По Варяжскому морю

(Из летних рассказов).

I.

Горячий июльский лень. Море чуть-чуть морщится и точно в просоньи ленивой волной жмется к берегу. Песчаная дюна только кое-где тронута кустиками ивняка и жесткой болотной травой. Дальше от берега поднимается сосновый лес, из-за которого там и сям горбятся одиноко разбросанные скалы и крыши уютных, кокетливых дачек. На море, как мухи по стеклу, медленно ползут рыбачьи лодки. На горизонте в двух местах стелется дымок невидимого простым глазом парохода.

В курзале, где я занимаю во втором этаже угловой номер, публика еще не собралась к завтраку за общий стол. Дамы утром сидят по своим номерам, точно в осажденном городе, и только одна неугомонная детвора пользуется своей летней неограниченной свободой. Маленькое человечество целые дни проводит на песчаной дюне, копается в песке, что-то такое строит и, вообще, не теряет дорогого летнего времени. На финляндском побережье солнечных и жарких дней отпущено природой немного, и дорог каждый час.

Я по целым часам наблюдал за этой международной детворой, и глаз скоро освоился с типичными интернациональностями. Немного хмурые и строгие, типичные финляндские мальчики и голубоглазые, как незабудки, девочки, такие же шведские дети, но на несколько градусов построже и покорректнее, настоящие немецкие дети с какой-то затаенной гордостью, дети смешанных и неопределенных национальностей, а из среды этой этнографической мозаики, как два полюса, резко выделялись русские дети и маленькие евреи с задумчивыми, печальными глазами, как у всех семитов. Последних, впрочем, было очень немного, и они держались особнячком и как-то сторонились. Русская детвора оставалась русской детворой. Мягкие овалы детских лиц, мягкие славянские носы, доверчивый, спрашивающий взгляд детских глаз и эта добродушная, чисто русская улыбка, так мило освещавшая еще нетронутые работой, нуждой и большим горем детские лица...

Да, как хотите, а детство остается всегда счастливым и милым для нас уже потому только, что в детях мы видим самих себя, свои детские годы с их неизбежными шалостями, беспричинным весельем и той милой доверчивостью, которая еще незнакома с неудачами, непосильным трудом и разъедающими душу, как ржавчина, неизбежными ошибками и тяжелыми испытаниями.

Поработав до 11 часов, я имел привычку перед завтраком гулять по морскому берегу. В этот час воздух еще сохраняет утреннюю свежесть, и чувствуется море, такое свежее, северное море.

Июльское утро было как-то особенно хорошо. Выхожу из курзала и по привычке спрашиваю швейцара, нет ли на мое имя почты. Кстати, этот швейцар говорил по-русски.

— Никак нет-с, сегодня ничего, — молодцевато отвечал швейцар, сохранивший солдатскую выправку.

Спустившись по лестнице, я хотел повернуть по аллее к морю, но меня остановил какой-то морской офицер.

— Не узнаете?

На меня смотрело улыбавшееся, обрамленное русой бородкой, молодое, добродушное лицо.

— Владимир Сергеич... какими судьбами?

— Прямо из Петербурга... на военном пароходе...

— Позвольте, ведь вы до сих пор, кажется, не были военным?

— И сейчас не военный, — весело говорил Владимир Сергеевич, крепко пожимая мою руку. — Я по профессии таксатор, а сейчас служу в морском ведомстве. Да... Делаем съемку шхер.

Мы вернулись в курзал и заказали порцию кофе. Владимир Сергеевич улыбался и расспрашивал, в свою очередь, как я попал в Ганге.

— Место очень красивое, — хвалил Владимир Сергеевич. — Знаете, и на севере есть своя красота, а главное — глаз привык.

— Ну, после Индейского океана какая же тут красота!

— А знаете, много значит: свое, родное...

Между прочим, в глубине души с первого нашего знакомства в Петербурге я очень завидовал Владимиру Сергеевичу, как человеку, совершившему кругосветное плавание и даже успевшему пожить в Австралии. Ведь бывают же такие счастливые люди! А нам, простым смертным, остается только завидовать таким счастливцам.

— Сейчас я проживу здесь всего дня два, а потом в шхеры, — повторял счастливый человек. — Вероятно, с неделю или дней десять придется провести в море...

— Ах, какой вы счастливый... — невольно вырвалось у меня.

— Ну, какое же это особенное счастье? Кстати, если желаете, я познакомлю вас с капитаном... Милейший человек... Он охотно возьмет и вас с собой. Право... Судно хоть и военное, но на положении учебного. Кажется, есть такой морской термин. Одним словом, я поговорю с капитаном. Карл Францевич Мейер из сарептских немцев. Да вот что: чтобы не откладывать дела в долгий ящик, отправимся к нему сейчас же...

Это предложение на первый раз меня немного смутило. Как же это так, т.-е. сразу? Пришел на пароход, да еще на военный, и прямо заявил капитану, что так и так, не возьмете ли и меня с собой... Русский человек по натуре отличается застенчивостью, и мне приходилось убеждать самого себя, что в этом ничего особенного нет, да и капитан волен отказать мне, если найдет мое присутствие на военном судне неудобным.

Мы кончили на том, что предварительно Владимир Сергеевич переговорит с капитаном, и. в случае успеха переговоров, я отправлюсь знакомиться. Конечно, удобнее всего было бы познакомиться в кургаузе, как на нейтральной почве, но это оказалось невозможным.

— Наш капитан большой домосед, — объяснял Владимир Сергеевич. — На берег он редко сходит. Настоящий морской волк, для которого судно является своим домом. Одним словом, типичный представитель старого русского моряка. У нас в России это очень редкая порода... Во всяком случае, для вас это интересный и новый материал. А Ганге вам нравится?

— Даже очень... Сравнительно недалеко от Петербурга, по железной дороге менее суток, а на пароходе около суток.

— Да, это, по-моему, один из лучших морских уголков, особенно в летние жаркие месяцы. И сосной пахнет так хорошо... А в шхерах, как рассказывают, еще лучше. Вот поедем и увидим все своими глазами.

— Вам, конечно, особенно интересно побывать в шхерах, для сравнения с южными морями...

— О, да... Это уж в человеческой природе, что тянет человека на родину, и свое всегда кажется как-то лучше чужого. Пример: англичане... Кажется, уж природные мореплаватели, и некоторые всю жизнь проводят в море, а между тем заветной мечтой каждого остается все-таки своя добрая, старая Англия. Мы, русские, скорее привыкаем к чужому климату, обстановке, быстро выучиваемся какому угодно языку и, в конце концов, сливаемся с местным населением. Это уж такое свойство нашей мягкой славянской расы — и хорошее, и дурное, с какой точки зрения смотреть. Особенно резко это выделяется на наших окраинах, как Сибирь или Кавказ, где коренного русского человека не отличишь от инородца.

Когда Владимир Сергеевич ушел, уговорившись сделать визит капитану завтра утром, на меня напало раздумье, именно, я боялся быть навязчивым. Неизвестный мне капитан может согласиться принять меня на свое судно для поездки в шхеры из простой вежливости, а я могу его стеснить и одним своим присутствием нарушить строгую военно-морскую службу.

Приморское местечко Ганге, раскинувшее свои приветливые домики на каменистом мысу, выдвинутом далеко в Финский залив, является, действительно, чудным по своей оригинальной красоте уголком. И сосновый лес кругом, и невысокие горы- скалы, и чудное северное море, — все хорошо, а главное, от всего веет каким-то затаенным северным здоровьем. Ганге одновременно является и коммерческой, и военной гаванью, причем главным источником жизни служит сбыт местных продуктов сельского хозяйства. В будущем, по всей вероятности, именно здесь вырастет громадный торговый порт, как живой ключ для всей Финляндии.

II.

Утром на другой день я был в гавани. Весь берег и небольшой мол были застроены пакгаузами для хранения товаров. У пристани стоял грузившийся большой шведский пароход, а у набережной совсем маленький военный пароход, не имевший по своему внешнему виду решительно ничего воинственного, кроме Андреевского флага, развевавшегося на корме. Меня встретил поджидавший на палубе Владимир Сергеевич.

— Вот и отлично... — повторял он, пожимая мою руку. — Капитан сейчас занят... У него адмирал N (Вл. Серг. назвал очень известную фамилию). А мы пока осмотрим пароход, и, кстати, я покажу вам вашу каюту. У нас целых три свободных каюты, и можете выбирать любую.

Осмотр этого морского чудовища занял немного времени. По своей конструкции «Промерный» не имел ничего военного и, как оказалось потом, для своей военной службы был приспособлен из самого обыкновенного коммерческого судна.

— Во время волнения сильно качает, — объяснял Владимир Сергеевич. — Мал ростом и короток даже для своего роста...

На верхней палубе было две общих каюты. Одна, на носовой палубе, являлась нарядной приемной, а на корме другая, служившая столовой.

— Мы больше в столовой перебиваемся, — объяснял Владимир Сергеевич — Знаете, как-то уютнее и совсем по домашнему.

Кстати, на палубе нас встретила песочного цвета лохматая собака и с большим вниманием обнюхала меня, нерешительно помахивая своим пушистым хвостом.

— Это наш общий пес, — рекомендовал собаку Владимир Сергеевич. — Своим хозяином считает пароход, как ротные собаки свою роту.

Собственно жилые каюты помещались внизу. Их было немного, и все имели уютный вид. Я выбрал себе самую маленькую.

— Вот и отлично, — хвалил Владимир Сергеевич. — Будем соседями... По русской пословице: не купи дом, а купи соседа.

Адмирал уехал, и я познакомился с капитаном. Это был высокого роста сухощавый моряк, с окладистой бородой. На вид ему можно было дать «за пятьдесят». В манере себя держать и в тоне голоса чувствовался начальник, привыкший командовать. В течение нескольких минут мы настолько познакомились, что я перестал стесняться.

— Может быть, мое присутствие неудобно для вас... — заговорил я. — Будемте откровенны.

— О, нисколько. Я здесь полный хозяин и могу делать все, что не выходит из пределов моей службы. Мое судно хотя и военное, но с некоторыми льготами... Вообще, поживете с нами и увидите наши порядки. Что касается специальной задачи нашей экспедиции, то она останется для вас, конечно, тайной. Да вам и неинтересно изучение фарватера в шхерах. Слишком специальный вопрос...

В каюту был подан чай.

— А вот и мой помощник... — заговорил капитан, когда в каюту вошел белокурый молодой лейтенант, — Иван Никитич Ельников.

— Мы с вами земляки, — заявил лейтенант, здороваясь со мной. — Да, я тоже с Урала, т.-е. из Приуралья. Есть такой город — Оханск...

— Знаю, т.-е. видал проездом, с парохода.

— В сущности, даже не город, а большое село... Что-то около тысячи жителей.

— Один из тех городов, — пошутил капитан, — про которые говорят, что когда дьявол соблазнял Христа передать ему все города, то скромно прикрыл их своим хвостом...

Мы весело болтали часа полтора и расстались друзьями, с тем условием, что завтра рано утром я должен был явиться на пароход.

— Считаю долгом предупредить вас... — говорил капитан на прощанье. — Да... Именно, у меня такой порядок, что особого стола не полагается. Мы едим то же, что и команда. У меня такое правило...

Мы с Владимиром Сергеевичем вернулись в кургауз к завтраку и долго разговаривали о предстоящем путешествии, которое меня особенно интересовало, как новинка.

Ночь я провел очень тревожно, потому что вперед переживал все прелести настоящего морского путешествия. К восьми часам я уже был на пароходе, и меня встретил рыжий пароходный пес, как старого знакомого, т.-е. очень любезно вилял своим пушистым хвостом и слабо взвизгивал. Пароход уже разводил пары, матросы суетились, где-то раз-давалась суетливая команда.

Последний свисток. Сходня на берег убрана, упали чалки, с капитанского мостика раздался свисток.

— Есть!.. — казенным голосом ответил боцман.

Провожающих никого не было. «Промерный» медленно отвалил, разгребая воду винтом с каким-то тяжелым вздохом. Мимо нас медленно поплыл берег с его пристанями, пакгаузами и маленькими домиками. День выдался чудный, и море чуть рябило мелкой, суетливой волной, напоминавшей чешую. Тяжело загудела пароходная машина, пуская клубы черного дыма, тянувшегося за нами, как траурная вуаль. Я долго стоял на палубе и любовался картиной уплывавшего назад берега. С моря Ганге казался еще красивее, и долго были видны красные крыши его уютных домиков.

Море всегда на меня производило гипнотизирующее впечатление, как сон наяву. Без конца смотришь на однообразную морскую равнину и не можешь оторвать глаз. Вода всегда красива, а в массе она неудержимо тянет к себе. Холодное северное море не играет всеми цветами радуги, как моря на юге, но в нем есть своя таинственная прелесть, своя суровая поэзия, и в нем невольно чувствуется какая-то затаенная сила.

Скоро Ганге исчезло, точно потонуло. Кругом рябила мелкой волной одна вода, и только кое-где на поверхности показывались отдельные камни, эти предвестники настоящих шхер. Издали такие камни походили на громадных черепах, гревшихся под лучами утреннего солнца. Попадались небольшие островки, чуть тронутые чахлой северной растительностью, упорной и неустанной борьбой отвоевывавшей себе каждый вершок земли. Сосенки, березки и ели имели такой изнуренный вид, как голодный человек, которого заставляют вдобавок работать через силу.

— Ну, вот и шхеры, — говорил Владимир Сергеевич, когда Ганге скрылось из виду. — Немного сурово, но хорошо, а главное — бодро. Именно: бодро. Южные моря непривычного человека как-то расслабляют, а здесь наоборот.

— Да, хорошо...

— Главное: по-своему хорошо. Оригинально... Впрочем, это еще не настоящие шхеры, а, так сказать, преддверие к ним. Я говорю, судя по карте, а не по опыту.

Ганге исчезло. Плоские берега точно раздвинулись, чтобы дать нам дорогу. Глухо гудела паровая машина, отбивая такт неизвестной мелодии. Волна усиливалась, и наше утлое суденышко начало заметно покачивать. Откуда-то потянуло ветром, как в широком коридоре, когда открыта дверь. Острова начали появляться чаще. Изредка показывались рыбачьи лодки. На одной под парусом ехали две женщины.

— Это рыбачки, — объяснял Владимир Сергеевич. — Они далеко выезжают в море и ничего не боятся.

Меня поражало, что на островах не было ни малейшего признака какого-нибудь жилья, точно все вымерло, как в сказке о заколдованном царстве.

До раннего морского обеда время пролетело быстро. Завтрака не полагалось. Зато вечером был ужин. Когда пробил обеденный колокол, все сошлись в общей каюте.

— Ну, мы вас угостим своим морским борщом, — говорил мне капитан. — Наши морские повара говорят: «за вкус не ручаюсь, а горячо сварю».

Признаться сказать, мне очень хотелось есть. Морской воздух оказывал свое действие.

Морской борщ — кушанье единственное в своем роде, как соединение супа, щей и борща. Тут были и крупа, и картофель, и свекла, и кислая капуста, и солонина, и ветчина. Очевидно, все было рассчитано на неприхотливый, но здоровый морской аппетит. Лучшее кушанье трудно было придумать. Матросы получали точно такой же борщ, сколько . съедят. По поговорке: душа меру знает. Полагалась еще каша, а нам, в виде привилегии — котлеты. В качестве закуски фигурировали селедка и салака собственного приготовления. Это уже являлось своего рода роскошью.

— Из принципа, у меня должно быть все свое, — объяснял капитан. — Так, мысами засаливаем капусту и огурцы. Конечно, получается малосол, но команда любит овощи именно в этом виде, да и мы все тоже любим. Знаете русскую поговорку: «ешь просто, проживешь лет со сто». Вот Владимир Сергеич все просит трюфелей и куропаток, а где же накормить такими деликатесами всю команду! Впрочем, мы не должны забывать, что мы в Финляндии, где даже грибов совсем не едят, да и дичи, кроме уток, тоже нет.

Как все серьезные люди, капитан умел шутить как-то особенно мило и добродушно, и его некрасивое лицо освещалось такой хорошей улыбкой.

Мне особенно понравилось, что между . командой и начальством по части питания не существовало особенно большой разницы. Получалась' полная желудочная равноправность... А это много значит, если принять во внимание строгий военный режим. Ведь быть справедливым в мелочах жизни и трудно, и требует большого такта. Служебная строгость скрашивалась справедливостью в домашнем обиходе жизни пароходной команды. Таким путем и получаются те сказочные «отцы-командиры», которые еще при жизни получают свою репутацию у зависящего низшего персонала, особенно в строгой военной обстановке.

Скоро наш пароход попал уже в полосу настоящих шхер. Бесчисленные островки точно вырастали из-под воды при каждом повороте нашего судна. Глядя на них, невольно являлась мысль о Черном море, где нет ни одного острова, и где такой архипелаг не имел бы цены. Но, как говорит пословица: «всем деревни не выберешь».

Первый морской день пролетел конечно совсем незаметно. Картины шхер повторялись, точно мы плыли по одному месту. Меня интересовала судовая команда; но в виду строгости военного режима я не торопился познакомиться с ее составом. В матросы зачисляются, обыкновенно рекруты из приморских мест и с берегов таких рек, как Волга, т.-е. люди, с детства привыкшие к воде. Таким образом, в нашей команде не оказалось матросов из центральных безводных губерний, но зато были два татарина откуда-то из-под Астрахани. Они были исполнительны, молчаливы и совсем не имели того добродушно-беспечного вида, какой усваивает себе русский солдат так быстро, куда его ни поставьте. Из русских матросов выделялся один новичок, очень красивый, с тонким профилем и нежным цветом лица.

— Из бывших помещичьих крестьян, особенно из дворовых, встречаются такие экземпляры, — объяснил мне Иван Никитич. — И характер у них какой-то особенный... Взять хоть этого Назарова, — человек толковый,, расторопный и грамотный, а потом вдруг точно на пень наедет. Начинает молча «грубить», как у нас говорят, т.-е. исполняет все, но в каждом движении и в каждом слове чувствуется какое-то затаенное недовольство. Такие субъекты очень опасны, когда на них, как говорится, «накатит стих». По-моему, эти люди с повышенным темпераментом или, как говорят, — немного вывихнутые.

— У нас, на Урале, таких называют «карахтерными».

— Вот-вот...

Работы на пароходе было достаточно всем, хотя со стороны и могло показаться, что делать совсем нечего. Незанятых людей не было. Правда, что и состав команды был маленький, всего человек пятнадцать.

Меня удивляло, что нам совсем не попадались встречные суда. Это объяснялось тем, что мы шли по новому фарватеру, в стороне от настоящего торгового пути и пассажирского движения.

Вечером, после военной «зари», в общей матросской каюте была общая молитва. Иван Никитич оказался недурным регентом и организовал из матросов небольшой хор. Картина получалась такая мирная, точно в каком-то военном монашеском ордене. Матросы охотно пели и молились с той усердной простотой, с какой молится про-стой русский человек. Общий мирный тон нарушался только подавленным гулом от работавшей паровой машины, благодаря наступавшей вечерней тишине казавшимся много сильнее, чем днем.

— Ну, завтра примемся за работу, — говорил капитан. — Надоело сидеть без дела... Не правда ли, Владимир Сергеевич?

— О, совершенно верно... Без работы как-то скучно.

III.

Ночь я плохо спал и несколько раз выходил на палубу освежиться. Море дымилось легким туманом, сквозь который смутно обрисовывались силуэты лесистых островков. Каменных голых черепах уже не было. Капитан стоял в своей стеклянной будке и зорко следил за каждым поворотом своего парохода. Вероятно, он настолько хорошо изучил эту путаницу островов, что мог идти вперед чуть не с закрытыми глазами.

Что может быть лучше моря? А это бледное северное море так красиво роняло свои серебристые звезды в тихо шевелившуюся и тихо шептавшую морскую глубину...

Заснуть мне пришлось только под утро, когда небо начало заметно светлеть. Собственно говоря, это был даже не сон, а дремота, чуткая и готовая исчезнуть в каждый момент. Я очнулся, когда пароходная машина перестала работать. Наскоро одевшись, я вышел на палубу. Пароход стоял на якоре, а матросы суетились около лодки, висевшей у борта на железных кронштейнах. Владимир Сергеевич стоял с каким-то геодезическим аппаратом на складном треножнике, как у любителей- фотографов.

— На работу? — спросил я.

#ИМЯ?

Он указал на каменистую гряду, вылезавшую из моря. Картина не представляла собой ничего заманчивого, и мне оставалось только поблагодарить за любезное приглашение.

— Нет, как-нибудь уж в другой раз, Владимир Сергеевич.

Мне показалось, что Владимир Сергеевич покосился на меня со смешанным чувством сожаления и презрения, несмотря на свою снисходительность и доброту, как собака смотрит на черепаху, опрокинутую на спину. Что делать, я не родился Робинзоном, и необитаемый пустынный островок не представлял для меня ни малейшей прелести.

Лодка спущена на воду. Владимир Сергеевич со своим аппаратом поместился на средней скамейке; поднялись кверху шесть длинных весел, рулевой отдал команду, и лодка птицей полетела к острову. На палубе показался Иван Никитич, одетый с военной щепетильностью в свою морскую форму. Хоть сейчас на парад. Он успел уже осмотреть «застопоренную» (остановленную) машину, побывал и на носу, и на корме, и в трюме, и в кухне, и с особенным удовольствием проговорил:

— Пойдемте-ка чайку попить... Хорошо это бывает утром в море, когда прохватывает насквозь таким свежим ветерком.

Действительно, утро выдалось такое свежее, а поднимавшееся солнце еще не успело согреть воздуха. Погреться горячим чаем было недурно. Я думал, что капитан спит, но он оказался в общей каюте и ждал нас к чаю.

— Ведь есть же такие люди, которые всю жизнь торопятся, точно на пожар... — ворчал он, наливая стакан чая. — Наш Владимир Сергеевич всегда так... Бегает, как петух с отрубленной головой. Не люблю... Если все так будем бегать по судну, то что же будет делать команда? Остается лезть прямо на стену... Ах, молодые люди, молодые люди!..

Ельников слушал добродушное ворчанье капитана и молча улыбался. «Старый морской волк», как называют старых моряков, после бессонной ночи любил поворчать. Сказывался возраст и застарелые недуги, приобретенные на долгой морской службе.

Утренний чай оказался необыкновенно вкусным, да и вчерашняя черствая булка тоже. Появился специальный тот морской аппетит, который называется недаром завидным. Правда, он объяснялся и ничегонеделанием и однотонностью повторявшихся впечатлений. Сегодня, как вчера, завтра, как сегодня...

С палубы я долго следил в бинокль за подвигами Владимира Сергеевича. Матросы таскали тяжелые камни, а через полчаса между ними поставлен был деревянный щит, т.-е. два столбика, соединенные деревянными планками. Что означало такое сооружение, — я не расспрашивал, потому что, не нарушая морской тайны, можно было догадаться о значении этого деревянного иероглифа, как условного обозначения глубины фарватера.

Часа через два Владимир Сергеевич вернулся, и наш пароход двинулся дальше. Казалось, что он успел отдохнуть и резал морскую волну с особенной энергией. Да, это уже не была мертвая машина, а что-то живое и близкое. Не даром матросы говорят о своих судах, как о живых существах, и отлично определяют характер каждого. Со стороны кажется смешным, что одно судно не любит того-то, а другое «терпеть ненавидит» другого. На деле это глубоко верно.

За морским ранним обедом капитан опять подшучивал над Владимиром Сергеевичем и уверял, что все его транспаранты будут снесены первым сильным ветром.

— А вот и нет, — спокойно отвечал Владимир Сергеевич. — Сами увидите на будущий год...

Капитан только вздохнул и задумчиво проговорил:

— На будущий год? До будущего-то года еще надо дожить, Владимир Сергеевич...

Все как-то невольно замолчали. В словах капитана точно было предчувствие, что он не доживет до будущего года... Забегая вперед, должен сказать, что этой же зимой он умер. Да, смерть беспощадна и беспощадно уносит в безбрежный оке- ан вечности родных, дорогих, близких и просто случайно знакомых людей, о которых остаются одни воспоминания.

Но вернемся к настоящему. Опять загудела машина, и опять пароход резал своей железной грудью поднимавшуюся волну, оставляя за собой длинный двоившийся и ленившийся след. Острова точно повторялись и по-прежнему были пустынны. Отсутствие даже признаков жилья как-то мертвило картину, и воображение невольно населяло эти острова оживленными деревушками, уютными домиками, пашнями и пастбищами.

— Дальше увидим и это, — говорил Ельников, точно утешая меня. — Есть порядочные деревушки и отдельные мызы... Северяне вообще, а финляндцы в особенности любят одиночество, чем, вероятно, объясняется их угрюмый, малообщительный характер, являющийся отражением их суровой природы и сурового климата. Вот погодите, сегодня мы увидим настоящую шхерную селитьбу, когда вечером будем в одной деревушке брать провиант.

Но сегодня нам не пришлось ничего видеть. Капитан торопил с работой и не желал терять напрасно времени. Провианта еще хватало на целые сутки.

— Надо торопиться с работой, — сурово говорил наш владыка. — Погода стоит отличная, и нужно ею пользоваться. Завтра сделаем небольшую остановку...

Ничего не оставалось, как вооружиться терпением и ждать. Новым развлечением явились чайки, которые с жалобными криками провожали наш пароход и с жадностью бросались на все кухонные отбросы, которые сваливались в воду. У Владимира Сергеевича была с собой малокалиберная винтовка, и мы по очереди напрасно старались убить хотя одну из этих белоснежных морских отшельниц.

— Умирать улетела... — говорил капитан после каждого неудачного выстрела. — Охота смертная, да участь горькая! Так, кажется, это называется, Владимир Сергеевич? Сначала нужно насыпать чайке на хвост соли, а потом уже стрелять... Я давеча слышал, как одна ваша чайка, улетая, сказала: merci!

Капитан умел шутить как-то особенно добродушно, и его некрасивое лицо точно светлело от каждой улыбки, как у всех серьезных людей.

Второй день уже не представлял такого интереса, как первый. Единственным развлечением являлся обед с его неизбежным борщом и котлетами.

— Извините, трюфелей и устриц я не успел захватить в Петербурге, — опять шутил капитан. — В следующий раз постараюсь быть аккуратнее... Впрочем, мне ни разу не случалось есть ни трюфелей, ни устриц. Да и не жалею об этом... Все это пустяки, по-моему, прихоти... А вот достать бы баранинки или поросеночка... Да здесь, все равно, ничего не достанешь, кроме рыбы да молока. Впрочем, можно иногда подстрелить курицу серебряной дробью... Эта стрельба всегда без промаха.

Единственным развлечением являлся один и тот же чай.

— Опять я виноват, — шутил капитан. — Совсем забыл захватить с собой варенья и кондитерского печенья. И сливочное масло забыл... Ну, как-нибудь в другой раз.

За этими шутками чай проходил незаметно. Мерное покачиванье парохода точно убаюкивало. А там, над морем уже спускалась вечерняя заря, ярко горел запад, откуда-то тянуло свежим вечерним ветерком... Хорошо в этот момент строгое северное море: точно оно сгущало все свои краски, прощаясь с солнцем.

Я опять долго не мог заснуть, прислушиваясь к подавленному гулу работавшей пароходной машины. Невольно припоминался тот «великий путь из Варяг в Греки», о котором говорит древний летописец. Мы сейчас шли именно этим путем. Вот здесь, в этих шхерах, стройными стаями неслись легкие ладьи варяжских викингов и конунгов, здесь они останавливались для отдыха и ремонта, здесь отдыхала удалая скандинавская вольница около костров...

Этот военный путь, повитый радужной дымкой поэзии скандинавских скальдов и благочестиво отмеченный первыми русскими летописцами, имел для нашей родины решающее, историческое значение... Да, этим широким путем вливалась в безграничные равнины тогдашней Руси высшая европейская культура, служившая дополнением и противовесом византийщины, надвигавшейся с юга. Все «варяжское», начиная с оружия и кончая предметами ежедневного обихода, надолго осталось образцом для незамысловатого русского «рукоделия», и сохранилось до наших дней переименованное в русский стиль. Русский человек по натуре переимчив и охотно усваивал варяжские образцы, дополняя ими подражание византийским, а впоследствии татарским. Увы! даже русский самовар, которым мы так гордимся, оказывается китайским изобретением, не говоря уже о заморских хитростях-мудростях. Вспомните былину про новгородского гостя Садко, который вел свою варяжскую торговлю этими товарами, пока не очутился на дне вот этого самого Варяжского моря, в гостях у подводного царя, где, по славянскому легкомыслию, так весело наигрывал на своих «гусельках яровчатых». Садко играет, водяной царь пляшет, а строгое, холодное, северное море бушует и беспощадно топит утлые тогдашние суденышки...

Да, все было, и все прошло... Притаилось и затихло веселое подводное царство, вымерли грозные северные витязи, и громкий пароходный свисток напрасно вызывает на свет Божий забытую сказку, полную такой бодрой поэзии, веселья и безграничной удали. Запал навсегда и великий путь «из Варяг в Греки»...

IV.

Мне очень захотелось побывать на каком-нибудь из шхерных островов. Мое желание исполнилось, когда наш пароход остановился в одном из проливов, и организовалась маленькая экспедиция для покупки разной провизии. Была спущена шлюпка, в которой поместились четверо матросов, я и на руле Иван Никитич. Мы быстро понеслись к берегу. Вдали виднелись пашни, разбитые среди леса. До жилья пришлось добираться лесной тропинкой с версту. Мы пересекли островок и очутились на берегу небольшой бухты, где горбились деревянные крыши какого-то жилья. Всех построек было около десяти, и они были разбросаны по берегу в самом поэтическом беспорядке.

— Лошадям здесь уж очень хорошо, — говорил один матросик. — Все лето гуляют на воле, а работают только по зимам. На своем острову объедят всю траву, ну, их перевезут на другой. И коров тоже... И пасти не надо. С острова-то никуда скотина не убежит. Тоже вот нет тут ни волков, ни медведей. Одним словом: царство для скотинки.

Мы направились к самому большому дому, гостеприимно выдвинувшему к нашей тропинке деревянное крыльцо. Кругом дома шли огороды и кой- какие хозяйственные пристройки.

— И вора здесь не полагается, — объяснял тот же любопытный матросик. — Неоткуда ему здесь взяться. Так и живут без замков... Этак-то и всякий бы всласть пожил.

— В праздники скушно... — заметил другой матрос. — Погулять негде.

— Да чухонцы и гулять не умеют. Так, соберутся толпой и стоят молча, точно бараны. Ни того, штобы девки завели хоровод, или песню спели, ни того, штобы, как у нас праздничным делом — сейчас драка. Так, какой-то совсем обморошный народ...

— А избы у них на городскую руку. Только зачем они бревна снаружи подтесывают... Такое тесаное-то бревно и тепла не будет настоящего держать, и сгниет скорее.

— Лесу у них много, вот и балуют. Одна изба сгнила. — другую поставит.

Когда мы вошли в сени, делившие дом на две половины, откуда-то донеслись аккорды органа. Нас встретила в передней очень красивая молодая хозяйка, светло-русая, с такими большими серыми глазами. Иван Никитич объяснил ей цель нашего визита и попросил молока. Она приветливо улыбнулась и пригласила нас в небольшой зал. Очевидно, это была парадная комната, обставленная с известной роскошью — венские стулья, диван из карельской березы, кисейные занавески на окнах, домашней работы дорожки на полу, дешевенькие олеографии на оклеенных обоями стенах, в углу горка с чайной посудой, стенные часы с кукушкой и т. п. Все было очень просто и как-то особенно уютно.

— Точно в квартире какого-нибудь сельского батюшки из богатого прихода, — заметил Иван Никитич, любуясь обстановкой. — А между тем живет простой рабочий... Впрочем, это не чухонец, а швед. По всему видно... Своя культура сказывается во всем, а, главное, известная привычка к комфорту. Положим, не все так живут, но все-таки, при первой возможности, стараются устроиться по- человечески.

Музыка прекратилась, и мы довольно бесцеремонно заглянули в дверь соседней маленькой комнатки, где за маленькой гармонией-флют сидела белокурая девушка с тяжелой белокурой косой и большими серыми глазами. Это была типичная шведская красавица, которая точно просилась на картину. Особенно хорошо было серьезное выражение лица и простой, открытый взгляд чудных глаз.

Мы раскланялись издали. Иван Никитич попробовал разговориться с красавицей на своем собственном шведском языке; но красавица только улыбнулась и показала руками, что ничего не понимает.

— Вот тебе и фунт... — возмущался Иван Никитич. — А еще за путеводитель по Финляндии заплатил целый рубль. .

— Вероятно, не в том магазине покупали, — заметил я не без ехидства. — Бывают хорошие путеводители с словарем необходимых слов...

Нас вывел из этого лингвистического недоразумения появившийся в дверях хозяин. Это был типичный чухонец - трубочист: сухой, белокурый, в замазанной сажей блузе... Одним словом, точно он сейчас вылез из трубы. Можно было только удивляться, где он набрал на себя столько грязи, когда в доме царила самая безукоризненная чистота... По-русски он говорил настолько, что мы могли узнать, откуда взялась белокурая красавица.

— Гельсинфорс... — коротко объяснил он. — Дача, живет с матерь... две обе живет... близко...

— Шведка?

— Совсем шведка... фрэкен... Два жених имеет...

Этим наши разговоры закончились. Фрэкен смотрела на нас улыбавшимися глазами. Увы! для нее мы так и остались иностранцами, говорившими на варварском языке...

Напившись молока, мы отправились домой и по пути заглянули на вторую половину дома, состоявшую из одной громадной кухни с громадной кухонной печью.

— Вот вам и наша хваленая русская печь... — уныло заметил Иван Никитич. — Значит, и она изобретена не нами...

В кухне сейчас работала очень древняя беззубая старушка. Она сажала в печь лепешки из ячменной муки, которые прожаривались настолько, что превращались в сухарь. Каждая такая лепешка-сухарь имела в средине круглое отверстие. В готовом виде лепешки нанизывались на веревочку, как китайские монеты, и хранились где-нибудь в сухом месте. Мы купили несколько штук и потом съели за чаем не без удовольствия. Такими лепешками питается вся Финляндия.

Хозяйка ждала нас у деревянного погреба, служившего и амбаром. Мы забрали яиц, молока, сметаны, творогу, — больше ничего не оказалось. Меня удивило, что не оказалось никаких запасов рыбы — ни сушеной, ни соленой, ни вяленой, ни свежей.

— Сейчас рыба не ловится, — объяснил хозяин. — А зимнюю всю продали.

— Салаки много ловите?

— Есть... зимой...

Покойный путешественник д-р Елисеев, уроженец Финляндии, как то рассказывал мне, что все благосостояние Финляндии построено именно на этой ничтожной рыбешке, которая в Петербурге стоит пятачок за десяток, и которая составляет главный предмет питания всего финского побережья и внутренней Финляндии.

— Это настоящая северная сардинка, — объяснял он. — Только мы не умеем ее консервировать... Дальше соленья в прок мы не пошли... Ей еще предстоит громадное будущее, как самому дешевому питательному консерву. По крайней мере, с селедкой или килькой смело может конкурировать.

Мы вернулись на пароход нагруженные всякой островной снедью. Капитан молча вынул часы и показал Ивану Никитичу.

— Ждать всегда дольше, Карл Францевич, — ответил тот, не стесняясь немым выговором.

— Опять, вероятно, какое-нибудь интересное знакомство... — добродушно ворчал капитан.

Опять зеленые острова, извилистые проливы между ними и долгие остановки для промеров.

Вечером нам неожиданно представился случай погулять на пустынном лесистом островке. Дело в том, что говядина вся вышла, рыбы мы не привезли, и капитан разрешил охотникам сделать тоню. Из команды вызвались охотниками астраханцы, как природные рыболовы. Кстати, на пароходе оказалась и сеть. Я, конечно, постарался попасть в эту экспедицию, которой руководил Иван Никитич, как опытный камский рыболов. Владимир Сергеевич тоже поехал. Островок был от парохода в полуверсте и оказался совершенно необитаемым. Недоставало только Робинзона Крузоэ... Наша шлюпка причалила в небольшой бухте, длинным языком врезавшейся в каменистый берег, заросший низкорослыми соснами, березами и елями. Первые тони пришли почти пустыми.

— Рыбу-то с молитвой ловят... — заметил Владимир Сергеевич, подшучивая над Иваном Никитичем. — Она это даже очень чувствует, т.-е. рыба-то.

— Хорошо, хорошо! гусей по осени считают, — невозмутимо ответил Иван Никитич. — Будем посмотреть, как говорят чухонцы.

Пока шла рыбная ловля, я отправился осмотреть островок. Действительность меня просто поразила. Такого засоренного леса мне никогда не случалось видеть даже в самых глухих дебрях Урала. Можно было объяснить это сильным морским ветром, наваливавшим бурелом; но свежие пни и отрубленные вершины говорили о самом невозможном хищническом хозяйстве... Вот вам и хваленая финляндская культура! Ведь лес — одна из главных статей дохода в финляндском бюджете, а тут на глазах гнило народное богатство! По этой лесной чаще невозможно было пройти, а приходилось перелезать через поваленные деревья и кучи хвороста.

Наш рыбный лов не был особенно удачным. За все время поймали рыбы не больше десяти фунтов: окуни, плотва, мелкие щуки и т. п. Когда мы вернулись на пароход, капитан осмотрел привезенную добычу и отдал по-капитански короткий приказ:

— Людям...

— Т.-е., как людям? — возмутился остававшийся на пароходе Владимир Сергеевич. — А я рассчитывал поесть ухи...

— У меня такое правило: люди ловили рыбу, — значит, она и принадлежит им.

Мы немного пороптали, но ничего не оставалось, как только согласиться. Суровый капитан был прав...

— Вот вернетесь в Петербург, — утешал он: — и кушайте в любом ресторане уху из живых стерлядей... — Я ничего не имею против.

V.

В шхерах мы пробыли целую неделю. По маршруту пора было возвращаться в Ганге. Да и запас угля был уже на исходе. Признаться сказать, мне было жаль расставаться с этим оригинальным архипелагом, в котором следовало бы пожить подольше, чтобы основательнее познакомиться с его исключительной жизнью.

— Пора домой, — сурово повторял капитан. — Главная работа впереди, когда будем наносить на карту все добытые сведения. На целую зиму хватит...

Обратный путь уже не представлял интереса новизны, и пароход шел мимо знакомых картин. Те же острова, те же проливы между ними, та же картина холодного северного моря...

В Ганге мы вернулись из своей поездки одной семьей, и картина расставанья была самая трогательная. Странно и как-то обидно было думать, что со многими расстаешься, может быть, навсегда... Этот горький осадок невольно получается от каждого удачного путешествия.