Недоросль

(осматривая кафтан на Митрофане). Кафтан весь испорчен. Еремеевна, введи сюда мошенника Тришку. (Еремеевна отходит.) Он, вор, везде его обузил. Митрофанушка, друг мой! Я чаю, тебя жмет до смерти. Позови сюда отца.
Митрофан отходит.

(Тришке). А ты, скот, подойди поближе. Не говорила ль я тебе, воровская харя, чтоб ты кафтан пустил шире. Дитя, первое, растет; другое, дитя и без узкого кафтана деликатного сложения. Скажи, болван, чем ты оправдаешься?

Да ведь я, сударыня, учился самоучкой. Я тогда же вам докладывал: ну, да извольте отдавать портному.

Так разве необходимо надобно быть портным, чтобы уметь сшить кафтан хорошенько. Экое скотское рассуждение!

Да вить портной-то учился, сударыня, а я нет.

Ища он же и спорит. Портной учился у другого, другой у третьего, да первоет портной у кого же учился? Говори, скот.

Да первоет портной, может быть, шил хуже и моего.

(вбегает). Звал батюшку. Изволил сказать: тотчас.

Так поди же вытащи его, коли добром не дозовешься.

Да вот и батюшка.

Что, что ты от меня прятаться изволишь? Вот, сударь, до чего я дожила с твоим потворством. Какова сыну обновка к дядину сговору? Каков кафтанец Тришка сшить изволил?

(от робости запинаясь). Ме... мешковат немного.

Сам ты мешковат, умная голова.

Да я думал, матушка, что тебе так кажется.

А ты сам разве ослеп?

При твоих глазах мои ничего не видят.

Вот каким муженьком наградил меня господь: не смыслит сам разобрать, что широко, что узко.

В этом я тебе, матушка, и верил и верю.

Так верь же и тому, что я холопям потакать не намерена. Поди, сударь, и теперь же накажи...

Кого? За что? В день моего сговора! Я прощу тебя, сестрица, для такого праздника отложить наказание до завтрева; а завтра, коль изволишь, я и сам охотно помогу. Не будь я Тарас Скотинин, если у теня не всякая вина виновата. У меня в этом, сестрица, один обычай с тобою. Да за что ж ты так прогневалась?

Да вот, братец, на твои глаза пошлюсь. Митрофанушка, подойди сюда. Мешковат ли этот кафтан?

Нет.

Да я и сам уже вижу, матушка, что он узок.

Я и этого не вижу. Кафтанец, брат, сшит изряднехонько.

(Тришке). Выйди вон, скот. (Еремеевне.) Поди ж, Еремеевна, дай позавтракать робенку. Вить, я чаю, скоро и учители придут.

Он уже и так, матушка, пять булочек скушать изволил.

Так тебе жаль шестой, бестия? Вот какое усердие! Изволь смотреть.

Да во здравие, матушка. Я вить сказала это для Митрофана же Терентьевича. Протосковал до самого утра.

Ах, мати божия! Что с тобою сделалось, Митрофанушка?

Так, матушка. Вчера после ужина схватило.

Да видно, брат, поужинал ты плотно.

А я, дядюшка, почти и вовсе не ужинал.

Помнится, друг мой, ты что-то скушать изволил.

Да что! Солонины ломтика три, да подовых, не помню, пять, не помню, шесть.

Ночью то и дело испить просил. Квасу целый кувшинец выкушать изволил.

И теперь как шальной хожу. Ночь всю така дрянь в глаза лезла.

Какая ж дрянь, Митрофанушка?

Да то ты, матушка, то батюшка.

Как же это?

Лишь стану засыпать, то и вижу, будто ты, матушка, изволишь бить батюшку.

(в сторону). Ну, беда моя! Сон в руку!

(разнежасъ). Так мне и жаль стало.

(с досадою). Кого, Митрофанушка?

Тебя, матушка: ты так устала, колотя батюшку.

Обойми меня, друг мой сердечный! Вот сынок, одно мое утешение.

Ну, Митрофанушка, ты, я вижу, матушкин сынок, а не батюшкин!

По крайней мере я люблю его, как надлежит родителю, то-то умное дитя, то-то разумное, забавник, затейник; иногда я от него вне себя и от радости сам истинно не верю, что он мой сын.

Только теперь забавник наш стоит что-то нахмурясь.

Уж не послать ли за доктором в город?

Нет, нет, матушка. Я уж лучше сам выздоровлю. Побегу-тка теперь на голубятню, так авось-либо...

Так авось-либо господь милостив. Поди, порезвись, Митрофанушка.
Митрофан с Еремеевною отходят.

Что ж я не вижу моей невесты? Где она? Ввечеру быть уже сговору, так не пора ли ей сказать, что выдают ее замуж?

Успеем, братец. Если ей это сказать прежде времени, то она может еще подумать, что мы ей докладываемся. Хотя по муже, однако я ей свойственница; а я люблю, чтоб и чужие меня слушали.

(Скотинину). Правду сказать, мы поступили с Софьюшкой, как с сущею сироткой. После отца осталась она младенцем. Тому с полгода, как ее матушке, а моей сватьюшке, сделался удар...

(показывая, будто крестит сердце). С нами сила крестная.

От которого она и на тот свет пошла. Дядюшка ее, господин Стародум, поехал в Сибирь; а как несколько уже лет не было о ном ни слуху, ни вести, то мы и считаем его покойником. Мы, видя, что она осталась одна, взяли ее в нашу деревеньку и надзираем над ее имением, как над своим.

Что, что ты сегодня так разоврался, мой батюшка? Ища братец может подумать, что мы для интересу ее к себе взяли.

Ну как, матушка, ему это подумать? Ведь Софьюшкино недвижимое имение нам к себе придвинуть не можно.

А движимое хотя и выдвинуто, я не челобитчик. Хлопотать я не люблю, да и боюсь. Сколько меня соседи ни обижали, сколько убытку ни делали, я ни на кого не бил челом, а всякий убыток, чем за ним ходить, сдеру с своих же крестьян, так и концы в воду.

То правда, братец: весь околоток говорит, что ты мастерски оброк собираешь.

Хотя бы ты нас поучил, братец батюшка; а мы никак не умеем. С тех пор как все, что у крестьян ни было, мы отобрали, ничего уже содрать не можем. Такая беда!

Изволь, сестрица, поучу вас, поучу, лишь жените меня на Софьюшке.

Неужели тебе эта девчонка так понравилась?

Нет, мне нравится не девчонка.

Так по соседству ее деревеньки?

И не деревеньки, а то, что в деревеньках-то ее водится и до чего моя смертная охота.

До чего же, братец?

Странное дело, братец, как родня на родню походить может. Митрофанушка наш весь в дядю. И он до свиней сызмала такой же охотник, как и ты. Как был еще трех лет, так, бывало, увидя спинку, задрожит от радости.

Это подлинно диковинка! Ну пусть, братец, Митрофан любит свиней для того, что он мой племянник. Тут есть какое-нибудь сходство; да отчего же я к свиньям-то так сильно пристрастился?

И тут есть же какое-нибудь сходство, я так рассуждаю.

(Софье). Что так весела, матушка? Чему обрадовалась?

Я получила сейчас радостное известие. Дядюшка, о котором столь долго мы ничего не знали, которого я люблю и почитаю, как отца моего, на сих днях в Москву приехал. Вот письмо, которое я от него теперь получила.

(испугавшись, с злобою). Как! Стародум, твой дядюшка, жив! И ты изволишь затевать, что он воскрес! Вот изрядный вымысел!

Да он никогда не умирал.

Не умирал! А разве ему и умереть нельзя? Нет, сударыня, это твои вымыслы, чтоб дядюшкою споим нас застращать, чтоб мы дали тебе волю. Дядюшка-до человек умный; он, увидя меня в чужих руках, найдет способ меня выручить. Вот чему ты рада, сударыня; однако, пожалуй, не очень веселись: дядюшка твой, конечно, не воскресал.

Сестра, ну да коли он не умирал?

Избави боже, коли он не умирал!

(к мужу). Как не умирал! Что ты бабушку путаешь? Разве ты не знаешь, что уж несколько лет от меня его и в памятцах за упокой поминали? Неужто таки и грешные-то мои молитвы не доходили! (К Софье.) Письмецо-то мне пожалуй. (Почти вырывает.) Я об заклад бьюсь, что оно какое-нибудь амурное. И догадываюсь от кого. Это от того офицера, который искал на тебе жениться и за которого ты сама идти хотела. Да которая бестия без моего спросу отдает тебе письма! Я доберусь. Вот до чего дожили. К девушкам письма пишут! Девушки грамоте умеют!

Прочтите его сами, сударыня. Вы увидите, что ничего невиннее быть не может.

Прочтите его сами! Нет, сударыня, я, благодаря бога, не так воспитана. Я могу письма получать, а читать их всегда велю другому. (К мужу.) Читай.

(долго смотря). Мудрено.

И тебя, мой батюшка, видно, воспитывали, как красную девицу. Братец, прочти, потрудись.

Я? Я отроду ничего не читывал, сестрица! Бог меня избавил этой скуки.

Позвольте мне прочесть.

О матушка! Знаю, что ты мастерица, да лих не очень тебе верю. Вот, я чаю, учитель Митрофанушкин скоро придет. Ему велю...

А уж зачали молодца учить грамоте?

Ах, батюшка братец! Уж года четыре как учится. Нечего, грех сказать, чтоб мы не старались воспитывать Митрофанушку. Троим учителям денежки платим. Для грамоты ходит к нему дьячок от Покрова, Кутейкин. Арихметике учит его, батюшка, один отставной сержант, Цыфиркин. Оба они приходят сюда из города. Вить от нас и город в трех верстах, батюшка. По-французски и всем наукам обучает его немец Адам Адамыч Вральман. Этому по триста рубликов на год. Сажаем за стол с собою. Белье его наши бабы моют. Куда надобно — лошадь. За столом стакан вина. На ночь сальная свеча, и парик направляет наш же Фомка даром. Правду сказать, и мы им довольны, батюшка братец. Он ребенка не неволит. Вить, мой батюшка, пока Митрофанушка еще в недорослях, пота его и понежить; а там лет через десяток, как войдет, избави боже, в службу, всего натерпится. Как кому счастье на роду написано, братец. Из нашей же фамилии Простаковых, смотри-тка, на боку лежа, летят себе в чины. Чем же плоше их Митрофанушка? Ба! да вот пожаловал кстати дорогой наш постоялец.

Братец, друг мой! Рекомендую вам дорогого гостя нашего, господина Правдина; а вам, государь мой, рекомендую брата моего.

Радуюсь, сделав ваше знакомство.

Хорошо, государь мой! А как по фамилии, я не дослышал.

Я называюсь Правдин, чтоб вы дослышали.

Какой уроженец, государь мой? Где деревеньки?

Я родился в Москве, ежели вам то знать надобно, а деревни мои в здешнем наместничестве.

А смею ли спросить, государь мой, — имени и отчества не знаю, — в деревеньках ваших водятся ли свинки?

Полно, братец, о свиньях-то начинать. Поговорим-ка лучше о нашем горе. (К Правдину.) Вот, батюшка! Бог велел нам взять на свои руки девицу. Она изволит получать грамотки от дядюшек. К ней с того света дядюшки пишут. Сделай милость, мой батюшка, потрудись, прочти всем нам вслух.

Извините меня, сударыня. Я никогда не читаю писем без позволения тех, к кому они писаны.

Я вас о том прошу. Вы меня тем очень одолжите.

Десять тысяч!

(читает). «...которым тебя, моя любезная племянница, тебя делаю наследницею...»

Тебя наследницею!

Софью наследницею! (Вместе.)

Ее наследницею!

(бросаясь обнимать Софью). Поздравляю, Софьюшка! Поздравляю, душа моя! Я вне себя от радости! Теперь тебе надобен жених. Я, я лучшей невесты и Митрофанушке не желаю. То-то дядюшка! То-то отец родной! Я и сама все-таки думала, что бог его хранит, что он еще здравствует.

(протянув руку). Ну, сестрица, скоряй же по рукам.

(тихо Скотинину). Постой, братец. Сперва надобно спросить ее, хочет ли еще она за тебя вытти?

Как! Что за вопрос! Неужто ты ей докладываться станешь?

Позволите ли письмо дочитать?

А на что? Да хоть пять лет читай, лучше десяти тысяч не дочитаешься.

(к Софье). Софьюшка, душа моя! пойдем ко мне в спальню. Мне крайняя нужда с тобой поговорить. (Увела Софью.)

Ба! так я вижу, что сегодни сговору-то вряд и быть ли.

(к Простакову, запыхавшись). Барин! барин! солдаты пришли, остановились в нашей деревне.

Какая беда! Ну, разорят нас до конца!

Чего вы испугались?

Ах ты, отец родной! Мы уж видали виды. Я к ним и появиться не смею.

Не бойтесь. Их, конечно, ведет офицер, который не допустит ни до какой наглости. Пойдем к нему со мною. Я уверен, что вы робеете напрасно.
Правдин, Простаков и слуга отходят.

Все меня одного оставили. Пойти было прогуляться на скотный двор.

Как я рад, мой любезный друг, что нечаянно увиделся с тобою! Скажи, каким случаем...

Как друг, открою тебе причину моего здесь пребывания. Я определен членом в здешнем наместничестве. Имею повеление объехать здешний округ; а притом, из собственного подвига сердца моего, не оставляю замечать тех злонравных невежд, которые, имея над людьми своими полную власть, употребляют ее во зло бесчеловечно. Ты знаешь образ мыслей нашего наместника. С какою ревностию помогает он страждующему человечеству! С каким усердием исполняет он том самым человеколюбивые виды вышней власти! Мы в нашем краю сами испытали, что где наместник таков, каковым изображен наместник в Учреждении, там благосостояние обитателей верно и надежно. Я живу здесь уже три дни. Нашел помещика дурака бессчетного, а жену презлую фурию, которой адский нрав делает несчастье целого их дома. Ты что задумался, мой друг, скажи мне, долго ль здесь останесся?

Через несколько часов иду отсюда.

Что так скоро? Отдохни.

Не могу. Мне велено и солдат вести без замедления... да, сверх того, я сам горю нетерпением быть в Москве.

Что причиною?

Открою тебе тайну сердца моего, любезный друг! Я влюблен и имею счастие быть любим. Больше полугода, как я в разлуке с тою, которая мне дороже всего на свете, и, что еще горестное, ничего не слыхал я о ней во все это время. Часто, приписывая молчание ее холодности, терзался я горестию; но вдруг получил известие, которое меня поразило. Пишут ко мне, что, по смерти ее матери, какая-то дальняя родня увезла ее в свои деревни. Я не знаю: ни кто, ни куда. Может быть, она теперь в руках каких-нибудь корыстолюбцев, которые, пользуясь сиротством ее, содержат ее в тиранстве. От одной этой мысли я вне себя.

Подобное бесчеловечие вижу и в здешнем доме. Ласкаюсь, однако, положить скоро границы злобе жены и глупости мужа. Я уведомил уже о всех здешних варварствах нашего начальника и не сумневаюсь, что унять их возьмутся меры.

Счастлив ты, мой друг, будучи в состоянии облегчать судьбу несчастных. Не знаю, что мне делать в горестном моем положении.

Позволь мне спросить об ее имени.

(в восторге). А! вот она сама.

(в восхищении). Милон! тебя ли я вижу?

Какое счастие!

Вот та, которая владеет моим сердцем. Любезная Софья! Скажи мне, каким случаем здесь нахожу тебя?

Сколько горестей терпела я со дня нашей разлуки! Бессовестные мои свойственники...

Мой друг! не спрашивай о том, что столько ей прискорбно... Ты узнаешь от меня, какие грубости...

Недостойные люди!

Сегодня, однако же, в первый раз здешняя хозяйка переменила со мною свой поступок. Услыша, что дядюшка мой делает меня наследницею, вдруг из грубой и бранчивой сделалась ласковою до самой низкости, и я по всем ее обинякам вижу, что прочит меня в невесты своему сыну.

(с нетерпением). И ты не изъявила ей тот же час совершенного презрения?..

Нет...

И не сказала ей, что ты имеешь сердечные обязательства, что...

Нет...

А! теперь я вижу мою погибель. Соперник мой счастлив! Я не отрицаю в нем всех достоинств. Он, может быть, разумен, просвещен, любезен; но чтоб мог со мною сравниться в моей к тебе любви, чтоб...

(усмехаясь). Боже мой! Если б ты его увидел, ревность твоя довела б тебя до крайности!

(с негодованием). Я воображаю все его достоинствы.

Всех и вообразить не можешь. Он хотя и шестнадцати лет, а достиг уже до последней степени своего совершенства и дале не пойдет.

Как дале не пойдет, сударыня? Он доучивает часослов; а там, думать надобно, примутся и за псалтырь.

Как! Таков-то мой соперник! А, любезная Софья, на что ты и шуткою меня терзаешь? Ты знаешь, как легко страстный человек огорчается и малейшим подозрением.

Подумай же, как несчастно мое состояние! Я не могла и на это глупое предложение отвечать решительно. Чтоб избавиться от их грубости, чтоб иметь некоторую свободу, принуждена была я скрыть мое чувство.

Что ж ты ей отвечала?
Здесь Скотинин идет по театру, задумавшись, и никто его не видит.

Я сказала, что судьба моя зависит от воли дядюшкиной, что он сам сюда приехать обещал в письме своем, которого (к Правдину) не позволил вам дочитать господин Скотинин.

Скотинин!

Я!

Как вы подкрались, господин Скотинин! Этого бы я от вас и не чаял.

Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой обычай: кто вскрикнет — Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во все горло: я!

Мы вас теперь не кликали, и вы можете идти, куда шли.

Я никуда не шел, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что забору в голову, то из нее гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.

Что ж бы вас так теперь занимало?

Ох, братец, друг ты мой сердешный! Со мною чудеса творятся. Сестрица моя вывезла меня скоро-наскоро из моей деревни в свою, а коли так же проворно вывезет меня из своей деревни в мою, то могу пред целым светом по чистой совести сказать: ездил я ни по что, привез ничего.

Какая жалость, господин Скотинин! Сестрица ваша играет вами, как мячиком.

(озлобясь). Как мячиком? Оборони бог! Да я и сам зашвырну ее так, что целой деревней в неделю не отыщут.

Ах, как вы рассердились!

Что с вами сделалось?

Сам ты, умный человек, порассуди. Привезла меня сестра сюда жениться. Теперь сама же подъехала с отводом: «Что-де тебе, братец, в жене; была бы-де у тебя, братец, хорошая свинья». Нет, сестра! Я и своих поросят занести хочу. Меня не проведешь.

Мне самому кажется, господин Скотинин, что сестрица ваша помышляет о свадьбе, только не о вашей.

Эка притча! Я другому не помеха. Всякий женись на своей невесте. Я чужу не трону, и мою чужой не тронь же. (Софье.) Ты не бось, душенька. Тебя у меня никто не перебьет.

Это что значит? Вот еще повое!

(вскричал). Какая дерзость!

(к Софье). Чего ж ты испугалась?

(к Милону). Как ты можешь осердиться на Скотинина!

(Скотинину). Неужели суждено мне быть вашею женою?

Я насилу могу удержаться!

Суженого конем не объедешь, душенька! Тебе на свое счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч твоего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житье одним свиньям.

Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то жене вашей от них и от вас будет худой покой.

Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для нее одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то жене найду светелку.

Какое скотское сравнение!

(Скотинину). Ничему не бывать, господин Скотинин! Я скажу вам, что сестрица ваша прочит ее за сынка своего.

Как! Племяннику перебивать у дяди! Да я его на первой встрече, как черта, изломаю. Ну, будь я свиной сын, если я не буду ее мужем или Митрофан уродом.

Да поучись хоть немножечко.

Ну, еще слово молви, стара хрычовка! Уж я те отделаю; я опять нажалуюсь матушке, так она тебе изволит дать таску по-вчерашнему.

Подойди сюда, дружочек.

Изволь подойти к дядюшке.

Здорово, дядюшка! Что ты так ощетиниться изволил?

Митрофан! Гляди на меня прямое.

Погляди, батюшка.

(Еремеевне). Да дядюшка что за невидальщина? Что на нем увидишь?

Еще раз: гляди на меня прямее.

Да не гневи дядюшку. Вон, изволь посмотреть, батюшка, как он глазки-то вытаращил, и ты свои изволь так же вытаращить.
Скотинин и Митрофан, выпуча глаза, друг на друга смотрят.

Вот изрядное объяснение!

Чем-то оно кончится?

Митрофан! Ты теперь от смерти на полоску. Скажи всю правду; если б я греха не побоялся, я бы те, не говоря еще ни слова, за ноги да об угол. Да не хочу губить души, не найдя виноватого.

(задрожала). Ах, уходит он его! Куда моей голове деваться?

Что ты, дядюшка, белены объелся? Да я знать не знаю, за что ты на меня вскинуться изволил.

Смотри ж, не отпирайся, чтоб я в сердцах с одного разу не вышиб из тебя духу. Тут уж руки не подставишь. Мой грех. Виноват богу и государю. Смотри, не клепли ж и на себя, чтоб напрасных побой не принять.

Избави бог напраслины!

Хочешь ли ты жениться?

(разнежасъ). Уж давно, дядюшка, бе-рот охота...

(бросаясь на Митрофана). Ох ты чушка проклятая!..

(не допуская Скотинина). Господин Скотинин! Рукам воли не давай.

Мамушка, заслони меня!

(заслоня Митрофана, остервенясь и подняв кулаки). Издохну на месте, а дитя не выдам. Супься, сударь, только изволь сунуться. Я те бельмы-то выцарапаю.

(задрожав и грозя, отходит). Я вас доеду!

(задрожав, вслед). У меня и свои зацепы востры!

(вслед Скотинину). Убирайся, дядюшка, проваливай!

(мужу, идучи). Тут перевирать нечего. Весь век, сударь, ходишь, развеся уши.

Да он сам с Правдиным из глаз у меня сгиб да пропал. Я чем виноват?

(к Милону). А, мой батюшка! Господин офицер! Я вас теперь искала по всей деревне; мужа с ног сбила, чтоб принести вам, батюшка, нижайшее благодарение за добрую команду.

За что, сударыня?

Как за что, мой батюшка! Солдаты такие добрые. До сих пор волоска никто не тронул. Не прогневайся, мой батюшка, что урод мой вас прозевал. Отроду никого угостить не смыслит. Уж так рохлею родился, мой батюшка.

Я нимало не пеняю, сударыня.

На него, мой батюшка, находит такой, по-здешнему сказать, столбняк. Иногда, выпуча глаза, стоит битый час как вкопанный. Уж чего-то я с ним не делала; чего только он у меня не вытерпел! Ничем не проймешь. Ежели столбняк и попройдет, то занесет, мой батюшка, такую дичь, что у бога просишь опять столбняка.

По крайней мере, сударыня, вы не можете жаловаться на злой его нрав. Он смирен...

Как теленок, мой батюшка; оттого-то у нас в доме все и избаловано. Вить у него нет того смыслу, чтоб в доме была строгость, чтоб наказать путем виноватого. Все сама управляюсь, батюшка. С утра до вечера, как за язык повешена, рук не покладываю: то бранюсь, то дерусь; тем и дом держится, мой батюшка!

(в сторону). Скоро будет он держаться иным образом.

И сегодня матушка все утро изволила провозиться с холопями.

(к Софье). Убирала покои для твоего любезного дядюшки. Умираю, хочу видеть этого почтенного старичка. Я об нем много наслышалась. И злодеи его говорят только, что он немножечко угрюм, а такой-де преразумный, да коли-де кого уж и полюбит, так прямо полюбит.

А кого он невзлюбит, тот дурной человек. (К Софье.) Я и сам имею честь знать вашего дядюшку. А, сверх того, от многих слышал об нем то, что вселило в душу мою истинное к нему почтение. Что называют в нем угрюмостью, грубостью, то есть одно действие его прямодушия. Отроду язык его не говорил да, когда душа его чувствовала нет.

Зато и счастье свое должен он был доставать трудами.

(отходя). Не отнялись, да подкосились.

(к гостям). Одна моя забота, одна моя отрада — Митрофанушка. Мой век проходит. Его готовлю в люди.

(не видя их, продолжает). Авось-либо господь милостив, и счастье на роду ему написано.

Оглянитесь, сударыня, что за вами делается?

А! Это, батюшка, Митрофанушкины учители, Сидорыч Кутейкин...

И Пафнутьич Цыфиркин.

(в сторону). Пострел их побери и с Еремеевной.

Дому владыко мир и многая лета с чады и домочадцы.

Желаем вашему благородию здравствовать сто лет, да двадцать, да еще пятнадцать. Несчетны годы.

Ба! Это наш брат служивый! Откуда взялся, друг мой?

Был гарнизонный, ваше благородие! А ныне пошел в чистую.

Чем же ты питаешься?

Да кое-как, ваше благородие! Малу толику арихметике маракую, так питаюсь в городе около приказных служителей у счетных дел. Не всякому открыл господь науку: так кто сам не смыслит, меня нанимает то счетец, поверить, то итоги подвести. Тем и питаюсь; праздно жить не люблю. На досуге ребят обучаю. Вот и у их благородия с парнем третий год над ломаными бьемся, да что-то плохо клеятся; ну, и то правда, человек на человека не приходит.

Что? Что ты это, Пафнутьич, врешь? Я не вслушалась.

Так. Я его благородию докладывал, что в иного пня в десять лет не вдолбишь того, что другой ловит на полете.

(к Кутейкину). А ты, господин Кутейкин, не из ученых ли?

Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то-де семинарист, из церковничьих детей, убояся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то-де семинариста от всякого учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут его ногами».

Да где наш Адам Адамыч?

Я и к нему было толкнулась, да насилу унесла ноги. Дым столбом, моя матушка! Задушил, проклятый, табачищем. Такой греховодник.

Пустое, Еремеевна! Несть греха в курении табака.

(в сторону). Кутейкин еще и умничает!

Во многих книгах разрешается: во псалтире именно напечатано: «И злак на службу человеком».

Ну, а еще где?

И в другой псалтире напечатано то же. У нашего протопопа маленька в осьмушку, и в той то же.

(к г-же Простаковой). Я не хочу мешать упражнениям сына вашего; слуга покорный.

Ни я, сударыня.

Куда ж вы, государи мои?..

Я поведу его в мою комнату. Друзья, давно не видавшись, о многом говорить имеют.

А кушать где изволите, с нами или в своей комнате? У нас за столом только что своя семья, с Софьюшкой...

С вами, с вами, сударыня.

Мы оба эту честь иметь будем.

Ну, так теперь хотя по-русски прочти зады, Митрофанушка.

Да, зады, как не так.

Век живи, век учись, друг мой сердешный! Такое дело.

Как не такое! Пойдет на ум ученье. Ты б еще навезла сюда дядюшек!

Что? Что такое?

Да! того и смотри, что от дядюшки таска; а там с его кулаков да за часослов. Нет, так я, спасибо, уж один конец с собою!

(испугавшись). Что, что ты хочешь делать? Опомнись, душенька!

Вить здесь и река близко. Нырну, так поминай как звали.

(вне себя). Уморил! Уморил! Бог с тобой!

Все дядюшка напугал. Чуть было в волоски ему не вцепился. А ни за что... ни про что...

(в злобе). Ну...

Пристал к нему: хочешь ли жениться?..

Ну...

Дитя не потаил, уж давно-де, дядюшка, охота берет. Как он остервенится, моя матушка, как вскинется!..

(дрожа). Ну... а ты, бестия, остолбенела, а ты не впилась братцу в харю, а ты не раздернула ему рыла по уши...

Приняла было! Ох, приняла, да...

Да... да что... не твое дитя, бестия! По тебе ребенка хоть убей до смерти.

Ах, создатель, спаси и помилуй! Да кабы братец в ту ж минуту отойти не изволил, то б я с ним поломалась. Вот что б бог не поставил. Притупились бы эти (указывая на ногти), я б и клыков беречь не стала.

Все вы, бестии, усердны на одних словах, а не на деле...

(заплакав). Я не усердна нам, матушка! Уж как больше служить, не знаешь... рада бы не токмо что... живота не жалеешь... а все не угодно.

Нам восвояси повелите?

Нам куда поход, ваше благородие? (Вместе.)

Ты ж еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. (К Митрофану.) Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя из глаз теперь не выпущу. Как скажу я тебе нещечко, так пожить на свете слюбится. Не век тебе, моему другу, не век тебе учиться. Ты, благодаря бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. (К Еремеевне.) С братцем переведаюсь не по-твоему. Пусть же все добрые люди увидят, что мама и что мать родная. (Отходит с Митрофаном.)

Житье твое, Еремеевна, яко тьма кромешная. Пойдем-ка за трапезу, да с горя выпой сперва чарку...

А там другую, вот те и умноженье.

(в слезах). Нелегкая меня не приберет! Сорок лет служу, а милость все та же...

А велика ль благостыня?

По пяти рублей на год, да по пяти пощечин на день.
Кутейкин и Цыфиркин отводят ее под руки.

Смекнем же за столом, что тебе доходу в круглый год.

Лишь только из-за стола встали, и я, подошед к окну, увидел вашу карету, то, не сказан никому, выбежал к вам навстречу обнять вас от всего сердца. Мое к вам душевное почтение...

Оно мне драгоценно. Поверь мне.

Ваша ко мне дружба том лестнее, что вы не можете иметь ее к другим, кроме таких...

Каков ты. Я говорю без чинов. Начинаются чины — перестает искренность.

Ваше обхождение...

Ему многие смеются. Я это знаю. Быть так. Отец мой воспитал меня по-тогдашнему, а я не нашел и нужды себя перевоспитывать. Служил он Петру Великому. Тогда один человек назывался ты, а не вы. Тогда не знали еще заражать людей столько, чтоб всякий считал себя за многих. Зато нонче многие не стоят одного. Отец мой у двора Петра Великого...

А я слышал, что он в военной службе...

В тогдашнем веке придворные были воины, да воины не были придворные. Воспитание дано мне было отцом моим по тому веку наилучшее. В то время к научению мало было способов, да и не умели еще чужим умом набивать пустую голову.

Тогдашнее воспитание действительно состояло в нескольких правилах...

Вы говорите истину. Прямое достоинство в человеке есть душа...

Без нее просвещеннейшая умница — жалкая тварь. (С чувством.) Невежда без души — зверь. Самый мелкий подвиг ведет его во всякое преступление. Между тем, что он делает, и тем, для чего он делает, никаких весков у него нет. От таких-то животных пришел я свободить...

Вашу племянницу. Я это знаю. Она здесь. Пойдем...

Постой. Сердце мое кипит еще негодованием на недостойный поступок здешних хозяев. Побудем здесь несколько минут. У меня правило: в первом движении ничего не начинать.

Редкие правило ваше наблюдать умеют.

Опыты жизни моей меня к тому приучили. О, если б я ранее умел владеть собою, я имел бы удовольствие служить долее отечеству.

Каким же образом? Происшествии с человеком ваших качеств никому равнодушны быть не могут. Вы меня крайне одолжите, если расскажете...

Я ни от кого их не таю для того, чтоб другие в подобном положении нашлись меня умнее. Вошед в военную службу, познакомился я с молодым графом, которого имени я и вспомнить не хочу. Он был по службе меня моложе, сын случайного отца, воспитан в большом свете и имел особливый случай научиться тому, что в наше воспитание еще и не входило. Я все силы употребил снискать его дружбу, чтоб всегдашним с ним обхождением наградить недостатки моего воспитания. В самое то время, когда взаимная наша дружба утверждалась, услышали мы нечаянно, что объявлена война. Я бросился обнимать его с радостию. «Любезный граф! вот случай нам отличить себя. Пойдем тотчас в армию и сделаемся достойными звания дворянина, которое нам дала порода». Вдруг мой граф сильно наморщился и, обняв меня, сухо: «Счастливый тебе путь, — сказал мне, — а я ласкаюсь, что батюшка не захочет со иною расстаться». Ни с чем нельзя сравнить презрения, которое ощутил я к нему в ту ж минуту. Тут увидел я, что между людьми случайными и людьми почтенными бывает иногда неизмеримая разница, что в большом свете водятся премелкие души и что с великим просвещением можно быть великому скареду.

Сущая истина.

Оставя его, поехал я немедленно, куда звала меня должность. Многие случаи имел я отличить себя. Раны мои доказывают, что я их и не пропускал. Доброе мнение обо мне начальников и войска было лестною наградою службы моей, как вдруг получил я известие, что граф, прежний мой знакомец, о котором я гнушался вспоминать, произведен чином, а обойден я, я, лежавший тогда от ран в тяжкой болезни. Такое неправосудно растерзало мое сердце, и я тотчас взял отставку.

Что ж бы иное и делать надлежало?

Надлежало образумиться. Не умел я остеречься от первых движений раздраженного моего любочестия. Горячность не допустила меня тогда рассудить, что прямо любочестивый человек ревнует к делам, а не к чинам; что чины нередко выпрашиваются, а истинное почтение необходимо заслуживается; что гораздо честнее быть без вины обойдену, нежели без заслуг пожаловану.

Но разве дворянину не позволяется взять отставки ни в каком уже случае?

В одном только: когда он внутренно удостоверен, что служба его отечеству прямой пользы не приносит. А! тогда поди.

Вы даете чувствовать истинное существо должности дворянина.

Взяв отставку, приехал я в Петербург. Тут слепой случай завел меня в такую сторону, о которой мне отроду и в голову не приходило.

Куда же?

Ко двору. Меня взяли ко двору. А? Как ты об этом думаешь?

Как же вам эта сторона показалась?

Любопытна. Первое показалось мне странно, что в этой стороне по большой прямой дорого никто почти не ездит, а все объезжают крюком, надеясь доехать поскорее.

Хоть крюком, да просторна ли дорога?

А такова-то просторна, что двое, встретясь, разойтиться не могут. Один другого сваливает, и тот, кто на ногах, не поднимает уже никогда того, кто на земи.

Так поэтому тут самолюбие...

Тут не самолюбие, а, так назвать, себялюбие. Тут себя любят отменно; о себе одном пекутся; об одном настоящем часе суетятся. Ты не поверишь. Я видел тут множество людей, которым во все случаи их жизни ни разу на мысль не приходили ни предки, ни потомки.

Но те достойные люди, которые у двора служат государству...

О! те не оставляют двора для того, что они двору полезны, а прочие для того, что двор им полезен. Я не был в числе первых и не хотел быть в числе последних.

Вас, конечно, у двора не узнали?

Тем для меня лучше. Я успел убраться без хлопот, а то бы выжили ж меня одним из двух манеров.

Каких?

От двора, мой друг, выживают двумя манерами. Либо на тебя рассердятся, либо тебя рассердят. Я не стал дожидаться ни того, ни другого. Рассудил, что лучше вести жизнь у себя дома, нежели в чужой передней.

Итак, вы отошли от двора ни с чем? (Открывает свою табакерку.)

(берет у Правдина табак). Как ни с чем? Табакерке цена пятьсот рублев. Пришли к купцу двое. Один, заплатя деньги, принес домой табакерку. Другой пришел домой без табакерки. И ты думаешь, что другой пришел домой ни с чем? Ошибаешься. Он принес назад свои пятьсот рублев целы. Я отошел от двора без деревень, без ленты, без чинов, да мое принес домой неповрежденно, мою душу, мою честь, мои правилы.

С вашими правилами людей не отпускать от двора, а ко двору призывать надобно.

Призывать? А зачем?

Затем, зачем к больным врача призывают.

Мой друг! Ошибаешься. Тщетно звать врача к больным неисцельно. Тут врач не пособит, разве сам заразится.

(к Правдину). Сил моих не стало от их шуму.

(в сторону). Вот черты лица ее матери. Вот моя Софья.

(смотря на Стародума). Боже мой! Он меня назвал. Сердце мое меня не обманывает...

(обняв ее). Нет. Ты дочь моей сестры, дочь сердца моего!

(бросаясь в его объятия). Дядюшка! Я вне себя с радости.

Любезная Софья! Я узнал в Москве, что ты живешь здесь против воли. Мне на свете шестьдесят лет. Случалось быть часто раздраженным, иногда быть собой довольным. Ничто так не терзало мое сердце, как невинность в сетях коварства. Никогда не бывал я так собой доволен, как если случалось из рук вырвать добычь от порока.

Сколь приятно быть тому и свидетелем!

Дядюшка! ваши ко мне милости...

Ты знаешь, что я одной тобой привязан к жизни. Ты должна делать утешение моей старости, а мои попечении твое счастье. Пошед в отставку, положил я основание твоему воспитанию, но не мог иначе основать твоего состояния, как разлучась с твоей матерью и с тобою.

Отсутствие ваше огорчало нас несказанно.

(к Правдину). Чтоб оградить ее жизнь от недостатку в нужном, решился я удалиться на несколько лет в ту землю, где достают деньги, не променивая их на совесть, без подлой выслуги, не грабя отечества; где требуют денег от самой земли, которая поправосуднее людей, лицеприятия не знает, а платит одни труды верно и щедро.

Вы могли б обогатиться, как я слышал, несравненно больше.

А на что?

Чтоб быть богату, как другие.

Богату! А кто богат? Да ведаешь ли ты, что для прихотей одного человека всей Сибири мало! Друг мой! Все состоит в воображении. Последуй природе, никогда не будешь беден. Последуй людским мнениям, никогда богат не будешь.

Дядюшка! Какую правду вы говорите!

Я нажил столько, чтоб при твоем замужество не остановляла нас бедность жениха достойного.

Во всю жизнь мою ваша воля будет мой закон.

Но, выдав ее, не лишнее было бы оставить и детям...

Детям? Оставлять богатство детям? В голове нет. Умны будут — без него обойдутся; а глупому сыну не в помощь богатство. Видал я молодцов в золотых кафтанах, да с свинцовой головою. Нет, мой друг! Наличные деньги — не наличные достоинства. Золотой болван — все болван.

Со всем тем мы видим, что деньги нередко ведут к чинам, чины обыкновенно к знатности, а знатным оказывается почтение.

Почтение! Одно почтение должно быть лестно человеку — душевное; а душевного почтения достоин только тот, кто в чинах не по деньгам, а в знати не по чинам.

Заключение ваше неоспоримо.

Ба! Это что за шум!

Пусти! Пусти, батюшка! Дай мне до рожи, до рожи...

Не пущу, сударыня. Не прогневайся!

(в запальчивости, оправляя парик). Отвяжись, сестра! Дойдет дело до ломки, погну, так затрещишь.

(г-же Простаковой). И вы забыли, что он вам брат!

Ах, батюшка! Сердце взяло, дай додраться!

(Скотинину). Разве она вам не сестра?

Что греха таить, одного помету, да вишь как развизжалась.

(не могши удержаться от смеха, к Правдину). Я боялся рассердиться. Теперь смех меня берет.

Кого-то, над кем-то? Это что за выезжий?

Не прогневайся, сударыня. Я отроду ничего смешнее не видывал.

(держась за шею). Кому смех, а мне и полсмеха нет.

Да не ушибла ль она вас?

Перед-от заслонял обеими, так вцепилась в зашеину...

И больно?..

Загривок немного пронозила.
В следующую речь г-жи Простаковой Софья сказывает взорами Милону, что перед ним Стародум. Милон ее понимает.

Пронозила!.. Нет, братец, ты должен образ выменить господина офицера; а кабы не он, то б ты от меня не заслонился. За сына вступлюсь. Не спущу отцу родному. (Стародуму.) Это, сударь, ничего и не смешно. Не прогневайся. У меня материно сердце. Слыхано ли, чтоб сука щенят своих выдавала? Изволил пожаловать неведомо к кому, неведомо кто.

(указывая на Софью). Приехал к ней, ее дядя, Стародум.

(обробев и иструсясъ). Как! Это ты! Ты, батюшка! Гость наш бесценный! Ах, я дура бессчетная! Да так ли бы надобно было встретить отца родного, на которого вся надежда, который у нас один, как порох в глазе. Батюшка! Прости меня. Я дура. Образумиться не могу. Где муж? Где сын? Как в пустой дом приехал! Наказание божие! Все обезумели. Девка! Девка! Палашка! Девка!

(в сторону). Тот-то, он-то, дядюшка-то!

Чего изволишь?

А ты разве девка, собачья ты дочь? Разве у меня в доме, кроме твоей скверной хари, и служанок нет? Палашка где?

Захворала, матушка, лежит с утра.

Лежит! Ах, она бестия! Лежит! Как будто благородная!

Такой жар рознял, матушка, без умолку бредит...

Бредит, бестия! Как будто благородная! Зови же ты мужа, сына. Скажи им, что, по милости божией, дождались мы дядюшку любезной нашей Софьюшки; что второй наш родитель к нам теперь пожаловал, по милости божией. Ну, беги, переваливайся!

К чему так суетиться, сударыня? По милости божией, я ваш не родитель; по милости же божией, я вам и незнаком.

Нечаянный твой приезд, батюшка, ум у меня отнял; да дай хотя обнять тебя хорошенько, благодетель наш!..

(обнимая неохотно г-жу Простакову). Милость совсем лишняя, сударыня! Без нее мог бы я весьма легко обойтиться. (Вырвавшись из рук ее, обертывается на другую сторону, где Скотинин, стоящий уже с распростертыми руками, тотчас его схватывает.) Это к кому я попался?

Это я, сестрин брат.

(увидя еще двух, с нетерпением). А это кто еще?

(обнимая). Я женин муж.

(ловя руку). А я матушкин сынок. (Вместе.)

(Правдину). Теперь я не представлюсь.

(Милону). Я найду случай представить тебя после.

(не давая руки Митрофану). Этот ловит целовать руку. Видно, что готовят в него большую Душу.

Говори, Митрофанушка. Как-де, сударь, мне не целовать твоей ручки? Ты мой второй отец.

Как не целовать, дядюшка, твоей ручки. Ты мой отец... (К матери.) Который бишь?

Второй.

Второй? Второй отец, дядюшка.

Я, сударь, тебе ни отец, ни дядюшка.

Батюшка, вить робенок, может быть, свое счастье прорекает: авось-либо сподобит бог быть ему и впрямь твоим племянничком.

Право! А я чем не племянник? Ай, сестра!

Я, братец, с тобою лаяться не стану. (К Стародуму.) Отроду, батюшка, ни с кем не бранивалась. У меня такой нрав. Хоть разругай, век слова не скажу. Пусть же, себе на уме, бог тому заплатит, кто меня, бедную, обижает.

Я это приметил, как скоро ты, сударыня, из дверей показалась.

А я уже три дни свидетелем ее добронравия.

Этой забавы я так долго иметь не могу. Софьюшка, друг мой, завтра же поутру еду с тобой в Москву.

Ах, батюшка! За что такой гнев?

За что немилость?

Как! Нам расстаться с Софьюшкой! С сердечным нашим другом! Я с одной тоски хлеба отстану.

А я уже тут сгиб да пропал.

О! Когда же вы так ее любите, то должен я вас обрадовать. Я везу ее в Москву для того, чтоб сделать ее счастье. Мне представлен в женихи ее некто молодой человек больших достоинств. За него ее и выдам.

Ах, уморил!

Что я слышу!
Софья кажется пораженною.

Вот те раз!
Простаков всплеснул руками.

Вот тебе на!
Еремеевна печально кивнула головою. Правдин показывает вид огорченного удивления.

(приметя всех смятение). Что это значит? (К Софье.) Софьюшка, друг мой, и ты мне кажешься в смущении? Неужель мое намерение тебя огорчило? Я заступаю место отца твоего. Поверь мне, что я знаю его права. Они нейдут далее, как отвращать несчастную склонность дочери, а выбор достойного человека зависит совершенно от ее сердца. Будь спокойна, друг мой! Твой муж, тебя достойный, кто б он ни был, будет иметь во мне истинного друга. Поди за кого хочешь.
Все принимают веселый вид.

Дядюшка! Не сумневайтесь в моем повиновении.

(в сторону). Почтенный человек!

(с веселым видом). Вот отец! Вот послушать! Поди за кого хочешь, лишь бы человек ее стоил. Так, мой батюшка, так. Тут лишь только женихов пропускать не надобно. Коль есть в глазах дворянин, малый молодой...

Из ребят давно уж вышел...

У кого достаточек, хоть и небольшой...

Да свиной завод не плох...
Г-жа Простакова. Так и в добрый час в архангельский. Скотинин. Так веселым пирком, ды за свадебку. (Вместе.)

Советы ваши беспристрастны. Я это вижу.

То ль еще увидишь, как опознаешь меня покороче. Вишь ты, здесь содомно. Через час место приду к тебе один. Тут дело и сладим. Скажу, не похвалясь: каков я, право таких мало. (Отходит.)

Это всего вероятнее.

Ты, мой батюшка, не диви на братца...

А он ваш братец?

Родной, батюшка. Вить и я по отце Скотининых. Покойник батюшка женился на покойнице матушке. Она была по прозванию Приплодиных. Нас, детей, было с них восемнадцать человек; да, кроме меня с братцем, все, по власти господней, примерли. Иных из бани мертвых вытащили. Трое, похлебав молочка из медного котлика, скончались. Двое о святой неделе с колокольни свалились; а достальные сами не стояли, батюшка.

Вижу, каковы были и родители ваши.

Старинные люди, мой отец! Не нынешний был век. Нас ничему не учили. Бывало, добры люди приступят к батюшке, ублажают, ублажают, чтоб хоть братца отдать в школу. К статью ли, покойник-свет и руками и ногами, царство ему небесное! Бывало, изволит закричать: прокляну робенка, который что-нибудь переймет у басурманов, и не будь тот Скотинин, кто чему-нибудь учиться захочет.

Вы, однако ж, своего сынка кое-чему обучаете.

(к Правдину). Да ныне век другой, батюшка! (К Стародуму.) Последних крох не жалеем, лишь бы сына всему выучить. Мой Митрофанушка из-за книги не встает по суткам. Материно мое сердце. Иное жаль, жаль, да подумаешь: зато будет и детина хоть куда. Вить вот уж ему, батюшка, шестнадцать лет исполнится около зимнего Николы. Жених хоть кому, а все-таки учители ходят, часа не теряет, и теперь двое в сенях дожидаются. (Мигнула Еремеевне, чтоб их позвать.) В Москве же приняли иноземца на пять лет и, чтоб другие не сманили, контракт в полиции заявили. Подрядился учить, чему мы хотим, а по нас учи, чему сам умеешь. Мы весь родительский долг исполнили, немца приняли и деньги по третям наперед ему платим. Желала б я душевно, чтоб ты сам, батюшка, полюбовался на Митрофанушку и посмотрел бы, что он выучил.

Я худой тому судья, сударыня.

(увидя Кутейкина и Цыфиркина). Вот и учители! Митрофанушка мой ни днем, ни ночью покою не имеет. Свое дитя хвалить дурно, а куда не бессчастна будет та, которую приведет бог быть его женою.

Это все хорошо; не забудьте, однако ж, сударыня, что гость ваш теперь только из Москвы приехал и что ему покой гораздо нужнее похвал вашего сына.

Признаюсь, что я рад бы отдохнуть и от дороги и от всего того, что слышал и что видел.

Ах, мой батюшка! Все готово. Сама для тебя комнату убирала.

Благодарен. Софьюшка, проводи же меня.

А мы-то что? Позволь, мой батюшка, проводить себя и мне, и сыну, и мужу. Мы все за твое здоровье в Киев пешком обещаемся, лишь бы дельце наше сладить.

(к Правдину). Когда же мы увидимся? Отдохнув, я сюда приду.

Так я здесь и буду иметь честь вас видеть.

Рад душою. (Увидя Милона, который ему с почтением поклонился, откланивается и ему учтиво.)

Так милости просим.
Кроме учителей, все отходят. Правдин с Милоном в сторону, а прочие в другую.

Что за бесовщина! С самого утра толку не добьешься. Здесь каждое утро процветет и погибнет.

А наш брат и век так живет. Дела не делай, от дела не бегай. Вот беда нашему брату, как кормят плохо, как сегодни к здешнему обеду провианту не стало...

Да кабы не умудрил и меня владыко, шедши сюда, забрести на перепутье к нашей просвирне, взалках бы, яко пес ко вечеру.

Здешни господа добры командеры!..

Слыхал ли ты, братец, каково житье-то здешним чолядинцам; даром, что ты служивый, бывал на баталиях, страх и трепет приидет на тя...

Вот на! Слыхал ли? Я сам видал здесь беглый огонь в сутки сряду часа по три. (Вздохнув.) Охти мне! Грусть берет.

(вздохнув). О, горе мне грешному!

О чем вздохнул, Сидорыч?

И в тебе смятеся сердце твое, Пафнутьевич?

За неволю призадумаешься... Дал мне бог ученичка, боярского сынка. Бьюсь с ним третий год: трех перечесть не умеет.

Так у нас одна кручина. Четвертый год мучу свой живот. По сесть час, кроме задов, новой строки не разберет; да и зады мямлит, прости господи, без складу по складам, без толку по толкам.

А кто виноват? Лишь он грифель в руки, а немец в двери. Ему шабаш из-за доски, а меня ради в толчки.

Тут мой ли грех? Лишь указку в персты, басурман в глаза. Ученичка по головке, а меня по шее.

(с жаром). Я дал бы себе ухо отнести, лишь бы этого тунеядца прошколить по-солдатски.

Меня хоть теперь шелепами, лишь бы выю грешничу путем накостылять.

Пока он отдыхает, друг мой, ты хоть для виду поучись, чтоб дошло до ушей его, как ты трудишься, Митрофанушка.

Ну! А там что?

А там и женисся.

Слушай, матушка. Я те потешу. Поучусь; только чтоб это был последний раз и чтоб сегодни ж быть сговору.

Придет час воли божией!

А я тут же присяду. Кошелек повяжу для тебя, друг мой! Софьюшкины денежки было б куды класть.

Ну! Давай доску, гарнизонна крыса! Задавай, что писать.

Ваше благородие, завсегда без дела лаяться изволите.

(работая). Ах, господи боже мой! Уж робенок не смей и избранить Пафнутьича! Уж и разгневался!

За что разгневаться, ваше благородно? У нас российская пословица: собака лает, ветер носит.

Задавай же зады, поворачивайся.

Всё зады, ваше благородие. Вить с задами-то век назади останесся.

Не твое дело, Пафнутьич. Мне очень мило, что Митрофанушка вперед шагать не любит. С его умом, да залететь далеко, да и боже избави!

Задача. Изволил ты, на приклад, идти по дороге со мною. Ну, хоть возьмем с собою Сидорыча. Нашли мы трое...

(пишет). Трое.

На дороге, на приклад же, триста рублев.

(пишет). Триста.

Дошло дело до дележа. Смекни-тко, по чему на брата?

(вычисляя, шепчет). Единожды три — три. Единожды ноль — ноль. Единожды ноль — ноль.

Что, что до дележа?

Вишь, триста рублев, что нашли, троим разделить.

Врет он, друг мой сердечный! Нашел деньги, ни с кем не делись. Все себе возьми, Митрофанушка. Не учись этой дурацкой науке.

Слышь, Пафнутьич, задавай другую.

Пиши, ваше благородие. За ученье жалуете мне в год десять рублев.

Десять.

Теперь, правда, не за что, а кабы ты, барин, что-нибудь у меня перенял, не грех бы тогда было и еще прибавить десять.

(пишет). Ну, ну, десять.

Сколько ж бы на год?

(вычисляя, шепчет). Нуль да нуль — нуль. Один да один... (Задумался.)

Не трудись по-пустому, друг мой! Гроша не прибавлю; да и не за что. Наука не такая. Лишь тебе мученье, а все, вижу, пустота. Денег нет — что считать? Деньги есть — сочтем и без Пафнутьича хорошохонько.

Шабашь, право, Пафнутьич. Две задачи решены. Вить на поверку приводить не станут.

Не бось, брат. Матушка тут сама не ошибется. Ступай-ка ты теперь, Кутейкин, проучи вчерашнее.

(открывает часослов, Митрофан берет указку). Начнем благословясь. За мною, со вниманием. «Аз же есмь червь...»

«Аз же есмь червь...»

Червь, сиречь животина, скот. Си-речь: «аз есмь скот».

«Аз есмь скот».

(учебным голосом). «А не человек».

(так же). «А не человек».

«Поношение человеков».

«Поношение человеков».

«И уни...»

Ай! ай! ай! ай! ай! Теперь-то я фижу! Умарит хатят репенка! Матушка ты мая! Сшалься нат сфаей утропой, катора тефять месесоф таскала, — так скасать, асмое тифа ф сфете. Тай фолю этим преклятым слатеям. Ис такой калафы толго ль палфан? Уш диспозисион, уш фсё есть.

Правда. Правда твоя, Адам Адамыч! Митрофанушка, друг мой, коли ученье так опасно для твоей головушки, так по мне перестань.

А по мне и подавно.

(затворяя часослов). Конец и богу слава.

Матушка мая! Што тепе надопно? Што? Сынок, какоф ест, да тал бог старовье, или сынок премудрый, так скасать, Аристогелис, да в могилу.

Ах, какая страсть, Адам Адамыч! Он же и так вчера небережно поужинал.

Рассути ш, мать мая, напил прюхо лишне: пода. А фить калоушка-то у нефо караздо слапо прюха; напить ее лишне да и захрани поже!

Правда твоя, Адам Адамыч; да что ты станешь делать? Робенок, не выучась, поезжай-ка в тот же Петербург; скажут, дурак. Умниц-то ныне завелось мною. Их-то я боюсь.

Чефо паяться, мая матушка? Расумнай шеловек никахта ефо не сатерет, никахта з ним не саспорит; а он с умными лютьмн не сфясыфайся, так и пудет плаготенствие пожие!

Вот как надобно тебе на свете жить, Митрофанушка!

Я и сам, матушка, до умниц-то не охотник. Свой брат завсегда лучше.

Сфая кампания то ли тело!

Адам Адамыч! Да из кого ж ты ее выберешь?

Не крушинься, мая матушка, не крушинься; какоф тфой тражайший сын, таких на сфете миллионы, миллионы. Как ему не фыпрать сепе кампаний?

То даром, что мой сын. Малый острый, проворный.

То ли пы тело, капы не самарили ефо на ушенье! Россиска крамат! Арихметика! Ах, хоспоти поже мой, как туша ф теле остаёса! Как путто пы россиски тфорянин уш и не мог ф сфете аванзировать пез россиской крамат!

(в сторону). Под язык бы тебе труд и болезнь.

Как путто пы до арихметики пыли люти тураки несчетные!

(в сторону). Я те ребра-то пересчитаю. Попадесся ко мне.

Ему потрепно спать, как шить ф сфете. Я снаю сфет наизусть. Я сам терта калашь.

Как тебе не знать большого свету, Адам Адамыч? Я чай, и в одном Петербурге ты всего нагляделся.

Тафольно, мая матушка, тафольно. Я сафсегда ахотник пыл смотреть публик. Пыфало, о праснике съетутца в Катрингоф кареты с хоспотам. Я фсё на них сматру. Пыфало, не сойту ни на минуту с косел.

С каких козел?

(в сторону). Ай! ай! ай! ай! Што я зафрал! (Вслух.) Ты, матушка, снаешь, што сматреть фсегта лофче зповыши. Так я, пыфало, на снакому карету и сасел, та и сматру польшой сфет с косел.

Конечно, виднее. Умный человек знает, куда взлезть.

(усмехаясь радостно). Робенок, право, хоть и жених. Пойти за ним, однако ж, чтоб он с резвости без умыслу чем-нибудь гостя не прогневал.

Поти, мая матушка! Салётна птиса! С ним тфои гласа иатопно.

Прощай же, Адам Адамыч! (Отходит.)

(насмехаясь). Эка образина!

(насмехаясь). Притча во языцех!

Чему фы супы-то скалите, нефежи?

(ударив по плечу). А ты что брови-то нахмурил, чухонска сова?

Ой! ой! шелесны лапы!

(ударив по плечу). Филин треклятый! Что ты буркалами-то похлопываешь?

(тихо). Пропаль я. (Вслух.) Што фы истефаетесь, репята, што ли, нато мною?

Сам праздно хлеб ешь и другим ничего делать не даешь; да ты ж еще и рожи не уставишь.

Уста твоя всегда глаголаша гордыню, нечестивый.

(оправляясь от робости). Как фы терсаете нефешничать перед ушоной персоной? Я накраул сакричу.

А мы те и честь отдадим. Я доскою...

А я часословом.

Я хоспоже на фас пошалаюсь.
Цыфиркин, замахиваясь доскою, а Кутейкин часословом.

Цыфиркин. Раскрою тебе рожу напятеро. Кутейкин. Зубы грешника сокрушу. (Вместе).
Вральман бежит.

Ага! Поднял трус ноги!

Направи стопы своя, окаянный!

(в дверях). Што фсяли, бестия? Сюта сунтесь.

Уплел! Мы бы дали тебе таску!

Лих не паюсь теперь, не паюсь.

Засел пребеззаконный! Много ль там вас, басурманов-то? Всех высылай!
Вральман. С атним не слатили! Эх, прат, фсяли! Цыфиркин. Один десятерых уберу! Кутейкин. Во утрие избию вся грешныя земли! (Все вдруг кричат.)

(одна, глядя на часы). Дядюшка скоро должен вытти. (Садясь.) Я его здесь подожду. (Вынимает книжку и прочитав несколько.) Это правда. Как не быть довольну сердцу, когда спокойна совесть! (Прочитав опять несколько.) Нельзя не любить правил добродетели. Они — способы к счастью. (Прочитав еще несколько, взглянула и, увидев Стародума, к нему подбегает.)

А! ты уже здесь, друг мой сердечный!

Я вас дожидалась, дядюшка. Читала теперь книжку.

Какую?

Французскую. Фонелона, о воспитании девиц.

Фепелона? Автора Телемака? Хорошо. Я не знаю твоей книжки, однако читай ее, читай. Кто написал Телемака, тот пером своим нравов развращать не станет. Я боюсь для вас нынешних мудрецов. Мне случилось читать из них все то, что переведено по-русски. Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. Сядем. (Оба сели.) Мое сердечное желание видеть тебя столько счастливу, сколько в свете быть возможно.

Ваши наставления, дядюшка, составят все мое благополучие. Дайте мне правила, которым я последовать должна. Руководствуйте сердцем моим. Оно готово вам повиноваться.

Мне приятно расположение души твоей. С радостью подам тебе мои советы. Слушай меня с таким вниманием, с какою искренностию я говорить буду. Поближе.
Софья подвигает стул свой.

Дядюшка! Всякое слово ваше врезано будет в сердце мое.

(с важным чистосердечием). Ты теперь в тех летах, в которых душа наслаждаться хочет всем бытием своим, разум хочет знать, а сердце чувствовать. Ты входишь теперь в свет, где первый шаг решит часто судьбу целой жизни, где всего чаще первая встреча бывает: умы, развращенные в своих понятиях, сердца, развращенные в своих чувствиях. О мой друг! Умей различить, умей остановиться с теми, которых дружба к тебе была б надежною порукою за твой разум и сердце.

Все мое старание употреблю заслужить доброе мнение людей достойных. Да как мне избежать, чтоб те, которые увидят, как от них я удаляюсь, не стали на меня злобиться? Не можно ль, дядюшка, найти такое средство, чтоб мне никто на свете зла не пожелал?

Дурное расположение людей, не достойных почтения, не должно быть огорчительно. Знай, что зла никогда не желают тем, кого презирают; а обыкновенно желают зла тем, кто имеет право презирать. Люди не одному богатству, не одной знатности завидуют: и добродетель также своих завистников имеет.

Возможно ль, дядюшка, чтоб были в свете такие жалкие люди, в которых дурное чувство родится точно оттого, что есть в других хорошее. Добродетельный человек сжалиться должен над такими несчастными.

Они жалки, это правда; однако для этого добродетельный человек не перестает идти своей дорогой. Подумай ты сама, какое было бы несчастье, ежели б солнце перестало светить для того, чтоб слабых глаз не ослепить.

Да скажите ж мне, пожалуйста, виноваты ли они? Всякий ли человек может быть добродетелен?

Поверь мне, всякий найдет в себе довольно сил, чтоб быть добродетельну. Надобно захотеть решительно, а там всего будет легче не делать того, за что б совесть угрызала.

Кто ж остережет человека, кто не допустит до того, за что после мучит его совесть?

Кто остережет? Та же совесть. Ведай, что совесть всегда, как друг, остерегает прежде, нежели как судья наказывает.

Так поэтому надобно, чтоб всякий порочный человек был действительно презрения достоин, когда делает он дурно, знав, что делает. Надобно, чтоб душа его очень была низка, когда она не выше дурного дела.

И надобно, чтоб разум его был не прямой разум, когда он полагает свое счастье не в том, в чем надобно.

Мне казалось, дядюшка, что все люди согласились, в чем полагать свое счастье. Знатность, богатство...

Так, мой друг! И я согласен назвать счастливым знатного и богатого. Да сперва согласимся, кто знатен и кто богат. У меня мой расчет. Степени знатности рассчитаю я по числу дел, которые большой господин сделал для отечества, а не по числу дел, которые нахватал на себя из высокомерия; не по числу людей, которые шатаются в его передней, а по числу людей, довольных его поведением и долами. Мой знатный человек, конечно, счастлив. Богач мой тоже. По моему расчету, не тот богат, который отсчитывает деньги, чтоб прятать их в сундук, а тот, который отсчитывает у себя лишнее, чтоб помочь тому, у кого нет нужного.

Как это справедливо! Как наружность нас ослепляет! Мне самой случалось видеть множество раз, как завидуют тому, кто у двора ищет и значит...

А того не знают, что у двора всякая тварь что-нибудь да значит и чего-нибудь да ищет; того не знают, что у двора все придворные и у всех придворные. Нет, тут завидовать нечему: без знатных дел знатное состояние ничто.

Конечно, дядюшка! И такой знатный никого счастливым не сделает, кроме себя одного.

Как! А разве тот счастлив, кто счастлив один? Знай, что, как бы он знатен ни был, душа его прямого удовольствия не вкушает. Вообрази себе человека, который бы всю свою знатность устремил на то только, чтоб ему одному было хорошо, который бы и достиг уже до того, чтоб самому ему ничего желать не оставалось. Ведь тогда вся душа его занялась бы одним чувством, одною боязнию: рано или поздно сверзиться. Скажи ж, мой друг, счастлив ли тот, кому нечего желать, а лишь есть чего бояться?

Вижу, какая разница казаться счастливым и быть действительно. Да мне это непонятно, дядюшка, как можно человеку все помнить одного себя? Неужели не рассуждают, чем один обязан другому? Где ж ум, которым так величаются?

Чем умом величаться, друг мой! Ум, коль он только что ум, самая безделица. С пребеглыми умами видим мы худых мужей, худых отцов, худых граждан. Прямую цену уму дает благонравие. Без него умный человек — чудовище. Оно неизмеримо выше всей беглости ума. Это легко понять всякому, кто хорошенько подумает. Умов много, и много разных. Умного человека легко извинить можно, если он какого-нибудь качества ума и не имеет. Честному человеку никак простить нельзя, ежели недостает в нем какого-нибудь качества сердца. Ему необходимо все иметь надобно. Достоинство сердца неразделимо. Честный человек должен быть совершенно честный человек.

Ваше изъяснение, дядюшка, сходно с моим внутренним чувством, которого я изъяснить не могла. Я теперь живо чувствую и достоинство честного человека и его должность.

Должность! А, мой друг! Как это слово у всех на языке, и как мало его понимают! Всечасное употребление этого слова так нас с ним ознакомило, что, выговоря его, человек ничего уже не мыслит, ничего не чувствует, когда, если б люди понимали его важность, никто не мог бы вымолвить его без душевного почтения. Подумай, что такое должность. Это тот священный обет, которым обязаны мы всем тем, с кем живем и от кого зависим. Если б так должность исполняли, как об ней твердят, всякое состояние людей оставалось бы при своем любочестии и было б совершенно счастливо. Дворянин, например, считал бы за первое бесчестие не делать ничего, когда есть ему столько дола: есть люди, которым помогать; есть отечество, которому служить. Тогда не было б таких дворян, которых благородство, можно сказать, погребено с их предками. Дворянин, недостойный быть дворянином! Подлее его ничего на свете не знаю.

Возможно ль так себя унизить?

Друг мой! Что сказал я о дворянине, распространим теперь вообще на человека. У каждого свои должности. Посмотрим, как они исполняются, каковы, например, большею частию мужья нынешнего света, не забудем, каковы и жены. О мой сердечный друг! Теперь мне все твое внимание потребно. Возьмем в пример несчастный дом, каковых множество, где жена не имеет никакой сердечной дружбы к мужу, ни он к жене доверенности; где каждый с своей стороны своротили с пути добродетели. Вместо искреннего и снисходительного друга, жена видит в муже своем грубого и развращенного тирана. С другой стороны, вместо кротости, чистосердечия, свойств жены добродетельной, муж видит в душе своей жены одну своенравную наглость, а наглость в женщине есть вывеска порочного поведения. Оба стали друг другу в несносную тягость. Оба ни во что уже ставят доброе имя, потому что у обоих оно потеряно. Можно ль быть ужаснее их состояния? Дом брошен. Люди забывают долг повиновения, видя в самом господине своем раба гнусных страстей его. Имение растощается: оно сделалось ничье, когда хозяин его сам не свой. Дети, несчастные их дети, при жизни отца и матери уже осиротели. Отец, не имея почтения к жене своей, едва смеет их обнять, едва смеет отдаться нежнейшим чувствованиям человеческого сердца. Невинные младенцы лишены также и горячности матери. Она, недостойная иметь детей, уклоняется их ласки, видя в них или причины беспокойств своих, или упрек своего развращения. И какого воспитания ожидать детям от матери, потерявшей добродетель? Как ей учить их благонравию, которого в ней нет? В минуты, когда мысль их обращается на их состояние, какому аду должно быть в душах и мужа и жены!

Ах, как я ужасаюсь этого примера!

И не дивлюся: он должен привести в трепет добродетельную душу. Я еще той веры, что человек не может быть и развращен столько, чтоб мог спокойно смотреть на то, что видим.

Боже мой! Отчего такие страшные несчастии!..

Оттого, мой друг, что при нынешних супружествах редко с сердцем советуют. Дело о том, знатен ли, богат ли жених? Хороша ли, богата ли невеста? О благонравии вопросу нет. Никому и в голову не входит, что в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина — презнатная особа; что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. Признаюсь тебе, что сердце мое тогда только будет спокойно, когда увижу тебя за мужем, достойным твоего сердца, когда взаимная любовь ваша...

Да как достойного мужа не любить дружески?

Так. Только, пожалуй, не имей ты к мужу своему любви, которая на дружбу походила б. Имей к нему дружбу, которая на любовь бы походила. Это будет гораздо прочнее. Тогда после двадцати лет женитьбы найдете в сердцах ваших прежнюю друг к другу привязанность. Муж благоразумный! Жена добродетельная! Что почтеннее быть может! Надобно, мой друг, чтоб муж твой повиновался рассудку, а ты мужу, и будете оба совершенно благополучны.

Все, что вы ни говорите, трогает сердце мое...

(с нежнейшею горячностию). И мое восхищается, видя твою чувствительность. От тебя зависит твое счастье. Бог дал тебе все приятности твоего пола. Вижу в тебе сердце честного человека. Ты, мой сердечный друг, ты соединяешь в себе обоих полов совершенства. Ласкаюсь, что горячность моя меня не обманывает, что добродетель...

Ты ею наполнил все мои чувства. (Бросаясь целовать его руки.) Где она?..

(целуя сам ее руки). Она в твоей душе. Благодарю бога, что в самой тебе нахожу твердое основание твоего счастия. Оно не будет зависеть ни от знатности, ни от богатства. Все это прийти к тебе может; однако для тебя есть счастье всего этого больше. Это то, чтоб чувствовать себя достойною всех благ, которыми ты можешь наслаждаться...

Дядюшка! Истинное мое счастье то, что ты у меня есть. Я знаю цену...

Откуда?

Из Москвы, с нарочным. (Отходит.)

(распечатав и смотря на подпись). Граф Честан. А! (Начиная читать, показывает вид, что глаза разобрать не могут.) Софьюшка! Очки мои на столе, в книге.

(отходя). Тотчас, дядюшка.

(один). Он, конечно, пишет ко мне о том же, о чем в Москве сделал предложение. Я не знаю Милона; но когда дядя его мой истинный друг, когда вся публика считает его честным и достойным человеком... Если свободно ее сердце...

(подавая очки). Нашла, дядюшка.

(читает). «...Я теперь только узнал... ведет в Москву свою команду... Он с вами должен встретиться... Сердечно буду рад, если он увидится с вами... Возьмите труд узнать образ мыслей его». (В сторону.) Конечно. Без того ее не выдам... «Вы найдете... Ваш истинный друг...» Хорошо. Это письмо до тебя принадлежит. Я сказывал тебе, что молодой человек, похвальных свойств, представлен... Слова мои тебя смущают, друг мой сердечный. Я это и давеча приметил и теперь вижу. Доверенность твоя ко мне...

Могу ли я иметь на сердце что-нибудь от вас скрытое? Нет, дядюшка. Я чистосердечно скажу вам...

Позвольте представить вам господина Милона, моего истинного друга.

(в сторону). Милон!

Я почту за истинное счастие, если удостоюсь вашего доброго мнения, ваших ко мне милостей...

Граф Честан не свойственник ли ваш?

Он мне дядя.

Мне очень приятно быть знакому с человеком ваших качеств. Дядя ваш мне о вас говорил. Он отдает вам всю справедливость. Особливые достоинствы...

Это его ко мне милость. В мои лета и в моем положении было бы непростительное высокомерие считать все то заслуженным, чем молодого человека ободряют достойные люди.

Я наперед уверен, что друг мой приобретет вашу благосклонность, если вы его узнаете короче. Он бывал часто в доме покойной сестрицы вашей...
Стародум оглядывается на Софью.

(тихо Стародуму и в большой робости). И матушка любила его, как сына.

(Софье). Мне это очень приятно. (Милону.) Я слышал, что вы были в армии. Неустрашимость ваша...

Я делал мою должность. Ни леты мои, ни чин, ни положение еще не позволили мне показать прямой неустрашимости, буде есть во мне она.

Как! Будучи в сражениях и подвергая жизнь свою...

Я подвергал ее, как прочие. Тут храбрость была такое качество сердца, какое солдату велит иметь начальник, а офицеру честь. Признаюсь вам искренно, что показать прямой неустрашимости не имел я еще никакого случая, испытать же себя сердечно желаю.

Я крайне любопытен знать, в чем же полагаете вы прямую неустрашимость?

Если позволите мне сказать мысль мою, я полагаю истинную неустрашимость в душе, а не в сердце. У кого она в душе, у того, без всякого сомнения, и храброе сердце. В нашем военном ремесле храбр должен быть воин, неустрашим военачальник. Он с холодною кровью усматривает все степени опасности, принимает нужные меры, славу свою предпочитает жизни; но что всего более — он для пользы и славы отечества не устрашается забыть свою собственную славу. Неустрашимость его состоит, следственно, не в том, чтоб презирать жизнь свою. Он ее никогда и не отваживает. Он умеет ею жертвовать.

Справедливо. Вы прямую неустрашимость полагаете в военачальнике. Свойственна ли же она и другим состояниям?

Она добродетель; следственно, нет состояния, которое ею не могло бы отличиться. Мне кажется, храбрость сердца доказывается в час сражения, а неустрашимость души во всех испытаниях, во всех положениях жизни. И какая разница между бесстрашием солдата, который на приступе отваживает жизнь свою наряду с прочими, и между неустрашимостью человека государственного, который говорит правду государю, отваживаясь его прогневать. Судья, который, не убояся ни мщения, ни угроз сильного, отдал справедливость беспомощному, в моих глазах герой. Как мала душа того, кто за безделицу вызовет на дуэль, перед тем, кто вступится за отсутствующего, которого честь при нем клеветники терзают! Я понимаю неустрашимость так...

Как понимать должно тому, у кого она в душе. Обойми меня, друг мой! Извини мое простосердечие. Я Друг честных людей. Это чувство вкоренено в мое воспитание. В твоей вижу и почитаю добродетель, украшенную рассудком просвещенным.

Душа благородная!.. Нет... не могу скрывать более моего сердечного чувства... Нет. Добродетель твоя извлекает силою своею все таинство души моей. Если мое сердце добродетельно, если стоит оно быть счастливо, от тебя зависит сделать его счастье. Я полагаю его в том, чтоб иметь женою любезную племянницу вашу. Взаимная наша склонность...

(к Софье, с радостью). Как! Сердце твое умело отличить того, кого я сам предлагал тебе? Вот мой тебе жених...

И я люблю его сердечно.

Вы оба друг друга достойны. (В восхищении, соединяя их руки.) От всей души моей даю вам мое согласие.

Милон (обнимая Стародума). Мое счастье несравненно! Софья (целуя руки Стародумовы). Кто может быть счастливее меня! (Вместе.)

Как искренно я рад!

Мое удовольствие неизреченно!

(целуя руку Софьи). Вот минута нашего благополучия!

Сердце мое вечно любить тебя будет.

И я здесь.

Зачем пожаловал?

За своей нуждой.

А чем я могу служить?

Двумя словами.

Какими это?

Обняв меня покрепче, скажи: Софьюшка твоя.

Не пустое ль затевать изволишь? Подумай-ко хорошенько.

Я никогда не думаю и наперед уверен, что коли и ты думать не станешь, то Софьюшка моя.

Это странное дело! Человек ты, как вижу, не без ума, а хочешь, чтоб я отдал мою племянницу, за кого — не знаю.

Не знаешь, так скажу. Я Тарас Скотинин, в роде своем не последний. Род Скотининых великий и старинный. Пращура нашего ни в какой герольдии не отыщешь.

(смеючисъ). Эдак вы нас уверите, что он старее Адама.

А что ты думаешь? Хоть немногим...

(смеючись.) То есть пращур твой создан хоть в шестой же день, да немного попрежде Адама?

Нет, право? Так ты доброго мнения о старине моего рода?

О! такого-то доброго, что я удивляюсь, как на твоем месте можно выбирать жену из другого рода, как из Скотининых?

Рассуди же, какое счастье Софьюшке быть за мною. Она дворянка...

Экой человек! Да для того-то ты ей и не жених.

Уж я на то пошел. Пусть болтают, что Скотинин женился на дворяночке. Для меня все равно.

Да для нее не все равно, когда скажут, что дворянка вышла за Скотинина.

Такое неравенство сделало б несчастье вас обоих.

Ба! Да этот что тут равняется? (Тихо Стародуму.) А не отбивает ли?

(тихо Скотинину). Мне так кажется.

(тем же тоном). Да где черту!

(тем же тоном). Тяжело.

(громко, указывая на Милона). Кто ж из нас смешон? Ха-ха-ха-ха!

(смеется). Вижу, кто смешон.

Дядюшка! Как мне мило, что вы веселы.

(Стародуму). Ба! Да ты весельчак. Давеча я думал, что к тебе приступу нет. Мне слова не сказал, а теперь все со мной смеешься.

Таков человек, мой друг! Час на час не приходит.

Это и видно. Вить и давеча был я тот же Скотинин, а ты сердился.

Была причина.

Я ее и знаю. Я и сам в этом таков же. Дома, когда зайду в клева да найду их не в порядке, досада и возьмет. И ты, не в пропое слово, заехав сюда, нашел сестрин дом не лучше клевов, тебе и досадно.

Ты меня счастливее. Меня трогают люди.

А меня так свиньи.

(входя). Всё ль с тобою, друг мой?

Ну, да уж не заботься.

(Стародуму). Хорошо ли отдохнуть изволил, батюшка? Мы все в четвертой комнате на цыпочках ходили, чтоб тебя не обеспокоить; не смели в дверь заглянуть; послышим, ан уж ты давно и сюда вытти изволил. Не взыщи, батюшка...

О сударыня, мне очень было бы досадно, ежели б вы сюда пожаловали ране.

Ты, сестра, как на смех, все за мною по пятам. Я пришел сюда за своею нуждою.

А я так за своею. (Стародуму.) Позволь же, мой батюшка, потрудить вас теперь общею нашею просьбою. (Мужу и сыну.) Кланяйтесь.

Какою, сударыня?

Во-первых, прошу милости всех садиться.

Вот в чем дело, батюшка. За молитвы родителей наших, — нам, грешным, где б и умолить, — даровал нам господь Митрофанушку. Мы все делали, чтоб он у нас стал таков, как изволишь его видеть. Не угодно ль, мой батюшка, взять на себя труд и посмотреть, как он у нас выучен?

О сударыня! До моих ушей уже дошло, что он теперь только и отучиться изволил. Я слышал об его учителях и вижу наперед, какому грамотею ему быть надобно, учася у Кутейкина, и какому математику, учася у Цыфиркина. (К Правдину.) Любопытен бы я был послушать, чему немец-то его выучил.

Всем наукам, батюшка. (Вместе.)

Всему, мой отец. Митрофан. Всему, чему изволишь.

(Митрофану). Чему ж бы, например?

(подает ему книгу). Вот, грамматике.

(взяв книгу). Вижу. Это грамматика. Что ж вы в ней знаете?

Много. Существительна да прилагательна...

Дверь, например, какое имя: существительное или прилагательное?

Дверь, котора дверь?

Котора дверь! Вот эта.

Эта? Прилагательна.

Почему же?

Так поэтому у тебя слово дурак прилагательное, потому что оно прилагается к глупому человеку?

И ведомо.

Что, каково, мой батюшка?

Каково, мой отец?

Нельзя лучше. В грамматике он силен.

Я думаю, не меньше и в истории.

То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.

Митрофан по мне. Я сам без того глаз не сведу, чтоб выборный не рассказывал мне историй. Мастер, собачий сын, откуда что берется!

Однако все-таки не придет против Адама Адамыча.

(Митрофану). А далеко ли вы в истории?

Далеко ль? Какова история. В иной залетишь за тридевять земель, за тридесято царство.

А! так этой-то истории учит вас Вральман?

Вральман? Имя что-то знакомое.

Нет, наш Адам Адамыч истории не рассказывает; он, что я же, сам охотник слушать.

Они оба заставляют себе рассказывать истории скотницу Хавронью.

Да не у ней ли оба вы учились и географии?

(сыну). Слышишь, друг мой сердечный? Это что за наука?

(тихо матери). А я почем знаю.

(тихо Митрофану). Не упрямься, душенька. Теперь-то себя и показать.

(тихо матери). Да я не возьму в толк, о чем спрашивают.

(Правдину). Как, батюшка, назвал ты науку-то?

География.

(Митрофану). Слышишь, еоргафия.

Да что такое! Господи боже мой! Пристали с ножом к горлу.

(Правдину). И ведомо, батюшка. Да скажи ему, сделай милость, какая это наука-то, он ее и расскажет.

Описание земли.

(Стародуму). А к чему бы это служило на первый случай?

На первый случай сгодилось бы и к тому, что ежели б случилось ехать, так знаешь, куда едешь.

Ах, мой батюшка! Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда, — свезут, куда изволишь. Мне поверь, батюшка, что, конечно, то вздор, чего не знает Митрофанушка.

О, конечно, сударыня. В человеческом невежестве весьма утешительно считать все то за вздор, чего не знаешь.

Без наук люди живут и жили. Покойник батюшка воеводою был пятнадцать лет, а с тем и скончаться изволил, что не умел грамоте, а умел достаточек нажить и сохранить. Челобитчиков принимал всегда, бывало, сидя на железном сундуке. После всякого сундук отворит и что-нибудь положит. То-то эконом был! Жизни не жалел, чтоб из сундука ничего не вынуть. Перед другим не похвалюсь, от вас не потаю: покойник-свет, лежа на сундуке с деньгами, умер, так сказать, с голоду. А! каково это?

Препохвально. Надобно быть Скотинину, чтоб вкусить такую блаженную кончину.

Да коль доказывать, что ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от него и не слыхивал, ни он ни от кого слышать не хотел: а какова была голоушка!

Что ж такое?

Да с ним на роду вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная ему память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?

Вы, господин Скотинин, сами признаете себя неученым человеком; однако, я думаю, в этом случае и ваш лоб был бы не крепче ученого.

(Милону). Об заклад не бейся. Я думаю, что Скотинины все родом крепколобы.

Батюшка мой! Да что за радость и выучиться? Мы это видим своими глазами и в нашем краю. Кто посмышленее, того свои же братья тотчас выберут еще в какую-нибудь должность.

А кто посмышленее, тот и не откажет быть полезным своим согражданам.

Бог вас знает, как вы нынче судите. У нас, бывало, всякий того и смотрит, что на покой. (Правдину.) Ты сам, батюшка, других посмышленее, так сколько трудисся! Вот и теперь, сюда шедши, я видела, что к тебе несут какой-то пакет.

Ко мне пакет? И мне никто этого не скажет! (Вставая.) Я прошу извинить меня, что вас оставлю. Может быть, есть ко мне какие-нибудь повеления от наместника.

(встает и все встают). Поди, мой друг; однако я с тобою не прощаюсь.

Я еще увижусь с вами. Вы завтре едете поутру?

Часов в семь.
Правдин отходит.

А я завтре же, проводя вас, поведу мою команду. Теперь пойду сделать к тому распоряжение.
Милон отходит, прощаясь с Софьею взорами.

(Стародуму). Ну, мой батюшка! Ты довольно видел, каков Митрофанушка?

Ну, мой друг сердечный? Ты видишь, каков я?

Узнал обоих, нельзя короче.

Быть ли ж за мною Софьюшке?

Не бывать.

Жених ли ей Митрофанушка?

Не жених.

А что б помешало? (Вместе.)

За чем дело стало?

(сведя обоих). Вам одним за секрет сказать можно. Она сговорена. (Отходит и дает знак Софье, чтоб шла за ним.)

Ах, злодей!

Да он рехнулся.

(с нетерпением). Когда они выедут?

Вить ты слышала, поутру в семь часов.

В семь часов.

Завтре и я проснусь с светом вдруг. Будь он умен, как изволит, а и с Скотининым развяжешься не скоро. (Отходит.)

Слушаю, мать моя.

(к Еремеевне). Ты во всю ночь не смей вздремать у Софьиных дверей. Лишь она проснется, беги ко мне.

Не промигну, моя матушка.

(сыну). Ты, мой друг сердечный, сам в шесть часов будь совсем готов и поставь троих слуг в Софьиной предспальней, да двоих в сенях на подмогу.

Все будет сделано.

Подите ж с богом. (Все отходят.) А я уж знаю, что делать. Где гнев, тут и милость. Старик погневается да простит и за неволю. А мы свое возьмем.

Это был тот пакет, о котором при вас сама здешняя хозяйка вчера меня уведомила.

Итак, ты имеешь теперь способ прекратить бесчеловечие злой помещицы?

Мне поручено взять под опеку дом и деревни при первом бешенстве, от которого могли бы пострадать подвластные ей люди.

Благодарение богу, что человечество найти защиту может! Поверь мне, друг мой, где государь мыслит, где знает он, в чем его истинная слава, там человечеству не могут не возвращаться его права. Там все скоро ощутят, что каждый должен искать своего счастья и выгод в том одном, что законно... и что угнетать рабством себе подобных беззаконно.

Я в этом согласен с вами; да как мудрено истреблять закоренелые предрассудки, в которых низкие души находят свои выгоды!

Слушай, друг мой! Великий государь есть государь премудрый. Его дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его та, чтоб править людьми, потому что управляться с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому что немного надобно ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы это видим своими глазами.

Удовольствие, которым государи наслаждаются, владея свободными душами, должно быть столь велико, что я не понимаю, какие побуждения могли бы отвлекать...

А! Сколь великой душе надобно быть в государе, чтоб стать на стезю истины и никогда с нее не совращаться! Сколько сетей расставлено к уловлению души человека, имеющего в руках своих судьбу себе подобных! И во-первых, толпа скаредных льстецов...

Без душевного презрения нельзя себе вообразить, что такое льстец.

Льстец есть тварь, которая не только о других, ниже о себе хорошего мнения не имеет. Все его стремление к тому, чтоб сперва ослепить ум у человека, а потом делать из него, что ему надобно. Он ночной вор, который сперва свечу погасит, а потом красть станет.

Несчастиям людским, конечно, причиною собственное их развращение; но способы сделать людей добрыми...

Они в руках государя. Как скоро все видят, что без благонравия никто не может вытти в люди; что ни подлой выслугой и ни за какие деньги нельзя купить того, чем награждается заслуга; что люди выбираются для мест, а не места похищаются людьми, — тогда всякий находит свою выгоду быть благонравным и всякий хорош становится.

Справедливо. Великий государь дает...

Милость и дружбу тем, кому изволит; моста и чины тем, кто достоин.

Чтоб в достойных людях не было недостатку, прилагается ныне особливое старание о воспитании...

Оно и должно быть залогом благосостояния государства. Мы видим все несчастные следствия дурного воспитания. Ну, что для отечества может выйти из Митрофанушки, за которого невежды-родители платят еще и деньги невеждам-учителям? Сколько дворян-отцов, которые нравственное воспитание сынка своего поручают своему рабу крепостному! Лет через пятнадцать и выходят вместо одного раба двое, старый дядька да молодой барин.

Но особы высшего состояния просвещают детей своих...

Так, мой друг; да я желал бы, чтобы при всех пауках не забывалась главная цель всех знаний человеческих, благонравие. Верь мне, что наука в развращенном человеке есть лютое оружие делать зло. Просвещение возвышает одну добродетельную душу. Я хотел бы, например, чтоб при воспитании сына знатного господина наставник его всякий день разогнул ему Историю и указал ему в ней два места: в одном, как великие люди способствовали благу своего отечества; в другом, как вельможа недостойный, употребивший во зло свою доверенность и силу, с высоты пышной своей знатности низвергся в бездну презрения и поношения.

Надобно действительно, чтоб всякое состояние людей имело приличное себе воспитание; тогда можно быть уверену... Что за шум?

Что такое сделалось?

(отталкивая от Софьи Еремеевну, которая за нее было уцепилась, кричит к людям, имея в руке обнаженную шпагу). Не смей никто подойти ко мне!

(бросаясь к Стародуму). Ах, дядюшка! Защити меня!
Стародум. Друг мой! Что такое? Правдин. Какое злодеяние! Софья. Сердце мое трепещет! Еремеевна. Пропала моя головушка! (Вместе.)

Злодеи! Идучи сюда, вижу множество людей, которые, подхватя ее под руки, несмотря на сопротивление и крик, сводят уже с крыльца к карете.

Вот мой избавитель!

(к Милону). Друг мой!

(Еремеевне). Сейчас скажи, куда везти хотели, или как с злодейкой...

Венчаться, мой батюшка, венчаться!

(за кулисами). Плуты! Воры! Мошенники! Всех прибить велю до смерти!

Какая я госпожа в доме! (Указывая на Милона). Чужой погрозит, приказ мой ни во что.
Простаков. Я ли виноват? Митрофан. За людей приниматься? Г-жа Простакова. Жива быть не хочу. (Вместе.)

Злодеяние, которому я сам свидетель, дает право вам, как дяде, а вам, как жениху...

Жениху!
Простаков. Хороши мы! Митрофан. Всё к черту! (Вместе.)

Требовать от правительства, чтоб сделанная ей обида наказана была всею строгостью законов. Сейчас представлю ее перед суд, как нарушительницу гражданского спокойства.

(бросаясь на колени). Батюшки, виновата!

Муж и сын не могли не иметь участия в злодеянии...
Простаков. Без вины виноват! Митрофан. Виноват, дядюшка! (Вместе, бросаясь на колени.)

Ах я, собачья дочь! Что я наделала!

Ну, сестра, хорошу было шутку... Ба! Что это? Все наши на коленях!

(стоя на коленях). Ах, мои батюшки, повинную голову меч не сечет. Мой грех! Не губите меня. (К Софье.) Мать ты моя родная, прости меня. Умилосердись надо мною (указывая на мужа и сына) и над бедными сиротами.

Сестра! О своем ли ты уме?

Молчи, Скотинин.

Бог даст тебе благополучие и с дорогим женихом твоим, что тебе в голове моей?

(Стародуму). Дядюшка! Я мое оскорбление забываю.

(подняв руки к Стародуму). Батюшка! Прости и ты меня, грешную. Вить я человек, не ангел.

Знаю, знаю, что человеку нельзя быть ангелом. Да и не надобно быть и чертом.

И преступление и раскаяние в ней презрения достойны.

(Стародуму). Ваша малейшая жалоба, ваше одно слово пред правительством... и уж спасти ее нельзя.

Не хочу ничьей погибели. Я ее прощаю.
Все вскочили с коленей.

Простил! Ах, батюшка!.. Ну! Теперь-то дам я зорю канальям своим людям. Теперь-то я всех переберу поодиночке. Теперь-то допытаюсь, кто из рук ее выпустил. Нет, мошенники! Нет, воры! Век не прощу, не прощу этой насмешки.

А за что вы хотите наказывать людей ваших?

Ах, батюшка, это что за вопрос? Разве я не властна и в своих людях?

А вы считаете себя вправе драться тогда, когда вам вздумается?

Да разве дворянин не волен поколотить слугу, когда захочет?

Когда захочет! Да что за охота? Прямой ты Скотинин. Нет, сударыня, тиранствовать никто не волен.

Не волен! Дворянин, когда захочет, и слуги высечь не волен; да на что ж дан нам указ-от о вольности дворянства?

Мастерица толковать указы!

Извольте насмехаться, а я теперь же всех с головы на голову... (Порывается идти.)

(останавливая ее). Поостановитесь, сударыня. (Вынув бумагу и важным голосом Простакову.) Именем правительства вам приказываю сей же час собрать людей и крестьян ваших для объявления им указа, что за бесчеловечие жены вашей, до которого попустило ее ваше крайнее слабомыслие, повелевает мне правительство принять в опеку дом ваш и деревни.

А! До чего мы дожили!

Как! Новая беда! За что? За что, батюшка? Что я в своем доме госпожа...

Госпожа бесчеловечная, которой злонравие в благоучрежденном государстве терпимо быть не может. (Простакову.) Подите.

(отходит, всплеснув руками). От кого это, матушка?

(тоскуя). О, горе взяло! О, грустно!

Ба! ба! ба! Да эдак и до меня доберутся. Да эдак и всякий Скотинин может попасть под опеку... Уберусь же я отсюда подобру-поздорову.

Все теряю! Совсем погибаю!

(Стародуму). Я шел было к тебе добиться толку. Жених...

(указывая на Милона). Вот он.

Ага! так мне и делать здесь нечего. Кибитку впрячь, да и...

Да и ступай к своим свиньям. Не забудь, однако ж, повестить всем Скотининым, чему они подвержены.

Как друзей не остеречь! Повещу им, чтоб они людей...

Побольше любили или б по крайней мере...

Ну?..

Хоть не трогали.

(отходя). Хоть не трогали.

(Правдину). Батюшка, не погуби ты меня, что тебе прибыли? Не возможно ль как-нибудь указ поотменить? Все ли указы исполняются?

Я от должности никак не отступлю.

Дай мне сроку хотя на три дни. (В сторону.) Я дала бы себя знать...

Ни на три часа.

Да, друг мой! Она и в три часа напроказить может столько, что веком не пособишь.

Да как вам, батюшка, самому входить в мелочи?

Это мое дело. Чужое возвращено будет хозяевам, а...

А с долгами-то разделаться?.. Недоплачено учителям...

Учителям? (Еремеевне.) Здесь ли они? Введи их сюда.

Чай, что прибрели. А немца-то, мой батюшка?..

(видя в тоске г-жу Простакову). Сударыня! Ты сама себя почувствуешь лучше, потеряв силу делать другим дурно.

Благодарна за милость! Куда я гожусь, когда в моем доме моим же рукам и воли нет!

(введя учителей, к Правдину). Вот тебе и вся наша сволочь, мой батюшка.

(к Правдину). Фаше фысоко-и-плахоротие. Исфолили меня к сепе прасить?..

(к Правдину). Зван бых и приидох.

(к Правдину). Что приказу будет, ваше благородие?

(с приходу Вральмана в него вглядывается). Ба! Это ты, Вральман?

(узнав Стародума). Ай! ай! ай! ай! ай! Это ты, мой милостифый хосподин! (Целуя полу Стародума) Старофенька ли, мой отес, пошифать исфолишь?

Как? Он вам знаком?

Как не знаком? Он три года у меня был кучером.
Все показывают удивление.

Изрядный учитель!

А ты здесь в учителях? Вральман! Я думал, право, что ты человек добрый и не за свое не возьмешься.

Та што телать, мой патюшка? Не я перфый, не я послетний. Три месеса ф Москфе шатался пез мест, кутшер нихте не ната. Пришло мне липо с голот мереть, липо ушитель...

(к учителям). По воле правительства став опекуном над здешним домом, я вас отпускаю.

Лучше не надо.

Отпускать благоволите? Да прежде разочтемся...

А что тебе надобно?

Нет, милосливый господин, мой счетец зело не мал. За полгода за ученье, за обувь, что истаскал в три года, за простой, что сюда прибредешь, бывало, по-пустому, за...

Ненасытная душа! Кутейкин! За что это?

Не мешайтесь, сударыня, я вас прошу.

Да коль пошло на правду, чему ты выучил Митрофанушку?

Это его дело. Не мое.

(Кутейкину). Хорошо, хорошо. (Цыфиркину.) Тебе много ль заплатить?

Мне? Ничего.

Ему, батюшка, за один год дано десять рублей, а еще за год ни полушки не заплачено.

Так: на те десять рублей я износил сапогов в два года. Мы и квиты.

А за ученье?

Ничего.

Как ничего?

Не возьму ничего. Он ничего не перенял.

Да тем не меньше тебе заплатить надобно.

Не за что. Я государю служил с лишком двадцать лет. За службу деньги брал, по-пустому не бирал и не возьму.

Вот прямо добрый человек!
Стародум и Милон вынимают из кошельков деньги.

Тебе не стыдно, Кутейкин?

(потупя голову). Посрамихся, окаянный.

(Цыфиркину). Вот тебе, друг мой, за добрую душу.

Спасибо, ваше высокородие. Благодарен. Дарить меня ты волен. Сам, не заслужа, век не потребую.

(давая ему деньги). Вот еще тебе, друг мой!

За то, что ты не походишь на Кутейкина.

И! Ваше благородие. Я солдат.

(выбегая). С самою! Ото всего отступаюсь.

(Стародуму). Старофа слуха не остафте, фаше фысокоротие. Фосмите меня апять к сепе.

Да ты, Вральман, я чаю, отстал и от лошадей?

Ой, нет, мой патюшка! Шиучи с стешним хоспотам, касалось мне, што я фсе с лошатками.

(Стародуму). Карета ваша готова.

Прикашишь мне дофести сепя?

Поди садись на козлы.
Вральман отходит.

(к Правдину, держа руки Софьи и Милона). Ну, мой друг! Мы едем. Пожелай нам...

Всего счастья, на которое имеют право честные сердца.

(бросаясь обнимать сына). Один ты остался у меня, мой сердечный друг, Митрофанушка!

И ты! И ты меня бросаешь! А! неблагодарный! (Упала в обморок.)

(подбежав к ней). Боже мой! Она без памяти.

(Софье). Помоги ей, помоги.
Софья и Еремеевна помогают.

(Митрофану). Негодница! Тебе ли грубить матери? К тебе ее безумная любовь и довела ее всего больше до несчастья.

Ды она как будто неведомо...

Грубиян!

(Еремеевне). Что она теперь? Что?

(посмотрев пристально на г-жу Простакову и всплеснув руками). Очнется, мой батюшка, очнется.

(Митрофану). С тобой, дружок, знаю что делать. Пошел-ко служить...

(махнув рукою). По мне, куда велят.