Нечистая сила

I. Бука и Шиликун.

Когда отец и мать уезжали куда-нибудь в гости, что случалось крайне редко, у нас оставалась «домовничать» старушка Филимоновна. Это было очень доброе существо, которое с ангельским терпением переносило все наши детские шалости.

— Вот ужо приедут из гостей папа с мамой, я и расскажу им все, все... — угрожающе повторяла она. — Баловники вы, вот что!..

По опыту мы с братом отлично знали, что это пустая угроза, и что «баушка Филимоновна» никогда не будет жаловаться, но все-таки на время стихали,, чтобы перевести дух. После небольшой передышки начинались новые шалости, и «баушка Филимоновна» говорила:

— Ужо вот Бука придет, так она вам задаст, пострелам...

Эта угроза действовала на нас сильнее, и мы окончательно стихали, потому что дело сразу принимало скверный оборот.

— А какая она, Бука? — спрашивали мы, затаивая дыхание от любопытства.

— А такая... Будете шалить, она и придет, ну, тогда и увидите, — уклончиво объясняла старушка серьезным тоном. — Вылезет из-под полу, зашипит по змеиному: «Кто тут шалит? Кто не слушает баушки?» А у самой большой мешок, ну, она первым делом шалуна в мешок да и уволокет в подполье...

— Она в подполье живет?

— Как случится... неодинаково...

— Она в шерсти?

— А то как же иначе? И в шерсти, и с рогами; а глаза, как у кошки, большие, зеленые и ночью светятся...

— А хвост есть?

— А как же ей без хвоста? Хвост самое первое дело...

— И рога?

— И рога, как у козла... Всех шалунов забодает. Как ударит рогом, так и будет дыра наскрозь.

В виду таких неприятных свойств Буки мы, конечно, совершенно не желали с ней знакомиться поближе. Не верить баушке Филимоновне мы тоже не могли, потому что очень любили добрую старушку. Но у нас был кучер Яков, молчаливый, серьезный мужик с окладистой русой бородкой и добрыми карими глазами. Баушка Филимоновна, конечно, знала много, но кучер Яков знал решительно все на свете. Последнее мы по своей детской логике приписывали ему потому, что Яков не отличался особенной разговорчивостью и молчал с очевидной целью скрывать от нас свои знания. К нам, как недостойным преисполнявшей его тайной мудрости, он относился с снисходительной небрежностью, как относятся старые собаки к щенкам.

Работы у Якова было немного, и он проводил большую часть дня на лавочке у ворот, покуривая коротенькую трубочку. За разрешением вопроса о Буке мы, конечно, обратились к нему,

— Яков, ты видал Буку?

— Буку? — равнодушно повторял наш вопрос Яков, не выпуская трубки из зубов. — А какая она?

Мы делали подробное описание наружности Буки и замирали в ожидании ответа всезнающего человека.

— Это когда ребята балуются... — коротко объяснил Яков, точно разговор шел о самом обыкновенном и всем известном деле. — Мало ли нечистой силы на белом свете водится... И даже очень просто, сделай милость.

Раза, в воскресенье, когда Яков, по кучерскому обычаю, был немного навеселе, он уже сам завел разговор о нечистой силе.

— Што касаемо Буки, так все это сущие пустяки... да-а!.. Старухи наврали, штобы глупых ребят пугать, когда ребята зря балуются.

Помню, как от этих простых слов у меня точно дух захватило, и даже сделалось как-то неприятно. Как же это так: была Бука, и вдруг этого опасного страшилища не стало?.. А Яков покуривал свою трубочку и добродушно улыбался. Потом он заговорил совершенно серьезно:

— Какая там Бука? конечно, пустяки... Действительно, бывает разная зловредная нечистая сила, ну, только это уж совсем наоборот...

— Яков, голубчик, расскажи!..

— Да, бывает... — говорил Яков, точно вытягивая из себя слова. — Кого угодно спросите... А только разговаривать об этом даже очень грешно.

— Яков, миленький, расскажи...

Помучив нас, Яков делал длинную паузу и потом начинал свой рассказ, повторявшийся каждый раз в одних и тех же словах.

— Надо это понимать... да... кажется, просто: ну, лошадь, ну, стоит она в конюшне и жует сено... да... А вдруг ночью лежишь и слышишь, што лошадь бьется... Вот-вот стены разнесет. Ну, засветишь фонарик, пойдешь в конюшню, а она, милая, вся в пене бьется, точно верст двадцать пробежала полным скоком...

— Это ее Домовой мучил?

— Какое Домовой... Домовой-то добрый, он порядок в дому любит, а это Суседко балует. Сядет верхом да по конюшне и гоняет...

— А какой он, Суседко?

— Суседко-то? Да так, в том роде, как Шиликун. Они заодно балуются по конюшням да сеновалам...

— А ты его видал, Суседку?

— Сколько угодно... Зайдешь в конюшню, а он в углу сидит... Самого не разглядишь, а глаза-то и светятся, как у бешеной кошки... Лошадь вся дрожит, озирается, копытом о земь бьет, а пена с нее так и валит, так и валит... Шиликун, тот попроще... Попугать больше, да пошутить любит: то кошкой мяукнет, то мышью пискнет, то по-ребячьи заплачет.

Как мы ни добивались, но Яков ничего не мог рассказать о Домовом, кроме того, что он следит за порядком в доме и не любит никакого баловства.

II. Опалиха, Кикимора и Лешачиха.

По мере того, как мы подрастали, расширялся и круг нашей наблюдательности.

При нашем доме отец своими руками насадил небольшой садик, а мать все лето хлопотала в громадном огороде, который давал массу разных овощей, необходимых в небогатом хозяйстве. Нас, конечно, мало интересовала картошка, свекла, редька и капуста; но зато горох, бобы, репа и морковь являлись великим искушением. Трудно было дожидаться, когда наступит вожделенный срок... При спартанской простоте нашей жизни горох и репа являлись уже лакомством. С детским нетерпением мы ежедневно осматривали все гряды и приходили в отчаяние, что наши заветные лакомства совсем не желают расти. А тут еще новая беда... Баушка Филимоновна как-то увидела у нас в руках вырванную маленькую репку, совсем еще незрелую.

— Ах, пострелы, што это вы делаете?!. — в ужасе говорила она, покачивая седой головой. — Разве это можно... а?

— А что, баушка?

— Как: што? Вы вот пойдете до поры до времени таскать из гряды репку, а из борозды вылезет Опалиха и сцапает...

— А она какая?

— Опалиха-то? А вот будете баловаться, так и увидите.

— В шерсти и с рогами?

— Ну, нет, похуже... Вся зеленая, как капустный червь.

— И глаза зеленые?

— В том-то и дело, что глаза совсем не зеленые, а красные... В том роде, как два медных пятака.

Мне даже теперь, когда пишу эти строки, делается немножко страшно при одной мысли о возможной встрече с такой Опалихой... Конечно, встречаться с такой особой мы не имели никакого желания, тем более, что когда поспевали горох, бобы и другие овощи, Опалиха исчезала, т.-е. «проваливалась в тартарары», как объяснял кучер Яков. К нашему великому огорчению Опалиха каждую весну опять возвращалась в огород, а иногда даже вместе с своей милой сестрицей Кикиморой.

— Ну, Кикимора-то почище Опалихи будет, — сурово объяснял Яков в минуту откровенности. — Опалиха ребят пугает, — только у нее и всего дела, а Кикимора...

Яков делал паузу всегда в самом интересном месте своего рассказа и тянул душу.

— Яков, миленький, золотой, расскажи про Кикимору?!.

— Вредная она, — вот и весь сказ. Значит, вся вредная. А главное, вместо рук у ней собачьи лапы... У Опалихи только всего и ремесла, што лежать в борозде да ребят пугать, а Кикимора, та и в дом заберется. Сердитая она и все шипит по-змеиному, ежели ее рассердить. И с своими ни с кем не знается, а заберется в угол и сердится...

— На кого же она сердится, Яков?

— А так, промежду себя... Одним словом, самая вредная.

— А какие глаза у ней?

— Глаза-то? Ну, глаз-то ей и совсем не полагается, а так, — во лбу дыра... Она этой дырой и смотрит в темноте... Которые люди ее видали, так сказывают, што до смерти страшно.

Впоследствии оказалось, что у Опалихи и Кикиморы есть еще сестра, и притом самая вредная — Лешачиха. Она жила в воде, — именно, в нашем пруду, где было поглубже. Любимым ее местом было так называемое «бучило», т.-е. глубокая яма, в которую падала вода со шлюза. На свет божий она выходила только по ночам и до утра плавала с берега на берег. Рыбаки видели ее совсем близко, когда она сидела где-нибудь на плоту и чесала свои длинные зеленые волосы. Главной забавой Лешачихи было таскать к себе в омут ребят, когда они летом купаются без спроса. Схватит за ногу и уволокет. Только пузырьки по воде поплывут...

— Она свое дело вот как хорошо понимает, — уверял Яков. — Кабы не она, так летом ребята из воды бы не вылезали. Им, ведь, все жарко, а Лешачиха ухватит прямо за ногу, да прямо в омут к себе...

Последнюю фразу Яков любил повторять с особенным чувством, чтобы навеки отбить у нас охоту купаться в глубоких местах.

В подтверждение своих слов Яков один раз летним вечером, когда уже начинало смеркаться, таинственно выманил нас в огород и повел на берег пруда.

— А теперь слушайте... — шепотом заявил он.

Вечер был тихий, и по воде откуда-то издалека доносились самые странные звуки, точно действительно в воде барахталось громадное чудовище. Можно было совершенно ясно разобрать, как чудовище било своими лапами по воде...

— Это она моется... — объяснял Яков таинственно. — Первое для нее удовольствие в воде полоскаться. Все равно, как агромадная лягушка.

Для нас этого объяснения было совершенно достаточно, тем более, что Яков всегда являлся для нас чем-то вроде оракула. А тут еще в нашем пруду утонул купавшийся мальчик. Когда его вытащили из воды, у него на одной ноге оказались какие-то синие пятна.

— Это она, Лешачиха, хватила его лапой за ногу-то — объяснял Яков, посасывая свою трубочку. — Знает, за што ухватить. На што бы ловчее для нее сцапать прямо за шею; а только она этого не может, потому как на шее крест надет...

Таинственный плеск, оглашавший по вечерам пруд, впоследствии, увы! оказался самым простым делом: бабы по вечерам выходили на берег пруда с бельем и неистово колотили его на плотах деревянными вальками...

Откуда-то Яков узнал, что все три сестры — Кикимора, Опалиха и Лешачиха — вечно ссорятся между собой и друг друга «терпеть ненавидят».

— Известно, бабы... — философствовал Яков. — Известно, што семь топоров завсегда дружно все вместе лежат, а два вертена — врозь...

III. Водяной и Леший.

У кучера Якова был закадычный друг и приятель Потрох, старик с какой-то серой, походившей на мох бородой и еще более удивительными оловянными глазами. Что соединяло этих людей, — трудно сказать, вероятнее всего то, что им обоим решительно нечего было делать. Потрох жил бобылем и определенных занятий не имел, а так прирабатывал кое-что и кое-где, когда подвертывался случай. Между прочим, от нечего делать, он рыбачил и ясачил. На Урале еще сохранилась тер-минология времен московских царей, когда на Урале подати в государеву казну назывались «ясаком» и состояли из беличьих, куньих, соболиных и лисьих шкурок, отсюда охотник называется часто ясашным, а охотиться — ясачить.

Лес и охота манили меня с самого раннего детства, и первые шаги на этом поприще я делал лет двенадцати, под непосредственным руководством нашего дьячка Николая Матвеича. Старик, как все охотники, отличался большим суеверием, но не любил болтать зря, особенно о таких таинственных явлениях, какие совершались в воде и в лесу, главным образом, на той роковой границе, где лес встречается с водой. И в самом деле, если всмотреться пристально, то невольно кажется, что лес сознательно со всех сторон обступает воду живой стеной. Вот на месте этой встречи и совершаются таинственные явления, которые на суеверных людей нагоняют страх и трепет. У нас по заводу побирался дурачок Вася. Это был здоровый, белокурый мальчик лет двенадцати. Он вечно улыбался и «показывал», как в лесу ухает леший. Дело в том, что летом, когда в горах шла страда, Вася заблудился в лесу, и его нашли только через три дня. Он забрался на сосну и так крепко обхватил ее, что его едва сняли. Что с ним было за время скитанья, — осталось неизвестным, но Вася на всю жизнь остался дурачком.

— Покажи, Вася, как Леший тебя пугал? — приставали к Васе.

Мальчик закрывал глаза, вытягивал губы и начинал «ухать». Конечно, никакого лешего Вася не видал, а его напугала сова или филин, которые, действительно, кричат очень неприятно и пугают даже привычного человека.

Николай Матвеич, кучера Яков и Потрох глубоко верили во всякую чертовщину, а Потрох считался даже специалистом по этой части, потому что большую часть жизни провел в лесу. На наши детские расспросы он отвечал довольно охотно, точно речь шла о самых обыкновенных и всем известных вещах. Рассказывал он медленно, уставив глаза куда-нибудь в сторону, и каким-то особенным, фальшивым тоном, каким об обыкновенных вещах не говорил.

— Водяной-то и Леший в том роде будут, как двоюродные братья... да... Так в суседях и живут: один на берегу, а другой в воде. Промежду себя у них большая дружба идет... Промежду прочим, есть и большая разница: Водяной — сурьезный, настоящим хозяином живет и везде свой порядок заводит, а Леший, наоборот — озорник и первой статьи проказник. Лешему нет ничего приятнее, как закружить человека и завести куда-нибудь в болото. И очень даже просто. На такие дела первый мастер. Тоже вот по ребячьи заплачет или пнем оборотится... А по ночам на весь лес начнет ухать.

— А ты слыхал, как Леший ухает?

— Сколько угодно... Чем ночь темнее, тем Лешему приятнее. А днем он спит... Завалится куда-нибудь за колоду или в яму, — и дрыхнет. Бабы его часто видали в лесу...

— Почему: бабы?

— А тоже для шалости... Баба, известно, пужлива, ну, ему и любопытно. Он ухнет, баба бежать, он за ней, и опять ухнет, а потом натешится и давай хохотать... Сядет на пенек, подхватит животики и давай: хо! хо! ха-ха!... Не дай Бог его слышать-то...

— А ты его видал?

— Издали видал... Идешь это по лесу, а он где-нибудь промежду кустов как тень и мельканёт. Проворный он...

— В шерсти?

Это уж обыкновенно, как ему полагается... И бородища длинная, в том роде, как мох, на лбу рожки, а на ногах копытца, как у козла. Главное — веселый он, пошутить любит... Вреда от него настоящего нет, а так... воопче... баловник.

На Урале, собственно говоря, два рода Леших: один — просто Леший, как везде, а другой — Лешак, муж Лешачихи. Последний отличается большой скромностью и не балуется, как Леший. И наружность у него тоже не важная: худенький старичок с седенькой бородкой. Обыкновенное занятие: сидит где-нибудь на бережку и плетет лапти. Летом он питается мухами, а зимой Лешачиха угощает его живой рыбой.

Все эти лесные и водяные «жители» часто сходятся между собой, причем Леший потешает всю честную компанию разными шутками. Он всегда весел и всегда готов на проказы.

— Такое уж у него положенье... — коротко объяснял Потрох.

Всего удивительнее было то, что Леший поспевал везде, главным образом там, где его никто не ожидал. Напроказит, нашутит и скроется.

Кроме этих главных «жителей», в лесу прятались еще русалки. Но о них Потрох ничего не мог рассказать, кроме того, что они все исчезали к Радунице, т.-е. вскоре после Пасхи. И видать их редко кому доводилось. — Так, в том роде, как девушки, — объяснял Потрох. — Только, значит, волоса зеленые, как трава... Ну, потом песни любят петь.

Мне даже теперь грустно вспоминать тот роковой момент, когда наступила гибель всех этих призраков народной фантазии. Как теперь помню этот весенний, светлый майский день. Мой друг Костя, мальчик лет двенадцати, всегда веселый и жизнерадостный, зашел ко мне и сделал таинственный знак, приложив палец к губам. Это означало, что у него есть какая-то особенная важная тайна.

Мы ушли в наш сад, и Костя, оглядевшись осторожно кругом, шепотом проговорил:

— Знаешь, а ведь этого ничего нет... Все глупости!..

— Чего нет?

— А всех этих «жильцов», Леших, Домовых и, вообще, никакой нечистой силы...

Мне ничего не оставалось, как превратиться в вопросительный знак.

— Да, решительно ничего нет... — повторил Костя. — К нам в заводскую контору поступил на службу один студент из Казани... да... Он вчера был у нас в гостях и рассказывал, что все это пустяки.. Ничего нет!

Это был удар грома... В один день исчезли все призраки, над которыми так долго и неутомимо работала детская фантазия, а вместе с ними кончилось и раннее детство.