Конец войне

Рассказ.

I.

Максим Ильич с большим трудом поднимался по лестнице в пятый этаж и должен был отдыхать на каждой площадке, чтобы перевести дух. Отдыхая на первой площадке, старик долго растирал себе правый бок и думал вслух:

— Это меня контузили в сорок восьмом году, когда мы воевали с Венгрией.

На второй площадке он растирал левую ногу и говорил:

— А эту ногу мне прострелили на четвертом бастионе под Севастополем...

На третьей площадке:

— Это кавказская лихорадка сказывается... Получил оную при замирении Шамиля.

Если бы было еще десять площадок, у старика нашлось бы по болезни на каждую.

— И все-таки жив, — говорил он, улыбаясь и вытирая лицо платком. — Нет, ты попробуй, повоюй, как воевал Максим Ильич... Хе-хе!.. Ничего бы от тебя не осталось, а я вот жив... На восьмой десяток перевалило, а майор жив.

Максим Ильич любил иногда говорить о себе в третьем лице и тогда называл себя майором.

«Эге, нынче и чина такого не стало, потому что и людей таких нет, которые могли бы дослужиться до майора...»

По своей наружности Максим Ильич совсем уже не походил на военного, — низенький, толстый, седенький старичок с самым добродушным лицом.

На верхней площадке лестницы его всегда встречал денщик Влас, такой же старик, только высокий и худой.

— Здравия желаю! — по-военному поздоровался Влас, отдавая честь.

— Ну, что, как дела?

— По роте все спокойно, вашескобродие!.. Его сиятельство, светлейший князь Италийский, граф Рымникский и герой, Александр Васильевич Суворов изволили опочить первыми, ровно в восемь часов, как им полагается по уставу. Их французское императорское величество Наполеон I, немецкий светлейший князь Бисмарк, аглицкий герцог Агафон изволили опочить по уставу ровно в девять часов.

Влас докладывал по-солдатски, вытянувшись во фрунт, а Максим Ильич слушал его, немного склонив голову на бок.

— Герцог Веллингтон, а не Агафон, — поправил Максим Ильич строго. — Сколько раз тебе сказано...

— Точно так, вашескобродие. Вся рота спит...

В столовой сидела дама лет тридцати. Ея красивое лицо точно было подернуто тенью, а глаза смотрели строго и печально. Когда Максим Ильич вошел в столовую, она тревожно спросила его:

— А я уж начала беспокоиться за вас, дядя... И дети весь вечер спрашивали про вас.

— Вот ты всегда так, Наташа... — ворчал старик, напрасно стараясь принять суровый вид. — Ведь, я не иголка, не потеряюсь!.. Терпеть не могу, когда обо мне беспокоятся. Из-за этого вашего бабьего беспокойства и не женился... Вот у тебя самовар на столе, это отлично. Люблю горяченького хлебнуть...

— Три раза этот самый самовар, ждамши вас, разогревал, — докладывал Влас.

Самовар с чайным прибором занимал отдельный столик, а на обеденном столе была разложена бесконечная женская работа. Тут была и разорванная в плече матросская курточка светлейшего князя Суворова, две рубашки герцога Веллингтона и разные принадлежности туалета князя Бисмарка и императора Наполеона. Особенно пострадал сегодня императорский костюм. Четыре сына Натальи Филипповны, по желанию дяди Максима Ильича, носили дома имена исторических военных героев: старший мальчик Павел назывался Наполеоном, второй, Борис, — Бисмарком, третий, Василий, — Веллингтоном и самый младший, Сергей, — Суворовым. Старшему было девять лет, а младшему всего четыре. Наталье Филипповне не нравилась эта маленькая домашняя комедия, но она не хотела огорчать старика-дядю и покорялась. Старик так любил маленьких героев и так много для них делал...

— Сегодня у нас еще прибавился один герой, т.-е. героиня, — рассказывала Наталья Филипповна, когда Максим Ильич принялся за свой чай. — Захожу давеча в детскую и вижу: моя Анюта стоит посредине комнаты и размахивает палкой от гимнастики... Лицо сделала злое, глаза тоже злые... «Что такое?» Оказывается, что ее произвели в Жанну Д’Арк, и в качестве французской героини она подняла войну с Веллингтоном... Это, наконец, дядя, как-то неудобно. Слишком уж много героев, и наша квартира превращается в какой-то военный лагерь. А девочку мне просто жаль... Ей, ведь, всего шесть лет. Кончилось тем, что у девочки разболелась голова, и сейчас она бредит во сне...

— Ничего, пройдет, Наташа! А в сущности: отлично... Не все мужчинам быть героями. Эге, не прежние времена... Нынче всякий может быть героем... Вон у буров десятилетние мальчики сражаются.

— Ведь это ужасно, дядя, а вы говорите так просто об этом ужасе...

— Нельзя, матушка: на то война.

— Ах, как я ненавижу эту проклятую войну!.. — как-то застонала Наталья Филипповна, — Боже мой, ведь когда-нибудь кончится же этот ужас?..

— Гм... да... А как же иначе защищать отечество?

— Да ведь это только так говорится... Из-за чего англичане подняли войну с бурами? Какое отечество они защищали?

— Англичане — разбойники, это ты верно говоришь, а буры должны были защищать свое отечество. Вот тебе война и готова...

— А не лучше ли было бы англичанам не начинать этой бессовестной и несправедливой войны? Война буров еще не успела кончиться, а там уже новая война с Китаем... И это в конце просвещенного девятнадцатого века, когда все говорят и хлопочут, главным образом, о мире. Когда я раздумаюсь об этом, мне начинает казаться, что я схожу с ума... А тут родные дети играют в войну...

— Прибавь, что отец этих детей и твой муж тоже на войне, и дети, в свою очередь, должны будут в свое время отбывать воинскую повинность.

Из-за войны у дяди с племянницей частенько происходили довольно крупные размолвки. Добродушный Максим Ильич начинал краснеть, горячился и кончал тем, что вызывал Власа и спрашивал:

— А как по-твоему, Влас, относительно войны?

— Дело обыкновенное, вашескобродие, никак даже невозможно без войны, — без заминки отвечал Влас. — Даже весьма просто... Тут, например, турок, али там англичанка, ну, я, значит, тово... одним словом, отечество... Под венгерца ходил, Шамиля замирял, турку колотил, когда состоял сербским добровольцем, и сейчас же вполне могу соответствовать, ежели тово...

Наталья Филипповна вставала и уходила из комнаты, оставляя героев.

— Не любит... — шепотом говорил Максим Ильич, подмигивая.

— Известное дело, где же по ихней женской части понять это самое дело... Взять того же венгерца: он в меня палит, я в него палю... Турок, пожалуй, еще почище будет... Как же можно без войны, вашескобродие!..

II.

Допивая свой чай, Максим Ильич внимательно наблюдал племянницу, торопливо зашивавшую одну прореху за другой. Он что-то бормотал себе под нос, как старый тетерев, покачивал головой и, наконец, проговорил:

— Наташа, ты опять начиталась газет? Уж сколько раз говорил тебе: „Не читай этих несносных газет, не расстраивай напрасно себя!..“ Все газетчики врут, хоть спроси Власа...

— Я и без газет все понимаю, дядя...

Отодвинув работу в сторону, Наталья Филипповна заговорила другим голосом:

— Конечно, я день и ночь думаю о своем муже... Это понятно. Сколько раз я видела его во сне мертвым... Но, ведь, личное горе — капля в море страданий, какие доставляет война. И не сосчитать, сколько сейчас женщин плачут о своих мужьях, братьях и сыновьях, Нашему женскому горю нет меры... Как плакали гречанки, когда их герои завоевывали Трою! А римлянки, египтянки, еврейки?!. Нашими женскими слезами можно налить бы целые моря... Ведь, страшно подумать, дядя!.. И я плачу, и после меня бедные женщины будут плакать.. Неужели этому не будет конца?

— Ну, вот, вот... Я так и знал: начитаешься газет, и пойдешь, и пойдешь.

— Газеты тут ни в чем не виноваты, дядя.

Максим Ильич вдруг рассердился, пожелал племяннице покойной ночи и ушел в свою комнату, где его уже дожидался Влас.

— Не любит... — шепнул Максим Ильич, подмигивая в сторону столовой.

Влас, оглянувшись на дверь, в свою очередь, шепотом сообщил:

— А давеча, вашескобродие, такая баталия у нас вышла... Аннушка наша как возьмет палочку, да палочкой братцев: тюк! Кого по головке, кого по ручке, кого по спинке...

Старик удушливо хихикнул, закашлялся и махнул рукой.

— Слышал, слышал! — с улыбкою ответил Максим Ильич.

— Можно сказать, Аннушка наша всех принцев распатронила вполне, а Наполеону чуть глаз не вышибла... Князь Бисмарк под диван залез, светлейший Суворов благим матом кричит; ну, и сейчас барыня — пых в комнату. Обыкновенно, пошла разборка, и сейчас резолюция... Аннушка, ребячьим делом, в слезы и прощения просила у всех.

— Ну, это она уж напрасно, — заметил Максим Ильич. — Быль молодцу не укор... Нынче, брат, и бабы вот как воюют на настоящей войне.

— Невозможно это самое дело, вашескобродие...

— И даже очень просто: возьмут ружьецо да, как наша Аннушка, тюк!..

Комната Максима Ильича выходила тремя окнами куда-то во двор. Вся ее обстановка заключалась из походной железной кровати, небольшого письменного столика, турецкого дивана и нескольких стульев. На стенах развешены были портреты разных генералов и виды знаменитых сражений. Старый майор по этим портретам и сражениям точно повторял всю свою жизнь и заставлял Власа рассказывать о том, что нарисовано.

— Прежде, брат, дело было лучше, — говорил старый майор со вздохом. — Дрались в рукопашную... Сейчас, например, в штыки... Хе-хе!.. А нынче за три версты тебя пулькой убьют, а ты и неприятеля-то в глаза не видал, какой он есть. Ни страху, ни радости... Скоро, сказывают, и ружей не будет, а просто поднимемся мы с тобой на воздушном шаре и начнем посыпать неприятеля каким-нибудь ядовитым порошком.

— В том роде, как тараканов или клопов, вашескобродие?

— Вот, вот...

— Неужто и дыму не будет?

— Огня не будет, а относительно дыма не умею сказать...

— Сейчас, сказывают, есть какой-то бездымный порох, вашескобродие, так никакого фасону: пых! и ни огня, ни дыму, ни гулу... Это беспременно француз придумал, а, может быть, и немец. Вот с немцем мне не привел Господь повоевать, — и француза бил, и турку, и англичанку, и черкеса, и венгерца, а немца не случалось.

Майор страдал бессонницей, и старики долго разговаривали по вечерам, главным образом, конечно, о войне. Майор лежит с длинной трубкой на своем турецком диване, а Влас стоит перед ним, заложив руки за спину, и оба не замечают, как летит время. Потом майор посмотрит на часы и непременно удивится.

— Неужели уж два часа ночи? Ах, как время-то идет...

И нынче было, как всегда. Майор надел свой старый, с протертыми локтями халат из термаламы, взял трубку, лег на диван и что-то хотел спросить Власа, но забыл. В последнее время это с ним случалось, и старик пресмешно сердился на самого себя.

— Влас, ты не знаешь, о чем я тебя хотел спросить?

— Не могу знать, вашескобродие...

— Ах, какой ты беспамятный!..

Максим Ильич рассердился на Власа.

Совсем выжил из ума старик, а какой был лихой фельдфебель в сорок восьмом году. Можно ли так бессовестно стариться...

— Да, так наша Анюта отличилась? — проговорил наконец майор, чтобы сказать что-нибудь.

— Сначала, действительно, все шло на отличку, а потом они изволили много плакать, потому, как мамаша поставила их в уголок и разные слова обидные говорила...

Максим Ильич задавал вопросы и не слушал ответов, напрасно стараясь припомнить, что он хотел спросить или сказать...

— Да, так, Влас, того... гм...

— Смешно, вашескобродие, эти самые турки дерутся... Так и лезут, как оглашенные. А сам не понимает, куда лезет...

— Постой! — перебил Максим Ильич. — Вспомнил!.. Беги в переднюю, там в кармане шинели есть коробочка...

— Слушаю-с...

Через минуту Влас вернулся с коробочкой в руках.

— Она самая... — говорил Максим Ильич, развертывая коробочку и высыпая на стол раскрашенные оловянные фигурки китайских солдат.

— Кто же это будет? — спрашивал Влас, заглядывая через плечо.

— Солдаты, т.-е. китайские солдаты...

Влас только поднял брови. Какие же это солдаты: в каких-то смешных юбочках и в кофтах да еще с косами, как рисуют на вывесках чайных магазинов.

— Настоящие, братец, солдаты, — объяснял Максим Ильич, расставляя фигурки на своем письменном столе.

— Это, значит, которые сейчас воюют?

— Они самые...

Влас зажал рот корявой рукой и фыркнул: вот так армия, нечего сказать...

— Чему ты смеешься, глупый? — начал сердиться Максим Ильич.

— Да как же, вашескобродие... Тоже совестно настоящему солдату по юбке стрелять, как будто в бабу или в курицу.

— Не беспокойся, вот эти самые китайцы уже теперь недурно воюют, а потом и совсем выучатся... Народ, в сущности, очень хороший, и мне даже жаль их.

— Из-за чего же, вашескобродие, напримерно, этот самый китаец забунтовал?

— Ну, это, брат, я и сам не понимаю... Ничего не разберешь.

Старики долго расставляли по столу оловянных китайских солдатиков и совершенно увлеклись этим скромным занятием, как дети игрой.

— Тоже вот, этот в красной кофте, который саблей вон как машет, — удивлялся Влас, — вон тот из пушки палит... — А эти двое уж лежат, значит, кончили их сердечных. Хоть и китаец, а все же в ем душа полагается, вашескобродие?

— Конечно, есть и душа...

Влас почесал в затылке и проговорил в раздумье:

— А ведь, вашескобродие, жаль живого-то человека, ежели это самое дело разобрать...

III.

Наталья Филипповна по вечерам тоже долго не ложилась спать. Она что-нибудь читала или писала письма, как сегодня. В доме все тихо-тихо, дети давно спят, только из комнаты Максима Ильича слышимся сдержанный говор. Сегодня Анюта просыпалась несколько раз и звала мать.

— Что тебе, детка? — спрашивала Наталья Филипповна.

Маленькая девочка терла глазки кулачком, сладко зевала и спрашивала одно и то же:

— Ведь папа скоро приедет?

— Скоро, детка...

— Папа на войне?

— Да... Ложись и спи.

— Ах, мама, как я хотела бы увидеть папу во сне.

— Спи, спи...

Девочка покорно укладывалась в своей кроватке и сейчас же засыпала счастливым детским сном.

Рядом с комнатой Натальи Филипповны помещалась детская, где спали сейчас будущие герои, а по другую сторону — большая классная комната. Наталья Филипповна из своей комнаты слышала все, что делалось в доме, и даже просыпалась по ночам, когда дядя начинал храпеть.

— Это у меня после венгерской кампании дурная привычка осталась, — оправдывался старик. — Как лягу, т.-е. как засну, и сейчас храп.

Наталья Филипповна долго не ложилась сегодня спать, потому что писала длинное, длинное письмо мужу. Она жаловалась на дядю, который покупает детям оловянных солдатиков и приучает их играть в войну. Особенно она была недовольна сегодняшним случаем с Анютой, которая приняла такое деятельное участие в сражении... Письмо выходило очень большое, и Наталья Филипповна не замечала, как летит время. Наконец она устала и решила, что докончит письмо завтра. Но в этот момент в классной послышались чьи-то осторожные шаги и сдержанный шепот. Наталья Филипповна приоткрыла дверь в классную и увидела удивительную картину.

Спиной к ней стоял Влас и держал свечу, а дядя Максим Ильич в своем халате ползал по полу и расставлял купленных им сегодня китайских солдатиков.

— Не так, вашескобродие... — поправлял его Влас, ставя свечку на стул. — Совсем даже наоборот...

— Что наоборот?

— А не ладно антиллерию китайскую поставили. Она сперва должна стоять под прикрытием... Вот здесь, напримерно, она за бугорком спряталась.,.

— Так, так... Это полевая батарея. А как осадные орудия?

— Орудию мы втащим на стул, будто с валу будут китайцы палить... Хоть нехристи, а тоже свое дело, поди, вот как понимают. Эх, жаль, вашескобродие, што у китайца казаков нет... Разведку сделать, языка достать, как наши пластуны, по части фуражу — в лучшем виде все казачки могут оборудовать. Не даром говорится, что казак пикой молоко может хлебать...

— Казаки пусть будут у тебя, Влас. И немцы тоже у тебя, и французы... понимаешь?

Влас, сидя на корточках, только почесал в затылке.

— И англичанку тоже брать, вашескобродие?

— И англичан возьмешь... Одним словом, все нации пойдут на китайцев.

Англичане почему-то не нравились Власу, и он называл их „свирепой англичанкой“. Но делать было нечего, и Влас согласился.

— Она, т.-е. англичанка, у меня будет в лезервах, при обозе.

— Дело твое, как знаешь. А мои китайцы будут жестоко защищаться... Народ хороший, главное, непьющий, — расхваливал Максим Ильич свое войско.

Старики ползали по полу, расставляя войска по всем правилам военного искусства. Классная превратилась в настоящее боевое поле, и старики до того увлеклись своей игрой, что совсем не замечали наблюдавшую их в приотворенною дверь Наталью Филипповну. Из разных коробок, картонок и деревянных кубиков были выстроены крепостные валы, брустверы и насыпи, а между ними заложены траншеи и ложементы. Власа особенно радовали детские металлические пушки, стрелявшие сухим горохом.

— Все форменно, вашескобродие! — хвалил он свою артиллерию. — Какая же война без пушек...

Был устроен в дальнем углу комнаты перевязочный пункт и походный лазарет, а международный лагерь поместился у входных дверей. Когда уж все было готово, Влас в отчаянии проговорил:

— Вашескобродие, а ракетный-то станок и забыли?!. Штурма будет, надо сигнальную ракету запустить, штобы все разом бросились...

— Ну, одну пушку пожертвуй под ракетный станок...

— Не хорошо батарею рознить... Значит, не фасон: должно быть четыре пушки, а у меня останется всего три.

— Бывает и три, когда четвертое орудие неприятель подобьет. Очень даже просто...

Влас оказался упрямым и не хотел соглашаться. Старики заспорили совсем серьезно, и Максим Ильич даже покраснел.

— Нет, ты постой, Влас, — горячился Максим Ильич, сидя на полу. — Можно и без ракетного станка, если на то пошло...

Но Влас не слушался начальства и забыл всякую воинскую субординацию. Он спорил с майором и тоже покраснел. Ведь и он тоже отлично понимает по военной части. Офицер-то только командует, а солдаты воюют. Да начальству и не приходится свою голову подставлять, — убьют командира, и делу конец. Солдатам одним нечего делать.

— Я вот что сделаю, вашескобродие, — догадался наконец Влас: — я сигнал губами сделаю...

— Вот, вот... Скоро кончишь войска расставлять?

— Сию минуту, вашескобродие... вот только устрою засаду из немцев. Французы у меня на правом фланге... Штурмовая колонна в траншеях...

Все войска были распределены, артиллерия заняла свое место. Влас присел на корточки, зашипел, изображая полет ракеты, и в заключение щелкнул языком.

— Пли! — скомандовал Максим Ильич своей батарее, и в лагерь шлепнулась горошина.

Последовал ответ с французской батареи, и один оловянный китайский солдатик полетел со стены вниз головой! Двинулись вперед штурмовые колонны, и на них посыпались горошины с китайских батарей.

— Ура!!. — закричал Влас, когда его солдаты пошли на приступ. — Урра!!.

Оловянные французы, немцы и русские с отчаянной храбростью карабкались на стену и под метким огнем неприятеля летели вниз. Китайцы защищались отчаянно, и когда неприятель был уже на стенах, начали отступать в строгом порядке.

— Так невозможно!.. — заявил Влас, опять забывая субординацию. — Китаец должен бежать, ежели его вышибли штурмой...

— А вот и не побежит!.. — сказал Максим Ильич, неожиданно выдвигая спрятанное за коробкой из-под шведских спичек орудие. — Пли!

— А вот и побежит.

Войска Власа начали побеждать китайцев и совсем загнали их в угол. Максим Ильич, ползавший все время на коленях или лежавший на животе, вдруг вскочил и закричал уже настоящим голосом:

— А вот тебе, старая кочерга!..

Не помня себя от ярости, майор принялся топтать ногами все четыре союзных армии.

— Вот тебе!!. Вот тебе, старая кочерыжка!!.

Наталья Филипповна давно уже смеялась до слез над заигравшимися стариками, а когда они закричали, она вошла в комнату и сказала:

— Милые дети, так нельзя... Вы разбудите всех моих героев.

Старики опомнились и страшно сконфузились, а потом, точно по команде, разом убежали из классной.

IV.

Наталье Филипповне хотелось спать, но она решила дописать письмо... Уж очень смешно старики играли в войну... Настоящие дети! И убежали, как напроказившие школьники. У Натальи Филипповны слипались глаза, но она все писала и писала. Оставалось дописать всего несколько строк, как дверь из классной чуть приотворилась, и Наталье Филипповне показалось, что пробежала мышь, а потом другая, третья, четвертая... Но это были не мыши. Наталья Филипповна узнала тех оловянных китайцев, которыми давеча играл дядя. Да, это были они одни. И как они смешно бежали, как могли бы бежать только настоящие живые люди. И каждый старался куда-нибудь спрятаться. Один китайский воин в красной куртке оказался на письменном столе Натальи Филипповны и спрятался за чернильницей.

— Позвольте, вы что это делаете? — спросила его она.

Из-за чернильницы выглянуло страшное, испуганное лицо с косыми глазами. Желтая кожа на этом лице побелела от смертельного страха.

— Мы уже третий день бежим... — прошептал китайский солдат немевшим от ужаса голосом. — Да, нас было много... В нас стреляли из пушек и ружей... половина перебита... Европейцы отлично стреляют и не знают жалости... У них вместо сердца кусок раскаленного железа.

У бедного китайца тряслись губы от страха, и он все время оглядывался по сторонам, точно каждую минуту могла выскочить откуда-нибудь неумолимая погоня. Наталья Филипповна еще в первый раз в жизни видела китайского солдата и с любопытством рассматривала его. В сущности, ничего особенного в нем не было: человек, как и все другие люди. Вся разница заключалась только в смешном для европейского глаза костюме и косе.

— Я сначала спрятался в детской, — рассказывал китаец. — Но убежал оттуда... Придут ваши солдаты, начнут меня искать и разбудят детей! Ах, у нас тоже, ведь, есть дети, которых мы так любим и бережем!.. Много китайских детей, и все они так напуганы... Их дни и ночи состоят из одного страха. Дома остались только старики, женщины и дети... Они должны умереть с голода, потому что европейцы все забрали, что им было нужно, а остальное сожгли и истребили...

Китаец не докончил рассказа и спрятался за чернильницу, а потом показалась одна его голова.

— Слышишь? — тихо спросил он.

— Нет, ничего не слышу...

Но в этот момент где-то далеко прокатился гул пушечного выстрела, и Наталья Филипповна вздрогнула. Потом послышалась неровная трескотня ружейных выстрелов, точно затрещали в траве тысячи кузнечиков... Сквозь эту пальбу можно было уже расслышать барабанный бой, сигналы военной трубы... Звуки нарастали и делались все ближе и ближе... Наконец двери классной распахнулись, и показались передовые колонны... Бежавшие раньше китайцы сбились в углу комнаты в одну нестройную толпу и решились отчаянно защищаться.

— Сдавайтесь!.. — крикнул им кто-то из толпы наступивших европейских солдат. — Иначе мы должны будем вас всех перебить...

— Мы не можем сдаться, — ответил китайский офицер. — Лучше умереть на поле битвы, чем быть казненным дома, как беглец...

Завязалось настоящее сражение. Как ужасно гремели пушки... А там — крик наступающих, вопли раненых, ржание лошадей... Везде кровь и везде ужас... Схватка перешла в рукопашную... Дрались под стульями, на диване и под диваном, под письменным столом и на окошке, — везде стоны, вопли и крики... Трубы подавали новые сигналы, барабаны лихорадочно выбивали дробь, вспыхивали огоньки выстрелов... Китайские солдаты дрались отчаянно. Поле битвы было усеяно трупами всех наций, и только одна смерть могла примирить врагов.

— Бейте христиан!!. — кричали с одной стороны.

— Бейте язычников!!. — кричали с другой.

Все старались превзойти друг друга в храбрости, и кровь лилась рекой. Прятавшийся за чернильницей китаец тоже не утерпел, спустился со стола и бросился в самый пыл битвы.

— Я хочу умереть с другими! — крикнул он на прощание Наталье Филипповне. — Пусть все знают, что китайцы самый храбрый народ на свете...

Дальше уже все как-то перемешалось. Война шла и в классной, и в детской, и в спальне, и даже в коридоре. Оловянные солдатики ожесточились, как живые, и, как живые, непременно хотели умереть для славы, при чем каждая нация считала себя храбрее остальных. Наталья Филипповна почувствовала, что она делается все меньше и меньше и постепенно превращается в оловянную сестру милосердия. Она очутилась на перевязочном пункте, в главном центре всех ужасов войны, где тысячи людей стонали, истекали кровью, кричали от нестерпимой боли и умоляли, чтобы их убили и этим избавили от невыносимых страданий. Это был какой-то ад!.. Страдания, как и смерть, не знают разницы национальностей, общественного положения, чинов, возраста и пола... На перевязочном пункте уже работали десятки врачей и сестер милосердия, и Наталья Филипповна понимала только одно, что она должна быть именно здесь. Ее поразило прежде всего, что все раненые ужасно походили друг на друга, и трудно было отличить, кто француз, немец, русский, японец, англичанин или китаец. И врачи, и сестры милосердия ухаживали за всеми одинаково, как ухаживали за родными братьями.

В числе других раненых Наталья Филипповна узнала того самого оловянного китайского солдатика, который давеча прятался на ее письменном столе за чернильницей, и он тоже узнал ее.

— Я скоро умру... — едва мог он прошептать, хватаясь за простреленную грудь.

— Вы можете поправиться, — успокаивала его Наталья Филипповна. — Только лежите смирно...

Но у бедного китайца уже начался предсмертный бред. Бедняга видел свою деревню, родную фанзу, всю семью... Он повторял самые нежные слова и слабеющими руками хотел кого-то обнять. Потом он открывал отяжелевшие веки, узнавал Наталью Филипповну и говорил:

— Белая женщина, ты добрая... Зачем же такие злые белые мужчины? Ведь у них, как и у нас, есть матери, сестры, жены и дети...

Потом он впал опять в забытье и все хотел спрятаться. Неприятель опять преследовал его по пятам, и он дрожал всем телом, и его желтое лицо покрывалось мертвенной бледностью. И Наталье Филипповне сделалось страшно, и она начинала дрожать. Кровавое зло войны глядело на нее тысячью воспаленных глаз, тысячи сердец истекали кровью, тысячи душ томились смертной тоской... А барабан бил кровавую тревогу, медные трубы медными голосами посылали тысячи людей на верную смерть, которую гнали тысячи самых усовершенствованных ружей и пушек. С одной стороны люди старались забивать друг друга, а с другой — спасали от смерти...

Работая на перевязочном пункте, Наталья Филипповна не заметила, как ее окружили китайцы со всех сторон, и поняла опасность только тогда, когда ее схватили десятки крепких рук, и чей-то голос крикнул:

— Бейте эту белую... бейте!..

Она вскрикнула и проснулась.

V.

Максим Ильич просыпался раньше всех в доме и пил чай в столовой один. Влас подавал самовар ровно в семь часов, потом ходил за газетой и стоял в дверях, пока майор вычитывал новости.

— А что, напримерно, делается, вашескобродие, в Западных Европах? — спрашивал он майора, когда тот откладывал прочитанную газету в сторону.

— Хорошего немного, Влас, — сурово отвечал Максим Ильич... — Два поезда разбились... Потом начали на воздушных шарах летать...

— А на счет войны как?

— Войны сколько угодно...

Сегодня и майор, и Влас чувствовали себя немного виноватыми и долго молчали, стараясь не глядеть друг на друга.

— «Эх, угораздило вчера... — думал Максим Ильич, покачивая головой. — И надобно было придумать такую глупость... Точно малые ребята разыгрались... А все это Влас придумал... Совсем выжил из ума старик...»

— «И дернуло же вчера майора с этой войной, — думал, в свою очередь, Влас, переминаясь с ноги на ногу. — Совсем из ума выжил, хоть и майор.,. Теперь барыня вот как на смех может поднять обоих... А что же я, — мое дело подневольное. Майор-то вон как расстервенился под самый конец».

— «Что же, дело поправимое, — рассуждал про себя Максим Ильич. — Растоптал вчера оловянного воинства рубля на два... Ну, нечего делать, придется купить новых... Только и всего... Вообще пустяки!»

Влас время от времени почесывал в затылке, а Максим Ильич качал головой. Старики мысленно оправдывались перед самим собой и сваливали вину друг на друга. Главное, как войдет в столовую Наталья Филипповна, да расскажет про вчерашнее при всей роте, — эх, не хорошо! А часы сегодня шли как-то особенно медленно, точно сознательно отодвигая развязку вчерашней истории.

Максим Ильич только налил себе второй стакан чаю, как в классной послышался громкий детский плач. Старики встрепенулись и навострили уши.

— Это светлейший князь Суворов... — прошептал Влас, прислушиваясь.

— Ну, теперь пойдет история с географией...

Максим Ильич только махнул рукой.

Он поднялся и старческой походкой направился в классную. Там, на полу, действительно, сидел светлейший князь Суворов, белокурый и розовый мальчуган и горько рыдал, собирая искалеченных оловянных солдатиков.

— Светлейший князь Италийский, перестань, — виновато заговорил Максим Ильич. — Не хорошо плакать... Ты, ведь, уж совсем большой.

— А кто изломал игрушки? — повторял Суворов.

— На то и война... Видишь, ночью пришли китайцы и разбили всех. А между прочим, можно и новые войска сформировать. Объявим новый набор, светлейший.

В этот момент показались в дверях остальные герои, разбуженные плачем князя Суворова, а за ними показалась Наталья Филипповна, едва успевшая надеть на себя утренний капот.

— «Ну, теперь пойдет разборка», — думал Влас, заглядывая из коридора в двери классной. — «Попадет майору вполне!..»

Наполеон, Веллингтон и Бисмарк, хотя не плакали, как Суворов, но были огорчены не меньше его. Помилуйте, по крайней мере, половина солдат превратилась в какие-то лепешки...

— Что же, я... я куплю вам, дети, новых солдатиков, — виновато бормотал Максим Ильич, стараясь не смотреть на племянницу. — Самых лучших солдат куплю...

Наталья Филипповна велела собрать всех солдат в одну коробку и спокойно проговорила:

— Нет, дядя, новых солдат нам не нужно, да и старых тоже... Довольно.

Герои разом подняли бунт и закричали на все голоса, отстаивая жалкие остатки разбитой армии.

— Дети, успокойтесь, — уговаривала их Наталья Филипповна. — Потом я вам все объясню... Одним словом, я не желаю больше злых игрушек... Что угодно, только не эта отвратительная игра в войну. И вот дядя мне сам говорил, что это не хорошо и напрасно ожесточает детей...

— А, ведь, я, действительно, как-будто что-то такое говорил... — виновато согласился Максим Ильич, хотя ничего подобного и не думал говорить. — Самая вредная игра...

— Ведь, есть тысячи других игрушек, более интересных, — проговорила Наталья Филипповна. — Ведь вы у меня добрые детки?

— Совсем добрые, мама...

— Вот и отлично! Прекратим войну...

Влас стоял в коридоре и опять почесывал у себя в затылке.

— «Вот так ловко: барыня единым словом уничтожила все... А майор как ловко отперся от войны!..»

Детям все-таки было не легко отказаться от любимых игрушек, и они недоумевающе переглядывались между собой. Конечно, есть много других игрушек, но играть в войну так весело... Особенно волновался князь Суворов, который был готов расплакаться каждую минуту. Максим Ильич что-то бормотал себе под нос и разводил руками.

— Что же, ну, и не надо войны, если на то пошло. Бог с ней, будет, повоевали...

— Идемте чай пить, а потом поговорим, — решила Наталья Филипповна.

За чаем она подробно рассказала сон, который сегодня видела. Все были поражены, а князь Суворов даже прослезился.

— Да, да, случается... — бормотал Максим Ильич. — Это называется: сон в руку.

— Дело не в моем сне, дядя, а в том... Мне кажется, что я немного погорячилась, отобрав всех солдат. Пусть дети сами решат, как им нравится. С своей стороны скажу только то, что война — величайшее из всех зол, и что играть в войну просто грешно. Дети невольно ожесточаются... Я это вчера видела собственными глазами. Да...

При последних словах майор и Влас переглянулись и опустили глаза.

— Итак, кто не желает продолжать войну, — предлагала Наталья Филипповна, — тот поднимет правую руку. Раз, два, три...

Первым поднял руку Максим Ильич, а за ним и все остальные, причем князь Суворов поднял обе руки.

— Вот и отлично, — похвалила Наталья Филипповна, — Это значит, что вы сами не хотите войны...

Потом, по выражению лиц, она заметила, что как-будто не все ответили искренно.

— Господа, сделаемте еще одно испытание, — предлагала Наталья Филипповна. — Я сделаю семь билетиков и раздам их вам... — Кто желает войны, тот ставит крестик, а кто не желает — минус. Чтобы не мешать вам, я уйду в свою комнату. Билетики вы не показывайте друг другу, а сверните трубочкой и положите в сахарницу.

Билетики были нарезаны и розданы по рукам. Когда Наталья Филипповна вернулась, все было готово. Она стала развертывать билеты и считать минусы и кресты.

— Мамочка, я поставила самый маленький минус, — шепнула Жанна д’Арк матери на ухо.

По счету оказалось пять минусов и два крестика. Один крест был написан дрожащей старческой рукой майора, а другой — Власом. Наталья Филипповна узнала, кто поставил крестики, и только улыбнулась.

— Итак, большинством голосов война отменена, — громко заявила она, целуя детей. — Если девятнадцатый век не сумел ее уничтожить, то уничтожит двадцатый век, как, в свое время, уничтожены были рабство, пытки, сожжение на кострах живых людей и разные другие ужасы! Если у мужчин не хватило силы уничтожить это зло, то уничтожим его мы, женщины!..