Дедушка

Рассказ.

I.

Разговоры о даче начались еще зимой.

— Если получу к Пасхе награду, то и дача будет, — говорил Иван Петрович Лебедев своему семилетнему сыну Марку.

— А какая она будет? — спрашивал мальчик.

— А вот увидим, какая... Смотря по награде, Марк Иваныч.

Маленький Марк Иваныч целую зиму думал о том, какая у них будет дача, и ничего не мог придумать. Ему представлялось что-то необыкновенное, как в сказках. Лес, река, поля, цветы... Мальчик видел даже во сне будущую дачу; но каждый раз она была другая, что его огорчало до глубины души. Лебедевы жили на Лиговке, в пятом этаже, занимая маленькую квартиру в три комнаты, и целый мир для Марка Иваныча заключался в том, что открывалось из окон, выходивших на глубокий, как колодец, двор большого пятиэтажного дома. Таких пятиэтажных домов в Петербурге тысячи, и все они походят друг на друга, как и их жильцы. Лебедев служил где-то в конторе, получал очень небольшое жалованье, и переезд летом куда-нибудь на дачу являлся недоступной роскошью. Нынче решили ехать на дачу только потому, что Марк Иваныч заметно начал худеть, плохо ел и постоянно был чем-нибудь болен.

— И в кого только уродился наш Марк Иваныч? — удивлялся отец, — Я, слава Богу, кажется, здоров, мать тоже...

И мать, и отец были, действительно, очень здоровые люди. Ему было под сорок лет, ей — тридцать два, но они выглядели моложе своих лет, особенно Марья Петровна, пользовавшаяся цветущим здоровьем. Марк Иваныч родился тоже здоровым ребенком и таким оставался до трех лет, а тут и пошли всевозможные недомоганья и настоящие болезни. Особенно тяжело досталась скарлатина, после которой мальчик не мог долго ходить и чуть не оглох.

— Единственное средство поправить его — это деревня, — советовал знакомый доктор. Там он поправится... А если будет жить в Петербурге, хорошего ничего не будет.

Лебедевы и сами догадывались, что единственное лекарство для Марка Иваныча свежий воздух, но где же его взять... Уехать из Петербурга не позволяла служба, а жить на два дома не хватало средств.

— Не всем же в деревне жить, — роптала Марья Петровна. — Это только богатые люди могут... Другие дети растут и в Петербурге. Вон их сколько по скверам и на бульварах толчется.

— Вот в том-то и дело, что это другие... — говорил Иван Петрович. — Видно, у других-то и здоровье другое.

Судили, рядили, высчитывали и, наконец, решили ехать куда-нибудь на дачу. Награду Иван Петрович получил только на шестой неделе великого поста и сейчас же отправился по Варшавской железной дороге отыскивать дачу. Ему кто-то сказал о Коробьях, как о дешевом месте, и он нанял простую крестьянскую избу за тридцать пять рублей в лето. Описать радость Марка Иваныча было бы невозможно. Мальчик точно помешался и ни о чем другом думать и говорить не мог. Отец даже рассердился на него.

— Что это такое, в самом деле, Марк Иваныч?! Можно с ума сойти.

— Папочка, миленький, не сердись. Я больше не буду... А там река есть?

— Я уже тебе сто раз говорил, что речки нет, а есть озеро.

— А лес?

— Опять?! Я же тебе говорил, что там есть лес.

— А какой он?

— Какой лес бывает, — стоят деревья, ну, и вышел лес.

— А ягоды будут?

— Будут.

— И цветочки?

— И цветочки...

— Кто же их садил?

— Там, брат, не город. Сами цветочки растут... Еще и грибы будут.

А сколько было сборов, тех счастливых хлопот, которые и за работу не считаются. Марк Иваныч упаковал в отдельную корзину все свои вещи еще до Пасхи и поставил корзинку к себе под кроватку. Но весна была холодная и дождливая, и отъезд на дачу все откладывался день за днем. Марк Иваныч дошел до последней степени отчаяние и даже перестал спрашивать о дне отъезда.

Весь май простоял дождливый и холодный. Иван Петрович, наконец, заявил:

— Будет же когда-нибудь лето!.. Маша, выезжаем в пятницу...

Марк Иваныч не верил. О, много таких пятниц прошло... Он не верил даже тогда, когда рано утром приехал ломовой и начали нагружать разный домашний скарб. Он не верил, когда они ехали на Варшавский вокзал и даже когда сели в вагон. Мальчику казалось, что все это так, как говорят дети.

Поезд мчался. По сторонам мелькали сначала фабрики, потом поля, переселки, какие-то безыменные деревушки. До дачи, по расчетам отца, было около двух часов езды.

— Вот проедем Сиверскую станцию, — объяснял он в десятый раз... — Да... На Сиверской живут все богатые люди, которые платят за дачу по триста рублей в лето... Ну, а дальше наша дача будет.

Проехали Гатчину, проехали Сиверскую. Марк Иваныч убедился окончательно, что они никогда не приедут в свою дачу. Ведь поезда и станции только для богатых людей... Он видел этих богатых людей, разодетых, счастливых, видел таких же разодетых и счастливых детей и почувствовал себя таким маленьким и несчастным, как выпавший из гнезда цыпленок.

— А вот и наша платформа... — заявил Иван Петрович, выглядывая в окно вагона.

Марк Иваныч уныло молчал. Он слишком переволновался, чтобы что-нибудь чувствовать.

Платформа, у которой останавливался поезд, была маленькая, точно нарочно устроенная для бедных дачников. Около нее ждали дачников несколько жалких колымаг, каких Марк Иваныч еще не видал, — какие-то безобразные дроги, а на них какой-то безобразный ящик.

— Вот и мы дома, — говорил Иван Петрович, усаживая сына в колымагу. — Да, совсем дома.

II.

Деревушка Коробьи произвела такое впечатление на Марка Иваныча, что он первое мгновение онемел от восторга.

— Папа, папа, смотри... — шептал он отцу, точно боялся спугнуть радостное видение. — Смотри, настоящий лес, настоящее озеро, настоящие поля, настоящие избы...

Своя дача-изба довершила общий восторг. Да, настоящая деревенская изба, в один этаж, с настоящей рябиной в маленьком садике. Решительно ничего похожего на петербургский пятиэтажный каменный дом: вышел из комнаты на крылечко и сейчас же на улице. И все другие избы точно такие же.

— Да, брат, здесь тебе приволье, — повторял Лебедев, хлопая сына по плечу. — Вышел на крылечко, сейчас тебе улица.

Одной избой чудеса не кончились. Сейчас за ней шел небольшой дворик, где были устроены стойла для скота и навес для дров, в глубине стояла вторая изба, где жили хозяева, а за ней начинался огород, уходивший в поле. Ничего подобного Марк Иваныч не видел и всему удивлялся. Завязалось и первое знакомство: как только Лебедевы подъехали к своей даче, из ворот выскочила лохматая собачонка с хвостом закорючкой и принялась лаять и бросаться с таким неистовством, точно приехали разбойники.

— Арапко, цыц!.. — кричал на нее извозчик. — Вот глупая... Господа приехали, тебе же лучше.

Вышел хозяин дачи, старичок Павел Михайлыч, и прогнал собаку. Появление новых дачников привлекло внимание всей деревни, особенно деревенских ребят, которые облепили всю загородку садика, как стая воробьев.

— Вот тебе и товарищи, — весело говорил Лебедев, указывая на мальчуганов. — Видишь, какие все молодцы...

А молодцы улыбались во весь рот, толкали друг друга и кончили дракой, пока Павел Михайлыч не прогнал их. Марку Иванычу нравилось, что седой степенный старик и его называет тоже «барином».

— А вы, барин, того, не смотрите им в зубы, значит, ребятам. Настоящие озорники и вот как одолеют... А вы возьмите палочку да палочкой их и гоните, а то камешком запустите... Совсем озорной народ.

— Драться нехорошо, — ответил степенно Марк Иваныч.

— Зачем драться, а вы их все-таки и палочкой, и камешком.

Первый день целиком ушел на устройство нового помещения. Марья Петровна выбилась из сил, расставляя привезенные с собой вещи и выгадывая каждый уголок. В избе было всего две комнаты, а кухня была на лето прилажена в сенях, то есть устроена плита. Марья Петровна решила, что прислуги не будет брать и будет готовить все сама. Получалась большая экономия.

— Ничего, поживем лето и без кухарки, — говорила она, засучивая рукава кофты. — Даже с удовольствием можно поработать на свежем-то воздухе.

Марк Иваныч тоже старался принять участие в хлопотах матери; но она ему сказала:

— Ты только будешь мешать... Иди играй в садике, а то погуляй на улице.

Но Марк Иваныч не решился идти на прогулку один, потому что боялся бойких деревенских мальчишек; ему казалось, что только стоит ему выйти, как они сейчас же его прибьют. Он предпочитал стоять у садовой калитки и смотреть на улицу. Деревушка была небольшая, всего дворов в сорок, из которых до десяти сдавались под дачи. Напротив лебедевской дачи жили тоже дачники, и Марк Иваныч заметил качели, на которых качалась девочка его возраста. Наблюдать деревенскую жизнь ему мешали все те же ребятишки, которые подходили к нему по очереди и допрашивали:

— А отчего у тебя, питерский барин, такие тоненькие ручки и ножки?

Марк Иваныч никогда это не замечал и удивлялся, чему ребята смеются.

— И штанишки коротенькие...

— И шляпа грибом...

Матросский костюм Марка Иваныча подвергся самому жестокому посмеянию, так что Марк Иваныч обиделся и пошел жаловаться отцу.

— Папа, они смеются надо мной...

— Что же, и пусть посмеются, а ты не обращай на них внимания, — посоветовал отец. — Посмеются и перестанут.

По деревне пошли гулять только вечером, когда отец освободился. С отцом Марк Иваныч ничего не боялся и поглядывал на деревенских мальчишек довольно храбро, хотя они и показывали ему языки. Из деревни они прошли в поле, где зеленым ковром расстилалась рожь, овес и ячмень. Первая полевая ромашка и колокольчики привели Марка Иваныча в неистовый восторг.

— Папа, папа! Смотри, какие цветочки желтенькие!.. — кричал он, собирая одуванчики.

Потом они прошли к озеру, где на берегу валялись лодки.

— Как-нибудь поедем рыбу ловить, — говорил отец.

— Я, папа, боюсь... — признался Марк Иваныч.

— Чего же бояться?

— А вдруг, утонешь?.. Я боюсь воды.

— Ничего, привыкнешь. Вон, посмотри, как плывут на лодке какие-то дачники... Притом, у тебя и костюм матросский. Стыдно бояться...

Для первого раза Марк Иваныч ограничился тем, что набил себе карманы разными камешками, валявшимися на, берегу. Домой он вернулся с богатой добычей: на окне появился букет из полевых цветов, а на крыльце — целая коллекция разных камешков. Вечером Марк Иваныч поймал ДВУХ улиток и посадил в коробку. В первый раз в своей жизни он увидел прыгавшую по садовой дорожке лягушку и страшно перепугался.

— Да ты, брат, совсем трус... — журил его отец.

Первую ночь на даче Марк Иваныч спал плохо, просыпался, бредил и вскрикивал. За день было слишком много впечатлений, и душевное равновесие нарушилось. Кончилось тем, что Марк Иваныч начал превращаться в большую зеленую лягушку и на этом проснулся. Солнце уже давно поднялось. Отец ставил в садике самовар, а около него на траве сидела какая-то девочка лет семи с ребенком на руках.

— Ну, Марк Иваныч, помогай, — весело говорил отец, раздувая самовар. — Будем жить по-деревенски и будем делать все сами...

— А это чья девочка, папа? — удивился Марк Иваныч, рассматривая улыбавшуюся няньку.

— Это наша хозяйка, внучка Павла Михайлыча.

Девочка была хорошенькая, здоровенькая, с каким-то совсем круглым личиком. Она так весело смотрела на Марка Иваныча своими светлыми, карими глазами, а Марку Иванычу показалась такой смешной маленькая косичка, болтавшаяся у ней на спине, и голые, грязные ноги с толстыми икрами.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Глашей...

— А где ты вчера была?

Девчонка засмеялась и, закрыв лицо рукавом, ответила:

— Я боялась... В огороде с Мишуткой пряталась.

— Чего же ты боялась, глупая? — спросил ее Иван Петрович.

— Не знаю...

Марк Иваныч посмотрел на Глашу и тоже засмеялся.

— Папа, какая она смешная... Разве мы такие уж страшные, что можно нас бояться?

— Ты ее спроси хорошенько.

Но Глаша сама объяснила, указывая на Марка Иваныча.

— А он меня прибьет...

— За что? — недоумевал Марк Иваныч.

— А так... Мальчишки все дерутся.

Марку Иванычу почему-то понравилось, что есть на свете такой человек, который боится его, и ему сделалось окончательно весело.

III.

Дачная жизнь быстро определилась, всего в несколько дней. Все вставали рано, часов в семь, обедали в час, в восемь часов ужинали и в десять ложились спать. Вся жизнь проходила главным образом в садике, где под рябиной Иван Петрович устроил из досок столик. В дождь переходили на крылечко. Одним словом, все было отлично, за исключением того, что Ивану Петровичу через день приходилось ездить на службу, и он возвращался из города на дачу только вечером, усталый и недовольный.

— Нехорошо теперь в городе, Марк Иваныч, — объяснял он сыну. — Пыль, духота... Жаль смотреть на бедных ребятишек, которые толкутся по дворам и в скверах. Помнишь, как на нашем дворе?

Марку Иванычу делалось страшно при одной мысли о петербургском лете, и ему казалось, что осень еще так далеко-далеко, и что они, пожалуй, никогда не вернутся в город. Впереди было целых три месяца...

Лебедевы познакомились с другими дачниками, которые ездили на службу вместе с Иваном Петровичем. Народ был все небогатый, и почти все приехали на дачу для своих детей. Марк Иваныч тоже познакомился кое с кем из этих дачных детей, но близко не сошелся ни с кем: одни были слишком малы, с ними ему было скучно, а другие слишком велики, как гимназисты, и важничали. Он предпочитал общество своей Глаши.

Девочка была премилая и как-то особенно серьезно умела «играть». Материал для игры был под рукой: песок, камешки, щепочки, цветы и т. д. Мало-помалу в садике Лебедевых появились и другие «няньки», с трудом тащившие своих ребят. Марк Иваныч чувствовал себя в этом обществе отлично и научился многому, чего раньше не знал и не подозревал.

— Мама, ведь, нянькам очень тяжело таскать ребят, — объяснял он. — Я пробовал.

— Они привыкли...

— И все-таки тяжело, мама. Такие маленькие девочки и уже работают...

— Да, они не даром едят хлеб...

— А я даром?

— Будешь побольше, и ты будешь тоже работать.

Няньки рассматривали Марка Иваныча с особенным вниманием и тоже смеялись над его костюмом, который занимал их больше всего. Деревенские мальчишки, в свою очередь были обижены, что Марк Иваныч не хочет их знать и предпочитает общество девчонок. Какой-то сорванец в веселую минуту назвал его «дедушкой», и эта кличка мигом облетела все дачи. Ребята собрались со всей деревни и выкрикивали на все голоса:

— Дедушка... дедушка... дедушка!.. Как поживаешь, старичок Божий?.. Ступай-ка на печку и погрей свои кости.

Сначала Марк Иваныч сердился и даже плакал от злости, а потом привык. «Няньки» относились к нему с сожалением, как большие, и часто спрашивали:

— Дедушка, отчего у тебя такие тонкие ножки?

— А я был болен... Пожили бы сами в Петербурге, так и узнали бы, отчего у детей бывают тонкие ножки. Вам тут хорошо на свежем воздухе...

Впрочем, не все были такие здоровые, как Глаша. Из бедных семей девочки были такие худенькие и бледные.

Играя с «няньками», Марк Иваныч узнал много новых вещей, а именно, он в первый раз услышал, что в каждом доме есть свой домовой, который заплетал по ночам лошадиные гривы, что в лесу живет леший, в воде — водяной, что есть еще русалки, ведьмы и колдуны и т. д.

— Ведь их никто не видал? — спрашивал Марк Иваныч.

— Как не видал, дедушка? А кто тетку Матрену в третьем году загнал в болото? А он как захохочет на весь лес, как заплачет по-ребячьему... А кто ребят летом таскает за ноги в воду, когда они купаются в озере? Старуха Аксинья своими глазами видела, как из воды выставилась мохнатая рука с когтями...

Вообще, было страшно даже слушать, сколько всякой нечистой силы вокруг Коробьев и в самой деревне. Иван Петрович старался объяснить, что все это выдумки, но няньки рассказывали так убедительно, что нельзя было не верить. Конечно, есть и домовые, и лешие, и русалки...

Вместе с «няньками» Марк Иваныч часто уходил куда-нибудь в поле, откуда дети возвращались с целыми снопами чудных полевых цветов. Он теперь уже знал название всех хлебов, цветов и разных трав. Деревенские «няньки» все на свете знали и учили «дедушку а он, в свою очередь, прочитал им сказку про Конька-Горбунка, показывал книжки с картинками и разные игрушки.

Вообще, время шло очень весело, и Марк Иваныч поправлялся на глазах. У него появился аппетит, хороший, крепкий сон и живость. В первое время он с трудом бегал и задыхался на нескольких шагах, а теперь мог пробежать почти всю деревню. В саду появились палки, большие камни и, вообще, много предметов, назначение которых трудно было угадать.

— Это все нужно, мама, — объяснял Марк Иваныч с самым серьезным видом.

Недели через три у Марка Иваныча появился даже румянец, чего давно не было.

— Молодец, дедушка! — хвалил отец. — Ты, главное, ешь больше.

Заботиться о последнем не приходилось, потому что Марк Иваныч даже начал заниматься мародерством и тащил из кухни куски хлеба, которым делился с своими няньками. Марья Петровна делала вид, что ничего не замечает. Пусть себе ест на здоровье и кормит вечно голодных нянек.

Лебедевы, вообще, были довольны и не знали, как благодарить судьбу. Марк Иваныч на глазах делался другим человеком. Но тут случилось одно обстоятельство, которое огорчило их и поставило в тупик.

Иван Петрович уехал в город на службу, а Марк Иваныч с утра отправился с «няньками» в поле. Он прибегал только наскоро позавтракать, а главное, затем, чтобы захватить с собой хлеба и картошки.

— Смотри, не опаздывай к обеду... — говорила ему мать. — Папа приедет из города голодный.

В те дни, когда Иван Петрович уезжал в город, обед был позже, но Марк Иваныч сегодня явился гораздо раньше. По его взволнованному лицу Марья Петровна сразу поняла, что что-то случилось.

— Что с тобой? — спросила она.

— А ничего, — ответил Марк Иваныч с несвойственной ему грубостью и прибавил: — а я ее побил...

— Ты?!.. Кого?

— А Глашу...

Марья Петровна в первую минуту не поверила собственным ушам. Марк Иваныч — и вдруг прибил Глашу. Ей показалось, что она ослышалась и переспросила.

— Да, прибил, — повторил Марк Иваныч с вызывающим видом.

— За что же ты ее прибил?..

— Не знаю... Я ее и еще побью.

Получалось что-то дикое и ни с чем несообразное. Марья Петровна начала расспрашивать, как было дело, и оказалось еще непонятнее. Марк Иваныч играл с няньками в поле, и все было хорошо. А потом Глаша начала рассказывать, что боится светопреставления. Марк Иваныч начал доказывать, что никакого светопреставления не будет. Глаша говорила, что зимой в Коробьях ходила старушка-богомолка и рассказывала о светопреставлении, и что старушка все знает. Марку Иванычу почему-то показалось ужасно обидным, и он ударил Глашу.

— Ну, это плохое доказательство, — говорила мать. — Кулаками никого не убедишь... Значит, по-твоему, кто сильнее, тот и будет всегда прав?

Марк Иваныч сделал злое лицо и ответил:

— А если она девчонка?

Когда приехал Иван Петрович и узнал о случившемся, он только покачал головой и сказал:

— Ах, дедушка, дедушка, как стыдно... Что это с тобой сделалось?

IV.

Дальнейшее поведение «дедушки» сделалось просто возмутительным. «Няньки» из лебедевского садика были окончательно изгнаны, а их места заняли мальчишки. Последнее приводило Марью Петровну в отчаяние, потому что садик сделался неузнаваемым: цветы были вырваны, у рябины обламывались ветви, дорожки изрыты какими-то ямами и т. д., и т. д.

— Дедушка, что с тобой сделалось! — удивлялся Иван Петрович.

Дальнейшие события следовали в таком порядке: выбитое, в окне стекло, два раза подбитый глаз, повешенный за хвост на рябину котенок, жалоба соседки, что у ее курицы сломана молодым барином нога, и, наконец, сам дедушка, вытащенный из воды.

— Ну, это, брат, того... — возмутился Иван Петрович. — Да, знаешь; всему есть границы... Вообще, нельзя таким образом вести себя.

Марк Иваныч, что возмущало Марью Петровну больше всего, даже не оправдывался, а выслушивал нравоучение с таким видом, точно он сделался глухонемым.

— Надо принять меры, — решил Иван Петрович. — Так дальше нельзя... Ты слышишь, Марк Иваныч? Так нельзя...

Марк Иваныч угрюмо молчал. Иван Петрович рассердился и, погрозив пальцем, прибавил:

— Ты у меня смотри, дедушка...

К ужасу Марьи Петровны, эта угроза вызвала на лице Марка Иваныча улыбку.

— Я больше не дедушка, папа...

К концу лета Марк Иваныч как-то совсем одичал, и Марья Петровна решительно не знала, что с ним делать.

— Это растет какой-то сорванец, — жаловалась она мужу.

— Ничего, пройдет, — успокаивал Иван Петрович жену. — Это бывает...

Нянька Глаша больше не показывалась в лебедевском садике. Марья Петровна заставила сына извиниться перед ней, но девочка отрицательно качала головой и говорила:

— Нет, это не дедушка... Наш дедушка был не такой.

Когда уезжали с дачи, обиженная девочка не пришла даже проститься, а спряталась в сарае и плакала. Был дедушка, и не стало дедушки...

На другое лето Лебедевы опять приехали в Коробьи. Марк Иваныч опять был такой бледный, вялый и трусливый. Глаша бежала по улице и сообщала своим подругам-нянькам:

— Дедушка приехал... Наш прежний дедушка!..