Мы говорили о деле. Ты помешал Артамону Власьичу: он не знаю чего-то у меня просить хотел.

Да он, матушка, делает тебе déclaration en forme.

Не осуждай, не осужден будеши. (Оторопев, выходит.)

Иванушка! Вытолкуй ты мне лучше, что ты теперь сказал?

Матушка, он с тобою амурится! Разумеешь ли ты хотя это?

Он амурится! И, мой батюшка, что у тебя же на уме!

Черт меня возьми, ежели это не правда.

Перекрестись. Какой божбой ты божишься, опомнись! Вить чертом не шутят. Сложи ручку, Иванушка, да перекрестись хорошенько.

Матушка, я вижу, ты этому не веришь. Да на что он становился на колени?

Я почем знаю, Иванушка. Неужели это для амуру? Ах, он проклятый сын! Да что он это вздумал?

Madame, я теперь был свидетелем пресмешныя сцены. Jai pensé crever de rire. Твой муж объявил любовь свою моей матушке! Ха-ха-ха-ха!

Не вправду ли? (Во время речи бригадиршиной отводит сына и нечто шепчет ему.)

(в сердцах). Ах он, собака! Да что он и вправду затеял? Разве у меня бог язык отнял? Я теперь же все расскажу Игнатью Андреичу. Пускай-ка он ему лоб раскроит по-свойски. Что он это вздумал? Вить я бригадирша! Нет, он плут! Не думай того, чтоб он нашел на дуру!.. Мне, слава богу, ума не занимать! Я тотчас пойду...
Сын и советница ухватили ее за полы.

Матушка, постой, постой...

Постой, сударыня!

Да разве ты, матушка, не приметила, что я шутил?

Какая шутка! Вить я слышала, как ты божился.

Он, сударыня, конечно, шутил.

Черт меня возьми, ежели это была не шутка!

Как, ты и теперь так же, батюшка! Что за дьявольщина! Да чему же верить?

Как, сударыня! Вы не можете шутки отделить от сурьезного?

Да нельзя, мать моя: вить он так божится, что мой язык этого и выговорить не поворотится.

Да он, конечно, в шутку и побожился.

Конечно, в шутку. Я знавал в Париже, да и здесь, превеликое множество разумных людей, et même fort honnêtes gens, которые божбу ни во что ставят.

Так ты и заправду, Иванушка, шутил?

Хотите ли вы, чтоб я еще вам побожился?

Да ты, может быть, опять шутить станешь! То-то, ради бога, не введи ты меня в дуры.

Кстати ли, радость моя! Будь спокойна. Я знаю своего мужа; ежели б это была правда, я сама капабельна взбеситься.

Ну, слава богу, что это шутка. Теперь душа моя на месте. (Отходит)

Ты было все дело испортил. Ну ежели бы матушка твоя нажаловалася отцу твоему, вить бы он взбесился и ту минуту увез отсюда и тебя с нею.

Madame! Ты меня в этом простить можешь. Признаюсь, что мне этурдери свойственно; а инако худо подражал бы я французам.

Мы должны, душа моя, о том молчать, и нескромность твою я ничем бы не могла экскюзовать, если б осторожность не смешна была в молодом человеке, а особливо в том, который был в Париже.

О, vous avez raison! Осторожность, постоянство, терпеливость похвальны были тогда, когда люди не знали, как должно жить в свете; а мы, которые знаем, что это такое, que de vivre dans le grand monde, мы, конечно, были бы с постоянством очень смешны в глазах всех таких же разумных людей, как мы.

Вот прямые правила жизни, душа моя. Я не была в Париже, однако чувствует сердце мое, что ты говоришь самую истину. Сердце человеческое есть всегда сердце, и в Париже и в России: оно обмануть не может.

Madame, ты меня восхищаешь; ты, я вижу, такое же тонкое понятно имеешь о сердце, как я о разуме. Mon dieu! Как судьбина милосердна! Она старается соединить людей одного ума, одного вкуса, одного нрава; мы созданы друг для друга.

Без сумнения, мы рождены под одною кометою.

Все несчастие мое состоит в том только, что ты русская.

Это, ангел мой, конечно, для меня ужасная погибель.

Это такой défaut, которого ничем загладить уже нельзя.

Что ж мне делать?

Дай мне в себе волю. Я не намерен в России умереть. Я сыщу occasion favorable увезти тебя в Париж. Тамо остатки дней наших, les restes de nos jours, будем иметь утешение проводить с французами; тамо увидишь ты, что есть между прочими и такие люди, с которыми я могу иметь société.

Верно, душа моя! Только, я думаю, отец твой не согласится отпустить тебя в другой раз во Францию.

А я думаю, что и его увезу туда с собою. Просвещаться никогда не поздно; а я за то порукою, что он, съездя в Париж, по крайней мере хотя сколько-нибудь на человека походить будет.

Не то на уме у отца твоего. Я очень уверена, что он нашу деревню предпочтет и раю и Парижу. Словом, он мне делает свой кур.

Как? Он мой риваль?

Я примечаю, что он смертно влюблен в меня.

Да знает ли он право честных людей? Да ведает ли он, что за это дерутся?

Как, душа моя, ты и с отцом подраться хочешь?

Et pourquoi non? Я читал в прекрасной книге, как бишь ее зовут... le nom mest échappé, да... в книге «Les sottises du temps», что один сын в Париже вызывал отца своего на дуэль... а я, или я скот, чтоб не последовать тому, что хотя один раз случилося в Париже?

Твой отец очень смешон... такие дураки... Ах! как он легок на помине-то... вот он и идет.

Я уж начал здесь хозяйничать. Пришел вас звать к столу. Да что ты, матушка, разговорилась с моим повесою? А ты что здесь делаешь? Ты должен быть с своею невестою.

Батюшка, я здесь быть хочу.

Да я не хочу.

Да вам, сударь, какое до того дело?

Мне не хочется, матушка, чтоб он тебе болтаньем своим наскучил. Я лучше бы хотел сам с тобою поговорить о деле.

Говорите, что вам угодно.

Мне угодно, чтоб сын мой был от вас подале: он вам наскучит.

Нет, сударь, мы очень весело без вас время проводили.

Да я без тебя скучно. (Взглянув на сына.) Поди ты вон, повеса.

(к сыну). Когда время идти к столу, так пойдем. (Подает ему руку, он ведет ее жеманяся; а бригадир, идучи за ними, говорит.)

Добро, Иван! Будет то время, что ты и не так кобениться станешь.

Слушай, Иван. Я редко смолоду краснелся, однако теперь от тебя, при старости, сгорел было.

Mon cher père! Или сносно мне слышать, что хотят женить меня на русской?

Да ты что за француз? Мне кажется, ты на Руси родился.

Однако ты все-таки России больше обязан, нежели Франции. Вить в теле твоем гораздо больше связи, нежели в уме.

Вот, батюшка, теперь вы уже и льстить мне начинаете, когда увидели, что строгость вам не удалася.

Ну, не прямой ли ты болван? Я тебя назвал дураком, а ты думаешь, что я льщу тебе: эдакой осел!

Эдакой осел! (В сторону.) Il ne me flatte pas... Я вам еще сказываю, батюшка, je vous le répète, что мои уши к таким терминам не привыкли. Я вас прошу, je vous en prie, не обходиться со мною так, как вы с вашим ефрейтором обходились. Я такой же дворянин, как и вы, monsieur.

Дурачина, дурачина! Что ты ни скажешь, так все врешь, как лошадь. Ну кстати ли отцу с сыном считаться в дворянстве? Да хотя бы ты мне и чужой был, так тебе забывать того по крайней мере не надобно, что я от армии бригадир.

Je men moque.

Что это за манмок?

То, что мне до вашего бригадирства дела нет. Я его забываю; а вы забудьте то, что сын ваш знает свет, что он был в Париже.

О, ежели б это забыть можно было! Да нет, друг мой! Ты сам об этом напоминаешь каждую минуту новыми дурачествами, из которых за самое малое надлежит, по нашему военному уставу, прогнать тебя спицрутеном.

Батюшка, вам все кажется, будто вы стоите пред фрунтом и командуете. К чему так шуметь?

Твоя правда, не к чему; а вперед как ты что-нибудь соврешь, то влеплю тебе в спину сотни две русских палок. Понимаешь ли?

Понимаю, а вы сами поймете ли меня? Всякий талантом, а особливо кто был во Франции, не может парировать, чтоб он в жизнь свою не имел никогда дела с таким человеком, как вы; следовательно, не может парировать и о том, чтоб он никогда бит не был. А вы, ежели вы зайдете в лес и удастся вам наскочить на медведя, то он с вами так же поступит, как вы меня трактовать хотите.

Эдакий урод! Отца применил к медведю: разве я на него похож?

Тут нет разве. Я сказал вам то, что я думаю: voilà mon caractère. Да какое право имеете вы мною властвовать?

Дуралей! Я твой отец.

Скажите мне, батюшка, не все ли животные, les animaux, одинаковы?

Это к чему? Конечно, все. От человека до скота. Да что за вздор ты мне молоть хочешь?

Послушайте, ежели все животные одинаковы, то вить и я могу тут же включить себя?

Для чего нет? Я сказал тебе: от человека до скота; так для чего тебе не поместить себя тут же?

Очень хорошо; а когда щенок не обязан респектовать того пса, кто был его отец, то должен ли я вам хотя малейшим респектом?

Что ты щенок, так в том никто не сомневается; однако я тебе, Иван, как присяжный человек, клянусь, что ежели ты меня еще применишь к собаке, то скоро сам с рожи на человека походить не будешь. Я тебя научу, как с отцом и заслуженным человеком говорить должно. Жаль, что нет со мною палки, эдакой скосырь выехал!

Что за шум? Что ты, мой батюшка, так гневаться изволишь? Не сделал ли ты, Иванушка, какого нам убытку? Не потерял ли ты чего-нибудь?

И очень много. Пропажа не мала.

(запыхалася). Что за беда? Что такое?

Он потерял ум, ежели он у него был.

(отдыхая). Тьфу, какая пропасть! Слава богу. Я было обмерла, испугалась: думала, что и впрямь не пропало ль что-нибудь.

А разве ум-от ничто?

Как ничто! Кто тебе это сказывал, батюшка? Без ума жить худо; что ты наживешь без него?

Без него! А без него нажила ты вот этого урода; не говаривал ли я тебе: жена! не балуй ребенка; запишем его в полк; пусть он, служа в полку, ума набирается, как то и я делывал; а ты всегда изволила болтать: ах, батюшка! нет, мой батюшка! что ты с младенцем делать хочешь? не умори его, свет мой! — Вот, мать моя, вот он здравствует! Вот за минуту применил меня к кобелю: не изволишь ли и ты послушать?

(зевает). Quelles espèces!

Вот, говори ты с ним, пожалуй, а он лишь только рот дерет. Иван, не беси меня. Ты знаешь, что я разом ребра два у тебя выхвачу. Ты знаешь, каков я.

Что ты, сударь, затеял? Возможно ль, чтоб я стерпела здесь такое barbarie?

Я, матушка, хочу поучить немного своего Ивана.

Как! Вы хотите поучить немного вашего сына, выломя у него два ребра?

Да вить, матушка, у него не только что два ребра: ежели я их и выломлю, так с него еще останется. А для меня все ровно, будут ли у него те два ребра или не будут.

Вот, матушка, как он о рождении своем говорить изволит.

(к советнице). Cest lhomme le plus bourru, que je connais.

Знаете ли вы, сударь, что грубость ваша к сыну вашему меня беспокоит?

А я, матушка, думал, что грубость его ко мне вас беспокоит.

Нимало. Я не могу терпеть пристрастия. Мериты должны быть всегда респектованы: конечно, вы не видите достоинств в вашем сыне.

Не вижу, да скажите же вы мне, какие достоинствы вы в нем видите?

Да разве вы не знаете, что он был в Париже?

Только ль, матушка, что в Париже он был! Еще во Франции. Шутка ль это!

Жена, не полно ль тебе врать?

Вот, батюшка, правды не говори тебе.

Говори, да не ври.

(к бригадиру). Вы, конечно, не слыхивали, как он был в Париже принят.

Он этого сказать мне до сих пор еще не смел, матушка.

Скажи лучше, что не хотел; а ежели я вас, monsieur, попрошу теперь, чтоб вы о своем вояже что-нибудь поговорили, согласитесь ли вы меня контактировать?

De tout mon coeur, madame; только в присутствии батюшки мне неспособно исполнить вашу волю. Он зашумит, помешает, остановит...

Он для меня этого, конечно, не сделает.

Для вас, а не для кого больше на свете, я молчать соглашаюсь, и то, пока мочь будет. Говори, Иван.

С чего же начать? Par où commencer?

Начните с того, чем вам Париж понравился и чем вы, monsieur, понравились Парижу.

Париж понравился мне, во-первых, тем, что всякий отличается в нем своими достоинствами.

Постой, постой, Иван! Ежели это правда, то как же ты понравился Парижу?

Вы обещали, сударь, не мешать ему. По крайней море вы должны учтивостию дамам, которые хотят слушать его, а не вас.

Я виноват, матушка, и для вас, а не для кого более, молчать буду.

(к сыну). Продолжайте, monsieur, continuez.

В Париже все почитали меня так, как я заслуживаю. Куда бы я ни приходил, везде или я один говорил, или все обо мне говорили. Все моим разговором восхищались. Где меня ни видали, везде у всех радость являлася на лицах, и часто, не могши ее скрыть, декларировали ее таким чрезвычайным смехом, который прямо показывал, что они обо мне думают.

(бригадиру). Не должны ли вы прийти в восхищение? Я, ничем не будучи обязана, я от слов его в восторге.

(плача). Я без ума от радости. Бог привел на старости видеть Иванушку с таким разумом.

(бригадиру). Что ж вы ничего не говорите?

Я, матушка, боюся вас прогневать, а без того бы я, конечно, или засмеялся, или заплакал.

Continuez, душа моя.

Во Франции люди совсем не таковы, как вы, то есть не русские.

Смотри, радость моя, я там не была, однако я о Франции получила уже от тебя изрядную идею. Не правда ли, что во Франции живут по большей части французы?

(с восторгом). Vous avez le don de déviner.

Как же, Иванушка! Неужели там люди-то не такие, как мы все русские?

Не такие, как вы, а не как я.

Для чего же! Вить и ты мое рождение.

Nimporte! Всякий, кто был в Париже, имеет уже право, говоря про русских, не включать себя в число тех, затем что он уже стал больше француз, нежели русский.

Скажи мне, жизнь моя: можно ль тем из наших, кто был в Париже, забыть совершенно то, что они русские?

Totalement нельзя. Это не такое несчастье, которое бы скоро в мыслях могло быть заглажено. Однако нельзя и того сказать, чтоб оно живо было в нашей памяти. Оно представляется нам, как сон, как illusion.

(к советнице). Матушка, позволь мне одно словцо на все ему сказать.

(к советнице). Cela mexcède, je me retire. (Выходит.)

(к советнице). Что он, матушка, это выговорил? Не занемог ли Иванушка, что он так опрометью отсюда кинулся? Пойти посмотреть было.

Вот что вы сделали. Вы лишили меня удовольствия слышать историю вашего сына и целого Парижа.

А я бы думал, что я избавил тебя от неудовольствия слышать дурачествы. Разве, матушка, тебе угодно шутить над моим сыном?

Разве вам, сударь, угодно шутить надо мною?

Над тобою! Боже меня избави. Я хочу, чтоб меня ту минуту аркибузировали, в которую помышлю я о тебе худо.

Благодарствую, сударь, за вашу эстиму.

Не за что, матушка.

Ваш сын, я вижу, страждет от ваших грубостей.

Теперь для вас ему спускаю; однако рано или поздно я из него французский дух вышибу; я вижу, что он и вам уже скучен.

Вы ошиблись; перестаньте грубить вашему сыну. Ведаете ли вы, что я его словами восхищаюсь?

Какими?

Разве вы глухи? Разве вы бесчувственны были, когда он рассказывал о себе и о Париже?

Я бы хотел так быть на этот раз, матушка; я вижу, что вы теперь шутить изволите; рассказы его — пустошь. Он хотя и мой сын, однако таить нечего; где он был? в каких походах? на которой акции? А ежели ты охотница слушать и впрямь что-нибудь приятное, то прикажи мне, я тебе в один миг расскажу, как мы турков наповал положили, я не жалел басурманской крови. И сколь тогда ни шумно было, однако все не так опасно, как теперь.

Как теперь? Что это такое?

Это то, о чем я, матушка, с тобой давно уже поговорить хотел, да проклятый сын мой с безделками своими мешал мне всякий раз; и ежели тебе угодно, то я его завтра же за это без живота сделаю.

За что, сударь, хотите вы его так изувечить?

За то, что, может быть, без него я давно бы тебе сказал мой секрет и взял бы от тебя ответ.

Какой секрет? Какой ответ?

Я чинов не люблю, я хочу одного из двух: да или нет.

Да чего вы хотите? Что вы так переменились?

О, ежели бы ты знала, какая теперь во мне тревога, когда смотрю я на твои бодрые очи.

Что это за тревога?

Тревога, которой я гораздо больше опасаюсь, нежели идучи против целой неприятельской армии. Глаза твои мне страшнее всех пуль, ядер и картечей. Один первый их выстрел прострелил уже навылет мое сердце, и прежде, нежели они меня ухлопают, сдаюся я твоим военнопленным.

Я, сударь, дискуру твоего вовсе не понимаю и для того, с позволения вашего, я вас оставляю.

(к Добролюбову). Так дело твое уже решено?

Решено, сударь.

О! Черт их побери! Который раз принимаюсь, да не дадут кончить!

Что ж вы, сударь?

Матушка! Это не такое дело, о котором бы я говорил при вашем сожителе. (Выходя.) Я с досады тресну.

Да ты как рано о деле своем сведал?

Сейчас.

Как? Вы ваш процесс выиграли?

Две тысячи душ! О создатель мой, господи! И при твоих достоинствах! Ах, как же ты теперь почтения достоин!

Да не были ли вы притом и в Париже?

Нет, сударыня.

Жаль: это одно все мериты помрачить может.

Однако ежели у кого есть две тысячи душ, то, мне кажется, они все пороки наградить могут. Две тысячи душ и без помещичьих достоинств всегда две тысячи душ, а достоинствы без них — какие к черту достоинствы; однако, про нас слово, чудно мне, что ты мог так скоро выходить свое дело и, погнавшись за ним, не растерял и достальное.

Ваша правда. Корыстолюбие наших лихоимцев перешло все пределы. Кажется, что нет таких запрещений, которые их унять бы могли.

А я так всегда говорил, что взятки и запрещать невозможно. Как решить дело даром, за одно свое жалованье? Этого мы как родились и не слыхивали! Это против натуры человеческой... Как же ты дошел до того, что наконец дело твое решено стало?

Мы счастливы тем, что всякий, кто не находит в учрежденных местах своего права, может идти, наконец, прямо к вышнему правосудию; я принял смелость к оному прибегнуть, и судьи мои принуждены были строгим повелением решить мое дело.

Хорошо, что твое дело право, так ты и мог идти далее; ну, а ежели бы оно было не таково, как бы ты далее-то с ним пошел?

Я бы не только не пошел тогда далее, да и не стал бы трудить судебное место.

Так хорошее ли это дело? А в мое время всякий и с правым и неправым делом шел в приказ и мог, подружась с судьею, получить милостивую резолюцию. В мое время дале не совались. У нас была пословица: до бога высоко, до царя далеко.

(к Добролюбову). Мне кажется, что вам время уже себя этаблировать, время жениться.

Я ни на ком жениться не хочу, когда вы не соглашаетесь за меня отдать дочь вашу.

Друг мой сердечный, ты был недостаточен, да к тому же и мои обстоятельствы не таковы.

Я с моей стороны никогда в вашем сватовстве не препятствовала.

Однако я уже льститься могу...

Теперь мне ни того, ни другого сказать нельзя. Пойдем-ка лучше да выпьем по чашке чаю. После обеда о делах говорить неловко. Я всегда интересные дела решал по утрам.

Я великую надежду имею к совершению нашего желания.

А я не смею еще ласкаться ею. С тобою я могу говорить откровенно. Если это правда, что батюшка мой изменяет моей мачехе, то и перемена состояния твоего не может переменить его намерения.

Однако я видел, с каким чувствием услышал он весть о решении дела моего в пользу мою. Я также мыслей своих от тебя скрывать не могу. Ты знаешь сама, что отец твой любит богатство; а корыстолюбие делает из человека такие же чудеса, как и любовь.

Со всем тем корыстолюбие редко любовь побеждает. Я не знаю, буду ли я столько счастлива, чтоб судьба твоя с моей соединилась; я, однако, и тем одним уже утешаюсь, что твое состояние поправилось.

Мое состояние до тех пор несчастно будет, пока не исполнится мое главнейшее желанно. Ты знаешь, в чем состоит оно. Тебе известно мое сердце...

(видя, что бригадирша слезы отирает). О чем вы плакали, сударыня?

Я, мой батюшка, не первый раз на веку плачу. Один господь видит, каково мое житье!

Что такое, сударыня?

Закажу и другу и порогу идти замуж.

Как, сударыня? Можете ли вы говорить это в самое то время, когда хотите вы того, чтоб я женою была вашего сына?

Тебе, матушка, для чего за него нейти? Я сказала так про себя.

Нет, вы про всех теперь сказать изволили.

И ведомо.

Как же это: то про себя, то про всех? Скажите, матушка, что-нибудь одно.

Ты изволь говорить; а мне что?

Что же вам угодно?

Ничего. Я пришла сюда так, поплакать в свою волю.

Да о чем же?

(плача). О том, что мне грустно. Теперь Игнатий Андреевич напади на меня ни за что, ни про что. Ругал, ругал, а господь ведает за что. Уж я у него стала и свинья, и дура; а вы сами видите, дура ли я?

Конечно, видим, сударыня.

Да за что он так на вас теперь напал?

Так, слово за слово. Он же такого крутого нраву, что упаси господи; того и смотрю, что резнет меня чем ни попало; рассуди ж, моя матушка, вить долго ль до беды: раскроит череп разом. После и спохватится, да не что сделаешь.

Поэтому ваша жизнь всякую минуту в опасности?

До лихого часу долго ли?

Неужели он с вами столько варварски поступал, что вы от него уже и терпели на это похожее?

То нет, моя матушка. Этого еще не бывало, чтоб он убил меня до смерти. Нет, нет еще.

Об этом, сударыня, вас никто и не спрашивает.

Довольно, ежели он имел варварство пользоваться правом сильного.

То он силен, матушка. Однажды, и то без сердцов, знаешь, в шутку, потолкнул он меня в грудь, так веришь ли, мать моя, господу богу, что я насилу вздохнула: так глазки под лоб и закатились, не взвидела света божьего.

И это было в шутку!

Насилу отдохнула; а он, мой батюшка, хохочет да тешится.

Изрядный смех!

Недель через пять-шесть и я тому смеялась, а тогда, мать моя, чуть было чуть богу души не отдала без покаяния.

Да как же вы с ним жить можете, когда он и в шутку чуть было вас на тот свет не отправил?

Пожалуйте, сударыня, перестаньте рассказывать о том, что возмущает человечество.

Вот, матушка, ты и слушать об этом не хочешь, каково же было терпеть капитанше?

(сыну). Не угодно ли сыграть партию в карты?

С великой охотою, avec plaisir.

Так велеть подать карты. Лакей, стол и карты. (К Добролюбову.) Не изволите ли вы здесь партию в кадриль?

Ежели вам угодно.
Между тем подают стол и карты ставят.

(разбирает карты и подает каждому по карте для мест. К советнице). Madame! (К бригадирше.) Madame!

Это на что, Иванушка? Да коли играть, так все раздай. Разве, мой батюшка, ныне по одной карточке играют?

Это для мест.

И! Мне и так, по милости хозяйской, место будет.

Матушка, берите же.

Да что мне, батюшка, в одной карточке?

Играете ли вы в кадриль, сударыня?

И, мать моя, я и слухом не слыхала, что это.

(к Софье). Так возьмите вы.

Mademoiselle! (Подает, и все садятся, между тем как сын сдает карты.)

А я сяду, матушка, да посмотрю на вас, как вы забавляетесь.

Ба! здесь и картеж завели!

А ты не изволишь ли со мною игорку в шахматы, в большую?

Давай, бери.
Садятся в другом конце. Между тем как советник с бригадиром выступают и один другому говорит: «Я так», а тот ему: «А я так».

В кёрах волю.

Passe.
И все пасуют.

Они и они.

Что за околесица — они и они? Кто это они?

(услышав ее вопрос). Ныне, матушка, всех игор и не разберешь, в которые люди тешиться изволят.

Так, мой батюшка, уж чего ныне не выдумают. Они и они! Куды мудрен народ! (Заглянув к сыну в карты.) Ах, Иванушка, как на руках-то у тебя жлудей, жлудей!

Матушка, я брошу карты; je les jette par terre.

И впрямь, сударыня, вы бы могли это держать только на уме... Рекиз.

(вслушавшись в речь советницы). На уме? Было бы на чем!.. Шах!

Плохо, плохо мне приходит.

Не шути, сватушка.

(показав карты). Санпрандер шесть матедоров.

Что, мой батюшка, что ты сказал, мададуры? Вот нынче стали играть и в дуры, а, бывало, так все в дураки игрывали.

Так, матушка моя, мало ли чего бывало и чего нет, — чего не бывало и что есть.

Так, мой батюшка. Бывала и я в людях; а ныне — что уж и говорить — старость пришла; уж и памяти нет.

А ума не бывало.

(поет французскую песню; советница пристает к нему. К советнице). Madame! мы оба беты. Матушка, пропойте-ка вы нам какую-нибудь эр.

Что пропеть? И, мой батюшка, голосу нет. Дух занимает... Да что это у вас за игра идет? Я не разберу, хоть ты меня зарежь. Бывало, как мы заведем игру, так или в марьяж, или в дураки; а всего веселей, бывало, в хрюшки. Раздадут по три карточки; у кого пигус, тот и вышел; а кто останется, так дранье такое подымут, что животики надорвешь.

(смеется с нежностию). Ха-ха-ха! Я сам игрывал, бывало, и, помнится мне, при всякой карте разные забавы.

Медиатор.

Так, мой батюшка! (Схватила одни карты и подбежала к советнику.) Вот, бывало, коли кто виноват, так и скажут: стой стороны не проси вот этого, а с этой этого; а потом (держа в одной руке карты, одним пальцем шмыгает, между тем советник остановляет игру в шахматы и смотрит на нее с нежностию) тот и выглядывает карточку; а там до этой карты и пойдет за всякую дранье; там розно: краля по щеке, холоп за ухо волок.

Жена, давай-ка со мною в хрюшки! (Встает.) Воля твоя, мы эдак век не кончим.

Pardieu! Матушка, куда ты карты девала?

Здесь, Иванушка.

(вскоча). Il est impossible de jouer.

Да я вам что, мой батюшка, помешала? Вить у вас есть карты, да еще и с тройками.

Слушай, жена! Ты куда ни придешь, везде напроказишь.

Да тебе, мой батюшка, чем я помешала? Ты бы знал выступал своей игрой. Вить я к нему подошла (указывая на советника), а не к тебе.

У кого нет ума, тот, подошедши к одному, всем помешать может.

Вот так; я же виновата стала.

Матушка, да разве я виноват? (Указывая на Добролюбова.) Ou ce monsieur? (Указывая на женщин). Ou ces dames?

Полно, зятюшка: тебе бы и грешно было упрекать рождшую.

А вам стыдно, сударь, не в ваши дела вступаться.

Я, сват, тебя люблю; а с женою моей, пожалуй, ты не мири меня. Разве ты, сват, не ведаешь пословицы: свои собаки грызутся, чужая не приставай?

Так, батюшка, все пословицы справедливы, а особливо французские. Не правда (к Добролюбову), monsieur?

Я знаю много и русских очень справедливых; не правда ли, сударыня (к Софье)?

Правда.

(к Софье). А какие ж?

Так, матушка, ай люблю! Вот тебе пословица и загадка. А ежели хочешь ты, Иван, чтоб я отгадал ее, так дурак-от выйдешь ты.

Par quelle raison?

По какому резону?

По такому, матушка, что он врет беспошлинно.

Слава богу, милость божия, что на вранье-то пошлин нет. Вить куда бы какое всем нам было разорение!

Ништо тебе: ты бы часов в пять-шесть пошла по миру.

Не гневайся, матушка, на своего супруга, на него сегодня худой стих нашел.

И, мой батюшка, мне ль сердиться, когда он гневается; мое дело убираться теперь дале. (Отходит.)

Дело и сделала.

(к Софье). Поди ж, сударыня, к своей свекрови. Ведь ей не одной сидеть тамо.

Иду, сударыня. (Отходит.)

Воля твоя, братец. Ты весьма худо поступаешь с своею супругою.

А она весьма худо со мной.

Чем же, сударь?

Тем, матушка, что она не к месту печальна, не к добру весела, зажилась, греха много, некстати.

Как некстати? Что ж ты и заправду, сватушка? Дай бог ей многолетное здоровье и долгие веки. С умом ли ты? Кому ты желаешь смерти?

Желать смерти никому не надобно, mon cher père, ниже собаке, не только моей матушке.

Иван, не учи ты меня. Я хотя это и молвил, однако все больше он хочу добра, нежели ты нам обоим.

Я вас не учу, а говорю правду.

Говори ее тогда, когда спрашивают.

Для чего же вы говорите ему тогда, когда он нас не спрашивает?

Для того, матушка, что он мой сын; каково же мне будет, когда люди станут говорить, что у эдакого-то бригадира, человека заслуженного, есть сын негодница?

Батюшка, я негодница! Je vous demande pardon; я такой сын, по которому свет узнает вас больше, нежели по вашем бригадирстве! Вы, monsieur (к Добролюбову), конечно, знаете сами много детей, которые делают честь своим отцам.

А еще больше таких, которые им делают бесчестье. Правда и то, что всему причиной воспитание.

Так, государь мой, это правда. Дура мать его, а моя жена, причиною тому, что он сделался повесою, и тем хуже, что сделался он повесою французскою. Худы русские, а французские еще гаже.

Э! Господа бога не боишься ты, сватушка; за что ругаешь ты так свою супругу, которая может назваться вместилищем человеческих добродетелей?

Каких?

Она смиренна, яко агнец, трудолюбива, яко пчела, прекрасна, яко райская птица (вздыхая), и верна, яко горлица.

Разве умна, как корова, прекрасна, как бы и то... как сова.

Как дерзаешь ты применить свою супругу к ночной птице?

Денную дуру к ночной птице применить, кажется, можно.

(вздыхая). Однако она все тебе верна пребывает.

В самом деле, много в ней добродетели, если она вас любит.

Да кого же ей любить-то, ежели не меня? Мне дурно самому хвастать; а, право, я, кажется, благодаря бога, заслужил мой чин верой и правдой, то есть она по мне стала бригадиршей, а не я по жене бригадир; это в нынешнем свете приметить надобно. Так как же ей другого-то и полюбить можно? А кабы я не таков был, тогда посмотрел бы ее добродетель; а особливо когда бы поискал в ней кто-нибудь также из нашей братьи первых пяти классов.

Нет, братец, не говори того: супруга твоя воистину не такова. Да не похвалится всяка плоть пред богом; а хотя бы достойный и предостойный человек поискал в ней, право бы ничего не нашел. Вить это, мой друг, не город, — штурмом не возьмешь.

Ты говоришь это, а я знаю, каков я.

Что ж вы, батюшка? Ха-ха-ха-ха! Неужели вы думаете сердце взять штурмом?

Иван, мне кажется, нет ли теперь штурмы в твоей головушке? Не можно ли потише?

Вы сами шуметь больше всех любите. Я не знаю, для чего вы хотите, чтоб сын ваш не говорил того, что он думает? Вы ужесь как бизарны! (К сыну и Добролюбову.) Messieurs! я хочу оставить их продолжать важные их дискуры и вас прошу сделать то же.

Я иду за вами. Adieu, messieurs!

Я воле вашей повинуюсь.

И жена моя уже приметила, что ты на свою супругу нападаешь.

Нет, а я приметил, что она слишком горячо вступается за моего сына.

Я того не примечаю.

Том хуже.

А что же?

Ничего, сват; однако я моей жене не советовал бы за чужого детину так при мне вступаться.

Ты думаешь, братец, что и я спустил бы жене моей, ежели б усмотрел я что-нибудь у нее блажное на уме... Слава богу, у меня глаза-то есть; я не из тех мужей, которые смотрят, да не видят.

Я, с моей стороны, спокоен; жена моя другого не полюбит.

Целомудрие ее известно тому, кто, по несчастию, ослеплен ее прелестьми.

Однако такого дурака нет на свете, которому бы вспало на мысль за него волочиться.

Да за что же ты бранишься?

Кого? Нет, братец. Я говорю, что этакого скота еще не родилось, который бы вздумал искать в моей жене.

Да за что же ты бранишься?

Будто я бранюсь, когда я говорю, что надобно быть великому скареду, ежели прельститься моею женою.

Будто ты и не бранишься? (С сердцем.) Почему же тот дурак, который бы пленился Акулиной Тимофеевной?

Потому что она дура.

А она так разумна, что все ее слова напечатать можно.

Для чего не напечатать? Я слыхал, сват, что в нонешних печатных книгах врут не умнее жены моей.

Возможно ли тому статься, чтоб в книгах врали? Да ведаешь ли ты, братец, что печатному-то надлежит верить всем нам православным? Видно, вера-то у нас пошатнулась. Еретиков стало больше.

А мне кажется, что много печатного вздору у нас не оттого, что больше стало еретиков, а разве оттого, что больше стало дураков. Вить я, говоря о жене моей, не говорю того, чтоб она всех была глупее.

А я говорю о твоей супруге и всегда скажу, что нет ее разумнее.

Хотя бы мне с досады треснуть случилось, однако не отопрусь, что твоя хозяйка весьма разумна.

Всякому, братец, в чужой руке ломоть больше кажется. Я в своей жене много вижу, чего ты не видишь.

Положим, что это правда; однако и то не ложь, что я в супруге твоей также много теперь вижу, чего ты не видишь.

А что бы такое?

То, что ты, может быть, увидишь, да поздно.

Я знаю, братец, к чему ты пригибаешь! Ты думаешь, что я мало смотрю за моею женою; однако для счастия мужей, дай, господи боже, чтоб все жены таковы целомудренны были, как моя.

Женщины обыкновенно бывают целомудренны с людьми заслуженными, а с повесами редко.

Мудрено, братец Игнатий Андреевич, меня обмануть.

А всего мудренее, ежели я в этом обманываюсь.

Мы оба, кажется, не таковы, чтоб наши жены могли от нас полюбить чужого мужика. Я с первою женою жил лет с пятнадцать и могу, благодаря бога, сказать, что она так же жила, как и эта. Я в женах не бессчастен.

Разумею.

Жена какая бы ни была, да только ежели у доброго мужа, то ей и на ум не вспадет полюбить другого.

Не говори, братец. Со мною служил в одном полку секунд-майором — до имени нужды нет — мужик не дурак и на взгляд детина добр. Ростом чуть не вдвое меня выше...

Этому статься нельзя, братец...

Однако я не лгу. В мое время, когда я еще был помоложе, народ был гораздо крупнее.

Только все не так крупен, как ты сказываешь. Правда, что и в нашей коллегии был канцелярист один, чуть не впятеро меня толще...

Этому статься нельзя, братец...

Конечно, так. Когда я был в коллегии, тогда, от президента до сторожа, все были люди дородные.

Ты, братец, перебил только речь мою. Да о чем бишь я тебе хотел сказывать?

Право, не знаю.

И я не ведаю... о чем бишь... да, о секунд-майоре. Он был мужик предорогой; целый полк знал, что жена его любила нашего полковника, подполковника, премьер-майора, или, лучше сказать, все ведали, что из наших штаб- и обер-офицеров не любила она одного его; а он, собачий сын, и мыслить не хотел, чтоб она кроме его кого-нибудь полюбить могла.

Что ж мы так долго одни заговорились?

О деле я говорить нескучлив; однако пойдем туда, где все. (Выходя.) Впрямь, ежели не переставая сказывать о том, как люди ошибаются, то мы не сойдем с места и до скончания нашей жизни.

Пойдем же, пойдем.

Не упрямься, Иванушка. Для чего тебе не жениться?

Матушка, довольно видеть вас с батюшкою, чтоб получить совершенную аверсию к женитьбе.

А что ж бы такое, друг мой? Разве мы спустя рукава живем? То правда, что деньжонок у нас немного, однако ж они не переводятся.

Мало иль ничего, cest la môme chose, для меня все равно.

Как все равно, батюшка! Случится иногда и в десяти копейках нужда, так и тех из земли не выроешь. Уж куда, право, ноне вы прихотливы стали! У вас вот и десять копеек за помёт, а того и не помнишь, что гривною в день можно быть сыту.

Матушка! Я хочу быть лучше голоден, нежели сыт за гривну.

Куда больно, Иванушка! Не покорми-ка тебя сегодня, не покорми-тко завтре, так ты небось и нашим сухарям рад будешь.

В случае голода, осмеливаюсь думать, что и природный француз унизил бы себя кушать наши сухари... Матушка, когда вы говорите о чем-нибудь русском, тогда желал бы я от вас быть на сто миль французских, а особливо когда дело идет до моей женитьбы.

Как же, Иванушка? Вить мы уж на слове положили.

Да я нет.

Да что нам до этого? Наше дело сыскать тебе невесту, а твое дело жениться. Ты уж не в свое дело и не вступайся.

Как, ma mère, я женюсь, и мне нужды нет до выбору невесты?

И ведомо. А как отец твой женился? А как я за него вышла? Мы друг о друге и слухом не слыхали. Я с ним до свадьбы отроду слова не говорила и начала уже мало-помалу кое-как заговаривать с ним недели две спустя после свадьбы.

Зато после слишком вы друг с другом говорили.

Дай-то господи, чтоб и тебе так же удалось жить, как нам.

Dieu men préserve!

Буди с вами милость божия и мое благословение.

Très obligé.

Или я глуха стала, или ты нем.

Ni lun, ni lautre.

Чтой-то мне с тобою будет, Иванушка? Да по-каковски ты со мною говорить можешь?

Виноват. Я и забыл, что мне надобно говорить с вами по-русски.

Иванушка, друг мой, или ты выучи меня по-французскому, или сам разучись. Я вижу, что мне никак нельзя ни слушать тебя, ни самой говорить. (Отходит.)

Как изволишь.

Знаешь ли что, душа моя? Мне кажется, будто твой отец очень ревнует, нам как возможно стараться надобно скрывать любовь нашу.

Madame, возможно ли скрыть пожар? И такой сильный, car je brûle-moi.

И боюсь того, чтоб, сведав о нашем пламени, твой отец и дурак муж мой не пришли его тушить.

Так, vous avez raison: это такие люди, которые не в свои дела вступаться любят.

А особливо муж мой. Ему ничего нет приятнее, как быть замешану маль а пропо в такое дело, которое до него не принадлежит, и чем меньше ему нужды до нашего пламени, тем больше он в том интересоваться будет.

Vous avez raison. И какая бы ему тут была нужда?

Вот какая: он говорит, жизнь моя, что будто муж и жена составляют одного человека.

Тем лучше: par consequent, ежели тебе приятно любить меня, так и ему должно то быть приятно, что ты меня любишь.

Конечно, он сам себе контрадирует.

Madame, ты не была в Париже, а знаешь все французские слова. (Садятся оба.) Avouez (с веселым видом), не имела ли ты коннесансу с каким французом?

(застыдясь). Нет, душа моя. Мне нельзя было ни с кем, живучи в Москве, познакомиться.

Et pourquoi? Там разве мало французов?

Я никого не знала (с презрением), кроме учителей.

Ежели это правда, душа моя, je vous demande pardon. С сего часа буду я в сердце моем сохранять истинное почтение к французским кучерам.

Я советую. Я одному из них должен за любовь мою к французам и за холодность мою к русским. Молодой человек подобен воску. Ежели б malheureusement я попался к русскому, который бы любил свою нацию, я, может быть, и не был бы таков.

Счастье твое и мое, душа моя, что ты попался к французскому кучеру.

Однако оставим кучера и поговорим об отце моем и о твоем муже.

Возможно ли, душа моя, с такой высокой материи перейти вдруг в такую низкую?

Для разумных людей нет невозможного.

Говори же.

Нам надобно взять свои меры; prendre nos mesures.

Я, любя тебя, на все соглашаюсь.

На все! (Кидается на колени.) Idole de mon âme!

Ба! Это что? Наяву или во сне?

С нами бог! Уж не обморочен ли я?

(вскоча и оторопев). Serviteur très humble.

Теперь я с тобой, Иван, по-русски поговорить хочу.

(к советнику). Ты, мой батюшка, вне себя. Что тебе сделалось?

(с яростью). Что мне сделалось, проклятая! А разве не ты, говоря с этой повесою, на все соглашалась?

Да вы за что меня браните! Пусть изволит меня бранить батюшка.

Нет, друг мой. Я тебя поколотить сбираюсь.

Как! Вы его за то бить хотите, что он из политесу стал передо мною на колени?

Так, моя матушка. Видел я, видел. Поздравляю тебя, братец, переменив зятя на свояка.

О создатель мой господи! Приходило ль на мое помышление видеть такое богомерзкое дело!

Я, братец, тебе, помнишь, говорил: береги жену, не давай ей воли; вот что и вышло. Мы с тобою породнились, да не с той стороны. Ты обижен, дочь твоя тоже (в сторону), да и я не меньше.

(к советнику). Не все ли равно, monsieur: вы хотите иметь меня своим свойственником: я охотно...

О злодейка! ты лишила меня чести — моего последнего сокровища.

(осердясь). Ежели у тебя, сват, только сокровища и оставалось, то не слишком же ты богат: не за чем и гнаться.

Рассуди ж, ты сам разумный человек, и это малое сокровище вверил я вот в какие руки (указывая на жену свою).

Сокровище! Что за сокровище? Никак вы клад нашли! Дай-то господи!

Клад не клад, а кой-что нашли, чего и не чаяли.

Что такое?

(указывая на советника). Вот он в прибылях.

(к бригадирше). Проклятая жена моя, не убояся бога, не устыдясь добрых людей, полюбила сына твоего, а моего нареченного зятя!

Ха-ха-ха! Какая околесица, мой батюшка. У Иванушки есть невеста, так как ему полюбить ее! Это не водится.

Конечно, не водится; да хотя бы и водилось, то за такую безделицу, pour une bagatelle, честным людям сердиться невозможно. Между людьми, знающими свет, этому смеются.

Кабы кто-нибудь за моей старухой имел дурачество поволочиться, я бы не стал от него ждать дальних разговоров: отсочил бы я ему бока, где ни встретился.

Нет, государь мой; я знаю, что с сыном вашим делать. Он меня обесчестил; а сколько мне бесчестья положено по указам, об этом я ведаю.

Как! Нам платить бесчестье! Напомни бога, за что?

За то, моя матушка, что мне всего дороже честь... Я все денежки, определенные мне по чину, возьму с него и не уступлю ни полушки.

Слушай, брат: коли впрямь дойдет дело до платежа, то сыну моему должно будет платить одну половину, а другую пусть заплатит тебе жена твоя. Ведь они обесчестили тебя заодно.

И ведомо, грех пополам.

(к мужу). Разве вы не хотите иметь его своим зятем?

Загради уста твои, проклятая!

Батюшка, после такого поступка, который сделал мой жених, позвольте мне уверить вас, что я в жизнь мою за него не выйду.

Я на это согласен.

(к Софье). Надежда мне льстит от часу более.

И я не хочу того, чтоб сын мой имел такую целомудренную тещу; а с тобой, Иван, я разделаюсь вот чем (указывает палкою).

Так, государь мой, ты палкой, а я монетою.

Батюшка, вы не слушайте его: он недостоин иметь ее женою.

Изменник! варвар! тиран!

(оторопев). Что, что такое?

(к советнику). Разве не я видел, как вы становились на колени перед матушкою?

Кто на колени? Ба! Перед кем?

Он перед моей матушкой.

Слышишь ли, друг мой? А? Что это?

Не смею воззрети на небо.

(к бригадирше). Он за тобою волочился, а ты мне этого, дурища, и не сказала!

Батюшка мой, Игнатий Андреевич, как перед богом сказать, я сама об этом не ведала; мне после сказали добрые люди.

Брат, с Иваном-то я разделаюсь; а тебе, я вижу, и на меня тоже челобитную подавать приходит, только не в бесчестье, а в увечье.

(иструсясь). Ваше высокородие! И господь кающегося приемлет. Прости меня, согреших пред тобою.

Mon père! Из благопристойности...

Не учи ты меня, Иван, не забудь того, что я тебя бить сбираюсь.

Что ж ты и вправду затеял? (Приступя к нему.) Разве не ты объявлял мне здесь, на этом место, любовь свою?

Как? Что такое, государь мой?..

(тише). Чего изволишь?

О ком она сказывает?

Обо мне.

Так ты, государь мой, приехал в дом мой затем разве, чтоб искушать жену мою?

Коли так, то я и назад поеду.

Не мешкав ни часа.

Ни минуты. Видно, что я к честным и заслуженным людям в руки попался. Иван, вели скорей подать коляску. Жена! Сей минуты выедем вон из такого дому, где я, честный человек, чуть было не сделался бездельником.

Батюшка мой, дай мне хоть прибрать кое-что.

В чем стоишь, в том со двора долой!

А что останется, то мое.

(к советнице кинувшись). Прости, la moitié de mon âme!

Куды, собака!

Куды, проклятая! О господи!

(вслед за бригадиршей, всплеснув руками). Прости, Акулина Тимофеевна!

О господи! Наказуешь нас по делам нашим. А ты, Софьюшка, за что ты лишилась жениха своего?

Если ваша воля согласится с желанием нашим, то я, став женихом ее, почту себя за преблагополучного человека.

Как? Ты, получив уже две тысячи душ, не переменяешь своего намерения?

Меня ничто на свете не привлечет переменить его.

И ты, Софьюшка, идти за него согласна?

Если ваше и матушкино желание не препятствуют тому, то я с радостию хочу быть его женою.

Я вашему счастию никогда не препятствовала.

Ежели так, то будьте вы жених и невеста.

(Софье). Желание наше совершается; сколь много я благополучен!

Я одним тобою могу на свете быть счастлива.

Будьте вы благополучны, а я, за все мои грехи, довольно господом наказан: вот моя геенна!

Я желаю вам счастливой фортуны, а я до смерти страдать осуждена: вот мой тартар!