Исповедь

Рассказ.

I.

— Ну, Иван Дурак, садись, — говорил золотопромышленник Голохватов, выходя в дорожной дохе на крыльцо.

Иван Дурак, худенький старичок в худенькой шубейке, как-то смешно заморгал глазами и весь съежился. Ему нужно было ехать, только в противоположную сторону.

— Семен Авдеич, я того…— виновато забормотал он. — Мне совершенно наоборот…

— И очень даже глупо. А впрочем, как знаешь… Домой вернемся близко полночи, а там я тебя отправил бы на своих лошадях. Понимаешь? А какими пельменями нас накормит Марфа Андреевна… Пальчики оближешь. Мне-то одному скучненько будет ехать…

— Шуба-то у меня, Семен Авдеич…

— Э, пустяки! Ты посмотри, какой возок-то: только архирею ездить.

Иван Дурак задумался. С одной стороны ему хотелось ехать домой — всего-то пять верст до станицы, а с другой — как обидеть Семена Авдеича, от которого зависело все. Да… Вдруг, Семен Авдеич обидится и не даст обещанных денег. Вспомнился Ивану Дураку собственный домишко в станице Расстанной, семья, ожидавшая его с нетерпением — нечего делать, приходится ехать.

— Поеду, Семен Авдеич…— согласился наконец старик. — Не по пути, а делать нечего. Хочу вам удовольствие сделать…

— Давно бы так-то, — ворчал Голохватов, хозяйским глазом оглядывая пару лошадей, экипаж и сидевшего на облучке кучера-киргиза. — А то как козьи рога: ни из кузова, ни в кузов. Что касается тепла, так не беспокойся…

Когда они уселись в возок, Иван Дурак оказался притиснутым в угол, — толст был Семен Авдеич и занял полвозка.

— Тесновато…— бормотал Иван Дурак.

— Теплее будет, глупый человек…

На крыльцо вышли провожать уезжавших жена Голохватова, еще совсем молодая женщина, старичек, главный приказчик по промыслам, а в окошках мелькали детские личики.

— Трогай, Абдулка…

Киргиз взмахнул обеими руками, дернул возжи, и возок полетел.

Степные пространства Оренбургской губернии, где раскиданы золотые промысла, зимой представляют унылую картину. Насколько хватает глаз — все мертво. Белая равнина нагоняет тоску. Редкие селения совсем занесены снегом, а проселочные дороги постоянно портятся вьюгами и буранами. Впрочем, привычные люди находят красоту даже в этом безнадежном и мертвом просторе, что и наши путешественники.

— Эх, лучше бы кашевую было заложить, — несколько раз повторял Голохватов, чувствуя, что начинает задыхаться в возке.

— Потерпите, Семен Авдеич…— робко уговаривал Иван Дурак. — Всего-то часика три. И при этом пельмени у Марфы Андреевны… водочка, закусочка разная… да-с.

Иван Дурак на промыслах играл роль благородного нищего. Каких-нибудь пятнадцать лет назад он был очень богат и пользовался общим почетом. Но судьба переменчива: в золотом деле быстро богатеют, а еще быстрее разоряются. Так было и с ним. Бедность обступала все сильнее, пока дело не кончилось уже формальной нищетой, и бывший богач Иван Никитич Легашов превратился в жалкого приживальца, существовавшего подачками богатых золотопромышленников. Горько доставались эти подачки, и Иван Дурак служил чем-то в роде приискового шута. А тут еще установилась обидная кличка: Иван Дурак. Впрочем, старик привык к издевательствам и собственному шутовству, как мирятся с своим положением все потерянные люди. Вот и сейчас, он сидит в возке и думает, какой негодяй вот этот Голохватов и с каким удовольствием срамит его не только в своей компании, а даже при приказчиках и прислуге.

Возок катится как по маслу, Абдулка покрикивает на лошадей, Голохватов похрапывает, а Иван Дурак прижался в уголок и с закрытыми глазами повторяет свое прошлое. Да, как жизнь сложилась… Думал ли он когда-нибудь, что доживет до теперешнего позора? А вот привел Господь… Конечно, сам виноват, да помогли добрые люди. Мысленно старик проходил весь свой жизненный путь, делая остановки на тех местах, которые его погубили. Эх, вот тут-то нужно было так сделать, а тут совсем иначе… Все было бы по другому.

Сколько времени они проехали — Иван Дурак не мог сообразить, потому что задремал. Его разбудила остановка.

— Что, Абдулка, случилось?..

Абдулка подошел к дверце возка и равнодушно проговорил:

— А шайтан играет…

— Что-о?.. Буран?

И Голохватов и Иван Дурак сразу очувствовались. Степь уже имела совсем другой вид. Чувствовался резкий холод. Снег перестал идти. Но вся равнина точно вздрагивала, когда налетали порывы ветра. По белой поляне струйками пробегал сухой снег.

— Ты что-нибудь врешь! — рассердился Голохватов, выглядывая из возка на мутное небо.

— Шайтан…— спокойно уверял киргиз. — Большой шайтан…

Для большей убедительности Абдулка припал ухом к земле и еще раз сказал:

— У-у! большой шайтан…

Точно в подтверждение этих слов рванул сильный порыв ветра, и вся степь точно застонала. Что-то грозное и зловещее висело в самом воздухе. Темнота сгущалась. Откуда-то сыпался мелкий сухой снег, резавший лицо, как толченое стекло.

— Дда, история…— проговорил Иван Дурак, напрасно кутаясь в свою худенькую шубенку. — Этак и замерзнуть можно…

— Тьфу, ты…— обругался Голохватов. — Абдулка, разбойник, да, ведь, мы с дороги сбились!..

— Какой дорога… Дорога давно кунчал…

Это открытие окончательно убило путников. Без дороги в буран совсем пропасть… Голохватов обошел кругом возок, глубоко засевший в снегу, посмотрел на лошадей, выбившихся из сил и даже не мог ругаться. Куда ехать? где дорога?.. А тут еще сгущается ночь, и ни одной звезды не видно.

— Что-то мы будем делать? — повторил Голохватов, не обращаясь в частности ни к кому.

— Надо ехать…— робко ответил Иван Дурак.

Глупее этого ничего нельзя было придумать, и Голохватов как-то зарычал от ярости.

— Ты — дурак!?!.. ехать? К чорту ехать… Абдулка, я тебя убью, как собаку, и отвечать не буду. Я… я…

Это неистовство было прервано жалобным воем маленькой собачонки, которую раньше никто не замечал. Она все время бежала за возком, а теперь присела в сторонку, подняла голову и жалобно вытягивала одну ногу.

— Ах, чтоб тебя!.. — накинулся Голохватов на нее.

— Не троньте песика, Семен Авдеич…— вступился Иван Дурак. — Может, вместе придется всем замерзать…

Голохватов вдруг присмирел. Он по колена в снегу подошел к лошадям, потрепал их по шеям и еще раз убедился, что они выбились из сил. Ведь единственное спасение было только в них… И лошади были хорошие, а тут ни взад, ни вперед.

Все-таки, нужно было что-нибудь делать. Это была отчаянная попытка и все молча принялись за дело. Прежде всего нужно было отоптать около возка сгрудившийся снег, чтобы лошади могли его сдвинуть с места. Нечего было и думать о том, чтобы ехать в возке. Выбрав направление, Голохватов пустил киргиза вперед, а сам повел лошадей под узцы. Это печальное шествие замыкал Иван Дурак, с трудом шагавший по колена в снегу. Ветер так и рвал. Трудно было дышать. Слепило глаза. Страшный холод точно сковывал каждое движение. Иван Дурак скоро выбился из сил, сел в отчаянии на снег и крикнул:

— Семен Авдеич, я больше не могу… Силушки моей нет.

К старику подошла собаченка и тоже села рядом с ним.

II.

Ветер унес слова Ивана Дурака. Возок пропал в кружившейся мгле. Старик сидел на снегу и чувствовал, как немеет его старческое слабое тело.

— Господи, помилуй…— молился он вслух.

Но Голохватов во время вспомнил про него и вернулся.

— Иван Никитич, голубчик, что ты делаешь?..

— Умираю, Семен Авдеич, — покорно ответил Иван Дурак. — Ты — молодой, тебе жить еще нужно, а меня оставь здесь… Не хочу я вас связывать.

Голохватов сильной рукой поднял его и потащил к возку.

— Умирать так вместе…— шептал он, задыхаясь от волнения.

Возок стоял неподвижно… Абдулка сидел в снегу на корточках. Голохватов толкнул Ивана Дурака в возок, по пути дал затрещину фаталисту-степняку и пошел к лошадям. Окончательно выбившийся из сил коренник лежал в снегу — снег был настолько глубок, что лошадь не доставала ногами твердой земли и тонула в этом снегу, как тонут в воде. Голохватов присел к лошадиной голове, распахнул шубу и чиркнул спичку. При слабом, колеблющемся свете на него посмотрели немые лошадиные глаза и он понял, что все кончено. Да, все… Они были похоронены в снегу.

— Абдулка, дьявол, распрягай лошадей!

Киргиз повиновался по привычке и окоченевшими руками отстегнул пристяжку, развязал супонь у хомута, снял дугу, отвожжал.

— Кунчал ашата… — апатично проговорил он.

— А может быть, лошади как-нибудь добредут домой?

— Кунчал…

Распряженные лошади поднялись на ноги и Голохватов хотел отогнать их от возка, чтобы они по инстинкту шли домой и принесли печальную весть. Но умные животные вернулись к возку и встали с подветренной стороны. Голохватова охватила какая-то смертная жалость. Да, они желали замерзать вместе… Киргиз по-прежнему сидел на корточках и ничего не предпринимал. На время он совсем исчезал в снежном вихре. В двух шагах ничего нельзя было рассмотреть. Голохватов вдруг почувствовал смертельную усталость. Больно было сделать малейшее движение. Ноги начинали неметь.

Он пошел в возок, где сидел Иван Дурак и молился вслух. В каких-нибудь четверть часа возок на половину замело снегом.

— Иван Никитич…

— Я…

— Что мы будем делать с Абдулкой? Ведь он закоченеет в снегу… Шубенка у него плохая, а ветер так и режет. Эй, Абдулка, иди к нам… Троим будет теплее.

Иван Дурак молчал. Возок был тесен для троих. Абдулка не хотел было садиться в возок, но Голохватов затащил его силой.

— Иди, каналья… Ведь околеешь в снегу.

— У-у! большой шайтан гуляет…— с прежним равнодушием отвечал киргиз косневшим от холода языком.

Это переселение вызвало протест оставшейся «на улице» собаченки, — она жалобно завизжала, точно жаловалась на людскую несправедливость. В возке было совершенно темно. Когда ветер на мгновение стих, слышно было, как топтались лошади у самого возка и терлись головами о его стенку, напрасно ища защиты. Голохватову особенно было жаль собаки. А что, если ее пустить в возок? От собаки теплее будет.

— Нет, уж это невозможно…— заспорил Иван Дурак. — И то проклятый киргиз мне все ноги отдавил. От пса дух пойдет…

Они сидели долго молча. Время от времени Голохватов чиркал спичку и выглядывал в маленькое окошечко, сделанное в дверях возка. Снег уже был вровень с этим окошечком. На этот колеблющийся свет каждый раз подбегала собачонка, тыкалась носом в стекло и жалобно взвизгивала.

— Мне душно, Семен Авдеич…— заявлял Иван Дурак, когда они просидели в возке час. — Голову обносит…

— Послушай, Иван Никитич, не гнать же нам Абдулку на верную смерть… В нем, ведь, тоже душа.

— Ну, тогда я выйду… Лучше замерзнуть, чем задохнуться.

Вопрос об Абдулке обострился. Действительно, в возке нечем было дышать. Снег законопатил все отверстия. В критический момент, когда Иван Дурак хотел уже выходить из возка, киргиз заявил, что он сам выйдет.

— Кунчал башка в снегу…— заявил он. — Ты оставай, Абдул лезай…

Это был ужасный момент. Кому-нибудь из троих приходилось замерзать первому. Дверку возка едва отодвинули, и Абдулка должен был лезть кверху, точно в трубу. Его встретила радостным визгом собаченка, не хотевшая замерзать одна.

Темно в возке, как в могиле. Слышно только, как воет буран: точно по небу неслась стая громадных птиц. И небо, и земля слились в вихре, который поднимался от движения их могучих крыльев.

Голохватов сидел молча и все думал о несчастном киргизе, который замерзал вот тут, около стенки возка. Господи, что же это такое?

Иван Дурак уже примирился с мыслью о смерти и тихо молился про себя. Потом он весь вздрогнул: послышались какие-то детские всхлипывания.

— Семен Авдеич, голубчик, не нужно малодушествовать…

Всхлипывания перешли в рыдания.

— Семен Авдеич, отчаяние — грех…

— Да я… я не смерти боюсь… Ах, тяжело… с грехами тяжело помирать… Иван Никитич, голубчик… я тебя обижал… да, обижал… прости…

— Бог тебя простит, Семен Авдеич… И ты меня прости.

— Бог простит…

Темно. Тихо в возке, а там наверху со свистом гуляет страшный буран. Иногда кажется, что в воздухе щелкают зубами тысячи голодных пастей.

Рыдания прекратились. Голохватов пришел в себя и заговорил уже спокойно:

— Иван Никитич, ты — старик… Исповедай меня…

— Как же я тебя буду исповедовать, Семен Авдеич? Ведь я не поп…

— По нужде все можно, а ты знаешь церковный чин… Не хочу помирать с грехами… Молод я, много грехов…

Иван Дурак откашлялся и торжественно начал чин исповедания: «Боже, очисти мя, грешного и помилуй мя… Господи, прости мя!» Потом он проговорил:

— Сними шапку, раб Божий Семен…

Голохватов повиновался. На его молодую голову легла старческая холодевшая рука, а старческий голос читал молитву:

— Господи, Боже спасения нашего, помиловавший нас щедротами Твоими, многомилостиве, преклонявы небеса, сшед ко спасению рода человеческого, не хотяй смерти грешникам, но обращения в живот и ко спасению… Ты, Владыко Господи, молящемуся рабу Твоему Семену подаждь ему совершенное покаяние… Един сведый тайная и прощаяй грехи, и очищаяй беззаконния, отпусти ему вся прегрешения, вольные и невольные, и сотвори его общника ко спасению и сочетай его к святе Твоей Церкви. Яко Твоя есть держава и Твое есть царство, и сила, и слава, с Отцем и Сыном и святым Духом. Аминь…

Голохватов тихо плакал.

— Господи Боже наш, иже пророком Твоим Нафаном покаявшуся Давиду прощение даровав… и Манассиино покаяние, и молитву приим… Ты ныне раба Твоего Семена, кающегося во гресех своих, приими обычным Ты человеколюбием… Ты бо еси, Господи, иже седмьдесять седмерицею отпущати повелев впадающим в грех, понеже тако Твое величество, тако и милость Твоя… Ты-бо еси Бог кающихся, каяся о злобах и неправдах на них… Теперь читай, раб Божий Семен, «Верую».

Когда Голохватов прочитал, началась настоящая исповедь.

— Раб божий Семен, не мне говоришь, а самому Богу…

Почти на каждый вопрос каявшийся отвечал:

— Грешен…

— Не припомнишь ли, раб божий Семен, каких-нибудь особенных грехов?

— Весь грешен, Иван Никитич… Места живого нет. Завидовал, кто сильнее был меня, обижал, кто слабее… и все мне было мало… Все хотел нахватать больше, а под старость покаяться… А вот Бог и не допустил… Как-то теперь останется моя тетушка Катерина Степановна с малыми детушками… И ее обманывал, а деток не соблюдал, потому что и своей души не соблюдал… Жадность была ко всякому греху…

— Бог тебя простит, раб божий Семен…

— Сирот не жалел… отнял наследство у двух племянниц и их же теснил за свою неправду… Обманывал в степи малоумных киргизишек, а они мерли от голоду и холоду по моему зверству…

— Бог тебя простит, раб божий Семен…

Исповедь кончилась. Голохватов чувствовал, как его долит смертный сон… А наверху по-прежнему бушевала снежная буря. Но Голохватову казалось, что это была не буря, а поднялись все его грехи, все его зверство, вся его неправда… Земля стонала, а сквозь эти стоны доносились точно из под земли невинные детские голоса.

Бог тебя простит, грешный раб Божий Семен…

———

Буран продолжался три дня, а потом возок нашли в снежном сугробе. Замерзли все вместе — и люди, и животные, как жили вместе.