Медведица

Рассказ.

I.

— Ведь вот какой шатун!.. — ворчала Пелагея Тимофеевна, затопляя печь. — Как попадет в город, так и замотается там... А домой вернется и непременно что-нибудь соврет. Знаю все, вот как знаю и насквозь его вижу, непутевого. По утрам, спросонья Пелагея Тимофеевна иногда сердилась и любила поворчать, главным образом, на мужа, у которого все выходило не как у добрых людей, а через пень-колоду.

— Разве хороший мужик оставит свою бабу одну в лесу? — думала вслух Пелагея Тимофеевна за растопкой.

Она часто думала вслух, потому что, живя в лесу, редко видела людей. Молчи да молчи, этак и говорить по-человечески совсем разучишься. Особенно тяжело бывало зимой, когда на заимку не заглядывала ни одна живая душа. Летом еще страдовали поблизости, по горным еланям (елань — горный покос, вообще расчищенное место в лесу), иногда забродили на заимку охотники; иногда наезжал сам хозяин заимки, Евлампий Спиридоныч, большой охотник до рыбной ловли. Заимками на Урале и в Сибири называются построенные где-нибудь в лесу или в поле промышленные заведения, салотопни, рыболовные саймы, пчельники, а потом и всякое жилье где-нибудь «на отшибе».

Заимка, в которой жила Пелагея Тимофеевна, была простая изба, в роде избушки на курьих ножках, стоявшая на берегу горного озера Кара-Балык. Ее выстроил городской купец Евлампий Спиридоныч, арендовавший озеро у башкир. Прежде в нем водилось очень много рыбы, и от аренды получался большой доход; но с годами рыба как-то перевелась, и Евлампий Спиридоныч сердился и много раз даже грозил «отказать от места» мужу Пелагеи Тимофеевны.

— Что ты смотришь-то, Васька? Совсем нет рыбы в озере, кошку накормить нечем...

— Моей тут причины нет, — оправдывался Васька, моргая слезившимися глазами. — Это уж от Бога, Евлампий Спиридоныч... Божецкое произволенье, значит... вообче...

Васька был не речист и путался в собственных словах, как рыба в неводе. Евлампий Спиридоныч, бойкий городской купец, часто смотрел на неказистую фигуру Васьки с презрением. Ну, какой это мужик?.. Если разобрать, мусорный мужиченко и вся ему цена. Действительно, Васька не отличался красотой: низенький, сутуловатый, кривоногий, вообще, тщедушный. Пелагея Тимофеевна была полною противоположностью: рослая, широкая в кости, то, что называется, сделана из всего дерева. Ее все называли Пелагеей Тимофеевной, а мужа — просто Васькой. Последнее ее обижало, особенно, когда называл мужа полуименем сам хозяин.

— Ну, где рыба! — приставал Евлампий Спиридоныч. — Прежде-то какие тони бывали: тыщу пудов налавливали, да!.. Караси были, как лапти, лещи — по полупуду, щуки, окунь, ерш всякого сословия рыба, ешь — не хочу... Конечно, у меня, например, такая зараза: приехать на заимку и похлебать прямо на бережку, из котелка. При наших капиталах могу свой характер уважить... И давно бы я тебя прогнал с заимки, ежели бы не Пелагея Тимофеевна. Вполне уважаю, потому как она есть правильная женщина...

Когда хозяин уезжал, Васька лукаво подмигивал жене и говорил:

— Ничего-то он не понимает, каков я есть человек... Поищи-ка такого-то другого!.. Может быть, я побольше его понимаю... А что касаемо рыбы, так, ведь, уж я ли, кажется, не стараюсь. Из своей кожи готов вылезти, чтобы только хозяину потрафить и всякое уважение оказать. Да я... Господи, куда угодно поверни, везде устроюсь. Сделай милость; как кошку, которую как ни брось, она всегда на все четыре лапки встанет... Вот какой человек, можно сказать... Я не хвастаюсь, а только знаю свою плепорцию...

Пелагея Тимофеевна обыкновенно не обращала внимания на болтовню мужа и делала свое бесконечное бабье дело. Без работы она никогда не оставалась, и день для нее был короток.

И сейчас, растапливая печь, она передумала тысячу своих бабьих думушек. Вот надо хлебы замесить, потом приставить варево, когда печь истопится, потом коровушку подоить, курам задать корму, дочери Таньке починить шубенку, надвязать шерстяные чулки ей же, и т. д., и т. д. Смотришь, дня-то как и не бывало. А вечером надо и прясть, и ткать, и шить, и за скотиной усмотреть. Да еще муженек-то из городу, может, пьяненький приедет, и его надо прибрать. Васька не был пьяницей, а случалось, что встретит в городе «хорошего человека», и конец делу...

Внутри заимка состояла из одной комнаты, треть которой была занята большой русской печью. Помещения для троих было достаточно. Около стен шли деревянные лавки, в переднем углу стоял единственный стол, по стенам была развешена разная одежонка, висела рыболовная снасть, а самое почетное место занимало ружье, очень длинное и тяжелое, из которого Васька бил и рябчика, и оленя. Около печки на полках разложены были горшки, чашки, всякая бабья снасть. Единственное окошечко выходило на озеро. Из него можно было любоваться горной панорамой: лесистые горы обошли озеро кругом и лезли одна на другую, как сгрудившееся стадо овец.

— Чтой-то как темно сегодня... — соображала Пелагея Тимофеевна. — И Танька дрыхнет, как зарезанная.

Она подошла к окну и только покачала головой. Занимавшееся осеннее серое утро было точно задернуто движущейся живой сеткой медленно падавшего мокрыми хлопьями снега. Вот отчего и Танька спит непробудно, и муж не приехал, у него к снегу всегда ломит поясницу. Застуженный человек, ну, и чует непогодь!.. Пелагее Тимофеевне сделалось понятно, почему корова Лысуха кричала ночью, а верный пес Культяпко все просился в избу и долго скреб дверь лапой.

— Тоже, все учуяли... Зима-то, видно, не свой брат.

Вымесив тесто и скатав хлебы, Пелагея Тимофеевна поставила их на деревянной доске в теплое место на печке, чтобы отдохнули и поднялись. Поправив дрова в печке, она взяла подойник, перекрестилась и пошла на двор. В маленьких сенцах, заменявших кладовую, ее встретил с ласковым визгом Культяпко, пестрая промысловая лайка.

— Что, не любишь? — пошутила Пелагея Тимофеевна, отгоняя собаку, чтобы она, грешным делом, не обнюхала подойника. — Ничего, у тебя шуба теплая... Не замерзнешь.

Умная собака повертелась около хозяйки, помахала круто загнутым на спину хвостом и бросилась к воротам.

— Уж вот тебя волки-то, Культяпко!.. — разговаривала Пелагея Тимофеевна с собакой, как с человеком. — Они по снегу-то вот какие лютые делаются...

Но Культяпко рвался в ворота, как сумасшедший. Он смотрел на хозяйку такими умными глазами, точно хотел что-то сказать.

— Ну, чего тебе, глупый? — уговаривала его Пелагея Тимофеевна, — Думаешь, хозяин из городу едет! Как же, жди... К вечеру, нет, выворотится.

Отворив ворота, Пелагея Тимофеевна с грустью посмотрела на широкую, точно помертвевшую от снега поляну, которая с трех сторон была обойдена глухим ельником, а четвертой упиралась в озеро. С весны Лысуха паслась на этой поляне, а теперь из-под нараставшего снегового покрова торчали только отдельные кустики высохшей осенней травы. Будет проситься коровушка в поле погулять, а взять-то и нечего... Помертвел и разбитый на самом берегу озера небольшой огород. Из-под снега торчали одни кочерыжки от срубленной капусты, да чернела ботва от картофеля, свеклы и репы. Небольшой был огородик, а Пелагея Тимофеевна делала из него запас всякого овощу на все время, вплоть до Петровок. Много ли нужно троим, а все свое, не покупное. Недаром говорится, что у зимы брюхо велико, обо всем было надо позаботиться. На что шальной пес Культяпко, а и тот зимой-то вот как подъедает картошку из щей, только за ушами пищит.

— А может, снег-то и стает... — соображала Пелагея Тимофеевна. — Как будто раненько ему падать. Ну, да год на год не приходится...

Озеро за одну ночь точно потемнело, и холодная осенняя вода тяжело билась мелкой волной в мерзлый берег.

II.

Свое маленькое хозяйство для Пелагеи Тимофеевны составляло все. Особенно любовно относилась она к скотине и домашней птице, с которыми разговаривала, как с людьми. Дворик был маленький и походил на клетку. Тесновато было, и Васька говорил каждую зиму:

— Ужо вот по весне надо будет поставить новые службы... Эти уж валятся, скотине холодно да и тесно.

— Все мне телочку хочется выкормить, Василий Петрович, а места и не хватает.

Пелагея Тимофеевна всегда называла мужа по имени и отчеству, точно хотела этим покрыть обидную кличку «Васька».

Но весной у Васьки как-то все «руки не доходили» до постройки, и он говорил, почесывая в затылке;

— Ужо вот по осени надо будет новые службы поставить... Первое дело, скотина не будет мерзнуть. А ежели скотина в тепле стоит, она и корм в себе держит. Лысуха будет молока больше давать, а курицы начнут класть яйца до Благовещенья.

— Это правильно, Василий Петрович... Как же можно сравнять?

— Погоди, Паша, все выправим в лучшем виде... Надейся на меня вполне. Знаешь, какой я есть человек? Только одно: не торопись, все будет, как по щучьему веленью... И Евлампий Спиридоныч обещал. Ведь его заимка-то, а не моя... Так прямо и сказал: «Васька, я на тебя вполне надеюсь... Сиди на озере, карауль карасей, а у меня сердце на месте».

Евлампий Спиридоныч, действительно, обещал и, хлопая Ваську по плечу, говорил:

— Ты у меня в том роде, Васька, как главнокомандующий над всеми карасями... И жалованье у тебя генеральское: четыре недели в месяц, а пятую спать.

Любил пошутить сытый городской купец. В сущности, он никакого жалованья Ваське не платил, а давал время от времени муки, постного масла, чаю, ситцу, сапоги и т. д. Когда приезжал на озеро, то совал Пелагее Тимофеевне рубль и говорил:

— И куда вам деньги в лесу, Пелагея Тимофеевна? Квартира у вас готовая, отопление — тоже, вода под носом... На рубль-то вот какой бал можно задать!.. Одним словом, только не торопитесь...

— И то не торопимся, Евлампий Спиридоныч, — с бабьей покорностью отвечала Пелагея Тимофеевна. — По горло мохом обросли...

Обходя свой дворик, Пелагея Тимофеевна передумала всю свою жизнь. Что же, в самом деле, все, слава Богу, есть, голодом не сидели, голые не ходили, на холоде не колели... В маленьком хозяйстве были и свои прорехи. Была лошадка, была коровушка, курочки, утки, гуси, а вот овечки не велись. Уж как хотелось Пелагее Тимофеевне парочку овечек держать, и парочку ягняток каждый бы год они приносили, и шерсть. Из своей бы шерсти она и чулки, и варежки, и крестьянское сукно делала. Главное, все бы свое было, не купленное. Она и заводила овец не один раз, да только их съедали волки. Глупая скотинка овца, всего боится, а встретит волка в лесу, вместо того, чтобы убежать, остановится, вытаращит на него глаза и только ножками топочет. Ну, волку это и на-руку: возьмет и зарежет глупую. Корова, небось, летом волку ни за что не дастся, сейчас на рога подцепит да еще ногой лягнет, а то и убежит, смотря по делу.

После огорода главную статью дохода представляла корова Лысуха, за которой Пелагея Тимофеевна ухаживала, как за родной дочерью. Она давала и молоко, и сметану, и творог, и масло да еще каждый год теленочка. Было из-за чего похлопотать. На заимке строго соблюдались не только все посты, но и все постные дни. Молоко оставалось и переделывалось в масло, которое потом Васька увозил в город и продавал. Теленок тоже продавался. За него выручали рубля три, что составляло большое подспорье в хозяйстве. Бычков Пелагея Тимофеевна не особенно жалела, а с телочками расставалась с горькими слезами.

— Чего ты ревешь-то, Паша? — утешал жену Васька. — Велика важность, телка... По зиме-то я тебе сколько диких коз убью! Тоже вот глухарей, рябчиков, уток...

Васька, действительно, очень удачно «лесовал», особенно по зимам, но убитая дичь увозилась, обыкновенно, в город, и Пелагея Тимофеевна даже не знала, какой такой «скус» у рябчика. Пусть уж господа да купцы едят «дичину», а нам и так ладно. Очень уж любила Пелагея Тимофеевна городские калачи: нет ничего лучше, как напиться чаю с таким калачиком. Язык проглотишь!..

— Сластена ты у меня, Паша, — удивлялся Васька. — Вот ежели бы в городу попала в «Обжорный ряд», так и не вытащил бы тебя. Меньше пятиалтынного не проела бы... И печенка, и горячия шти, и пильмени по две копейки десяток, и пироги, на, чего душенька просит.

Любила Пелагея Тимофеевна чайку попить; только вот самовара не было, а приходилось воду нагревать в котелке. В городе она не бывала, хотя до города было всего сорок верст, и «Обжорный ряд» в ее воображении рисовался чем-то сказочным.

Лысуха всегда встречала хозяйку легким мычаньем и просила хлеба. Сегодня Пелагее Тимофеевне показалось, что корова как-то особенно жалобно мычала.

— Што, учуяла снег-то? — разговаривала с ней Пелагея Тимофеевна. — Видно, прокатилось красное летичко, Лысуха... Засыпало снегом зеленую травушку-муравушку... Обидно тебе в хлеву-то стоять дельную зиму?

Пелагея Тимофеевна была глубоко убеждена, что Лысуха решительно все понимает, а только вот сказать ничего не умеет. Всякая скотина понимает, ежели к ней с умом подойти, а не зря. Лысуха для постороннего человека была самая обыкновенная деревенская коровенка, небольшая, костлявая, какой-то необыкновенной масти: по белой шерсти точно расплывались ржавые, рыжие пятна. Всего удивительнее была голова, точно она была раскрашена неумелым художником-самоучкой, который от излишнего усердия замазал даже один глаз и второпях позабыл закрасить левую щеку. Для Пелагеи Тимофеевны Лысуха была красавица. Другой такой коровы нигде нет. А чего стоило ее купить! Целых три года Пелагея Тимофеевна копила деньги, откладывая по грошику, по копеечке. Легко сказать, когда меньше семнадцати рублей нельзя было купить корову. И коровка издалась хорошая, ласковая, покорная, аккуратная.

— Портрет, а не корова, — хвасталась Пелагея Тимофеевна, когда приезжал хозяин, — Только вот говорить не умеет...

— Не хвались, не хорошо: скотина этого не любит, — говорил Евлампий Спиридоныч. — Ты похвалилась, а она и того...

— Тфу! Тфу!.. Ох, и не говори, Евлампий Спиридоныч! Не пужай... Куда мы без Лысухи-то? Кормилица она наша...

Пелагее Тимофеевне делалось страшно от одной мысли, что с Лысухой может что-нибудь случиться. Может захворать, может попасть волкам в зубы, всякой напасти в лесу не оберешься. Раз Лысуха забралась в болото, и едва ее вытащили. Конечно, глупая скотина, лезет, куда не следует.

«Ах, ежели бы овечек держать!.. — раздумывала Пелагея Тимофеевна. — И лучше бы не нужно...

Тоже вот свинушку хорошо, ежели бы место. Каждую весну приносила бы двенадцать поросяток, летом они отгулялись бы в лесу, а осенью уж совсем большие».

Больше всего Пелагею Тимофеевну удивляло то, что у каждой-то скотинки есть свой враг. И медведь дерет, и волки режут, — не углядишь. А у птицы свои вороги: ястреба тащат цыплят, щуки заглатывают утят. Раз лиса забралась в курятник и задавила лучшую курочку. Уж на что, кажется, безопасное место под печкой, где Пелагея Тимофеевна держала по зимам кур и уток, нет, и тут напасть. Одну зиму повадилась в подпечье ласка и трех кур задушила. Невелик и зверок, так, немного побольше крысы да подлиннее, а вот какой вредный. Тоненький весь и, как уж, пролезет в каждую щель. И ведь не съест курицы, а только задушит, выпьет кровь, и был таков. Тоже вот горностаи или хорьки не лучше. Откуда только берутся, подумаешь... Хорошо еще, что Культяпко чует и нет-нет да и задавит лукавую зверушку. Песик умственный, и хорошо знает свою службу, за всем усмотрит и все сбережет.

Пелагея Тимофеевна подоила корову, задала корму курицам, уткам и гусям, не забыла и Культяпку, который все вертелся около нее и самым бессовестным образом просил есть.

— Ах, ты, дармоед, дармоед!.. — ворчала на него Пелагея Тимофеевна. — Никакого в тебе проку нет: ни шерсти, ни молока... На, ешь, ненасытная утроба!.. Ишь, как накинулся, точно сроду не едал...

У Культяпки всегда был отличный аппетит, и, съев свою порцию, он опять смотрел на хозяйку голодными глазами и вилял хвостом.

— Этакая прорва, подумаешь!.. Поел, надо и честь знать. Не хватает толку зайчика поймать... Ты за ним, а он от тебя? Ах, ты, глупый, глупый!.. Только у тебя и ремесла, што подранков есть... Кто на той неделе съел двух подстреленных рябчиков? А? Ну, чего облизываешься? Видно, сладко вспоминать... А ты своим умом добывай свое пропитание.

Когда Пелагея Тимофеевна вернулась в избу, печка уже истопилась. С полатей свешивалась беловолосая голова Таньки. Она только проснулась и плаксиво проговорила:

— Матушка, я есть хочу...

— Ах, ты, милостивый Господи!.. — взмолилась Пелагея Тимофеевна. — Все-то еду требуют с меня... Не разорваться мне для вас на мелкие части! Ты сперва лоб-то перекрести, а потом уж и об еде говори...

Любила поворчать Пелагея Тимофеевна, потому что в дому нужно соблюдать порядок. Разве Василий Петрович что-нибудь может понимать, — уехал в город и был таков.

III.

Васька возвращался домой. Он всегда имел недовольный вид, когда ехал из города к себе в лес. А сейчас и погода была скверная, и заморенная лошаденка едва плелась, и Васькина голова трещала с похмелья.

— Ну, выпил... ну, встретил благоприятеля... — рассуждал Васька, размахивая руками. — А приеду домой, жена первым делом: «Подавай двугривенный... Куды дел двугривенный?» Уж она носом учует, что я двугривенный-то пропил... Ну, и пусть!.. Васька никого не боится... Да этакого другого человека днем с огнем не сыщешь. И не пробуй лучше...

Васькина лошадь внимательно слушала хозяйские рассуждения и от умиленья несколько раз останавливалась.

— Ах, ты, животная тварь! — ругался Васька, начиная дергать вожжами. — Погоди у меня, вот куплю тебе в городе кнут потолще, тогда будешь хозяина уважать.

Узкая лесная дорожка казалась Ваське сегодня гораздо длиннее обыкновенного, а потом попадались постоянно ямы и рытвины, которых раньше не было. Ну, вот точно кто на зло Ваське перекопал всю дорогу...

— Эх, уж только и жисть! — охал Васька, хватаясь за бока, — Всю душеньку вытрясет... То ли дело в городу: сейчас тебе, например, фонари горят... Х-ха!.. Вот бы Пелагея Тимофеевна поглядела да подивовалась!.. Или, например, «Обжорный ряд»... Х-хо!..

Но что Васька ни думал и ни болтал, а, в конце концов, его мысли все-таки приходили к пропитому с приятелем двугривенному и суровой ответственности впереди. Храброе настроение Васьки уменьшалось по мере приближения к дому. Конечно, другого такого человека, как он, не найти, а все-таки страшно... Вот выйдет встречать Пелагея Тимофеевна, поглядит одним глазом на мужа и сразу сообразит, что двугривенного-то нет... А сколько бы добра можно было накупить в городе на такой двугривенный: фунт сахару, или пять фунтов керосину, или четыре фунта ситного, или два фунта пряников Таньке... Нет, два фунта много, довольно ей и одного, а на остальной гривенник вот какой можно было кнут купить!

— Ну, а чем я виноват? — вслух оправдывался Васька, вставая в телеге на колени. — И не думал даже его пропивать... Нисколечко!.. Что я не видал разве этой самой водки? Да наплевать мне на нее, и конец делу!.. Тфу!.. И очень даже просто... Ведь совсем мимо кабака проехал, а тут, как на грех, Егора Тихоныча и нанесло. Все он виноват, а я за всех отвечай...

Культяпко волновался с утра, ожидая хозяина. Наконец, он учуял далекий стук колес и ринулся навстречу, как сумасшедший. Васька даже испугался, когда Культяпко точно вынырнул из густой лесной чащи и с громким, радостным лаем принялся бегать кругом телеги.

— Ах, это ты, Культяпко!.. — бормотал он каким-то виноватым голосом, точно собаку послала сама Пелагея Тимофеевна, чтобы вперед вынюхать недостававший двугривенный, — Да, брат, я тово... Ну, как у вас дома-то?..

Собака радостно взвизгивала и вертела хвостом.

— Так, так... — разговаривал с ней Васька. — Ну, и слава Богу... Я тоже ничего... да... только подгадил всю музыку Егор Тихоныч. Самый он есть вредный человек...

Лошадь прибавила шагу, и скоро телега выкатила на поляну к озеру. В дальнем конце поляны паслась Лысуха, щипавшая верхушки выставлявшейся из-под снега травы. Васька только покачал головой. «Прокатилось, видно, красное летичко, и сидеть Лысухе целую зиму у себя в хлеву». Культяпко успел уже сбегать к избушке и радостным лаем и визгом заявил о приближении домовладыки.

— Ишь, когда ты воротился!.. — ворчала Пелагея Тимофеевна. — Опять, видно, встретил Егора Тихоныча... Ох, горюшко мое горькое!..

Танька надела дырявые валенки и рваную шубейку и взапуски с Культяпкой полетела навстречу к отцу.

— Тятенька... родной!.. Ух, как мы с матушкой-то соскучились по тебе!.. До смерти...

— Ах, ты, жар-птица!.. Ну, полезай в телегу... А я тебе гостинца привез из городу... На вот калачик... Прямо из «Обжорного ряда». Еще тепленьким купил... Всю дорогу за пазухой его вез.

Девочка с проворством обезьяны вскарабкалась на телегу, одной рукой схватила городской калач, а другой вожжи.

— Эй, ты, вислоухая, пошевеливай! — кричала она на лошадь тоненьким детским голоском.

Пелагея Тимофеевна вышла за ворота. Она была немножко сердита, что муж опоздал.

— Где это ты пропадал? — спрашивала она довольно сурово. — А я уж думала, что тебя волки заели.

— Зачем волки?.. Я, значит, тово... то есть прямо домой...

— Оно и видно... Опять с Егором Тихонычем разговоры разговаривал?

— И не думал... Он меня сам поймал и што-то такое говорил, а я ничего... я прямо домой...

— Ну, так и есть!.. Чуяло мое сердце... Навяжется же такой человек, мимо которого ни проходу, ни проезда.

— Муки тебе привез... Евлампий Спиридоныч наказал тебе кланяться. Ну, потом харчу разного: крупа... соль... Ситчику купил пять аршин... ниток...

Покупки были внесены в избу и разложены на столе. Пелагея Тимофеевна сразу смилостивилась.

— А я тебе штец припасла, Василий Петрович... Поди, проголодался дорогой-то!

— Едва доехал...

— В печке горшок-то стоит.

Пока Васька закусывал, Пелагея Тимофеевна успела распрячь лошадь и поставила ее к сену.

— Эх, как лошадь-то извел!.. — жалела она. — Ну, и погодка...

Вернувшись в избу, Пелагея Тимофеевна даже полюбовалась, с каким аппетитом муж доедает вчерашние щи. Даже покраснел весь от натуги.

— Что, видно, в городе-то толсто звонят да тонко едят? — пошутила она. — Кушай на здоровье... Это я так молвила, к слову. Евлампий-то Спиридоныч ничего тебе не говорил насчет самовара? Давно обещает он подарить самовар...

— Как не говорил? Очень даже говорил: «Ты, говорит, Васька, надейся на меня, а я уж тебя произведу... А самоваров, — говорит, по лавкам сколько угодно, не выкупишь. — Так и сказал.

— Врет что-нибудь, не иначе... Что ему стоило прислать самоваришко, хоть бы подержанный?

— По первопутку хотел сам приехать, ну, значит, сам и самовар привезет...

— Давно уж что-то его везет да все привезти никак не может... Надо полагать так, что уж очень большой самовар-то.

Васька нарочно растягивал еду, чтобы выиграть время. Ведь, вот только кончит есть, сейчас и пойдет разговор о деньгах. Он старался не смотреть на жену и подолгу облизывал ложку.

— Молочка, может, хочешь?

— Давай и молочка...

Еще выходила маленькая отсрочка, и Васька облегченно вздохнул. Танька сидела на лавке рядом с отцом и ела городской калач, закрывая от наслаждения глаза. Она знала, что мать сейчас будет приставать к отцу с деньгами и будет ссориться. Кончив молоко, Васька хотел, было, увильнуть.

— Ужо надо идти поглядеть лошадь... — говорил он, поднимаясь.

Пелагея Тимофеевна сразу поняла хитрую уловку и остановила его.

— Чего тебе ее глядеть-то? Я ее прибрала и к корму поставила... А вот ты лучше покажи-ка, сколько денег-то привез из города.

— Денег-то?.. Ты говоришь, сколько денег привез?.. А вот сейчас...

Васька, не торопясь, полез за голенище и вытащил оттуда кожаный кисет. Он медленно его расстегнул и высыпал на стол все капиталы. Принялись считать, сколько и почем было продано, сколько истрачено на покупки, и сколько должно было остаться. Не хватало как раз двугривенного.

— Должно полагать, обронил... — смущенно говорил Васька и даже принялся искать на полу.

— Да ты не отводи глаза-то, а говори прямо! — строго потребовала Пелагея Тимофеевна.

— Ну, значит, дорогой обронил...

— Известно, дорогой, когда ехал мимо кабака.

Ссора готова была вспыхнуть, но Танька, глядевшая в окно, вдруг закричала:

— Тятенька, вон какая большая собака гоняется за нашей Лысухой!.. Ой, батюшки!..

ІV.

Пелагея Тимофеевна кинулась к окну и только всплеснула руками.

— Батюшки, батюшки, да ведь это медведь!.. — закричала она благим матом и опрометью бросилась из избы.

Васька схватил со стены ружье и бросился за ней. На счастье ружье было заряжено жеребьем, т.-е. большой пулей, какой стреляют в большого зверя. Культяпко «скулил» у запертых ворот и вылетел из них стрелой. Лысуха бешено металась по поляне, напрасно стараясь попасть к своему двору. А медведь старался отогнать ее к лесу. Культяпко понесся прямо на него, но, увлеченный своей охотой, медведь не обращал на него никакого внимания. Этот неуклюжий, по-видимому, зверь носился по поляне с изумительней легкостью.

— Батюшки!!. Батюшки!!. — кричала обезумевшая Пелагея Тимофеевна, размахивая руками. — Ой, батюшки... Василий Петрович, пали ты в него, проклятущего!..

— Чего напрасно палить, когда он бегает!.. Как раз мимо попадешь...

— Задерет он Лысуху!.. Ой, ой!.. Пали, Василий Петрович!..

В этот момент медведь укараулил Лысуху на повороте у самого леса и одним броском насел на нее.

— Василий Петрович!.. Батюшки!.. — вопила Пелагея Тимофеевна. — Да что же ты стоишь-то?

Васька стоял ни жив, ни мертв. Ружье у него в руках тряслось, как веретено. Пелагея Тимофеевна оглянулась на мужа и все поняла: совсем мужик обезумел со страху. А медведь со страшным ревом драл Лысуху, не замечая вцепившегося в него Культяпку. Пелагея Тимофеевна выхватила из рук мужа ружье, подбежала к медведю и выстрелила в упор прямо в голову. Медведь дико заревел и метнулся на землю. Культяпко продолжал рвать его за шею, но страшный зверь уже не в силах был подняться.

Пелагея Тимофеевна только теперь испугалась, когда увидела медведя мертвым. Она бросила ружье и побежала к своей избушке. Васька пробовал ее остановить, но она его оттолкнула. Вбежав в избу, Пелагея Тимофеевна заперлась на крючок и громко расплакалась...

Убитого медведя купил Евлампий Спиридоныч, сделал из него чучело и показывал всем гостям.

— Это моя сторожиха, Пелагея Тимофеевна убила... Я ей самовар подарил за зверя. Теперь ее все «медведицей» зовут...