Погибельный Кавказ

(Из летних рассказов).

I.

С замирающим от любопытства сердцем я смотрел по сторонам, когда наш поезд с какой-то особенной быстротой летел по благословенным предгорьям северного Кавказа, спускаясь к группе знаменитых и, может быть, единственных по своему целебному действию минеральных вод. Унылая, однообразная степь осталась далеко позади. По обеим сторонам дороги горбились небольшие лесистые горки, ничего еще не говорившие о брезжившем в утреннем летнем тумане главном массиве Кавказа, который оставался от нас налево.

— Пятигорск! — выкрикивал кондуктор. — Остановка десять минут...

Я вышел на платформу, где суетилась разноплеменная толпа. Из вагонов выводили под руки и выносили больных. Это были жертвы паралича в разных его формах. Жаль было смотреть на изможденные, страдальческие лица этих подневольных странников, привезших сюда, под это благодатное небо свои последние надежды... На платформе такие же страдальцы в креслах-тележках, на костылях, под руку с каким-нибудь провожатым. Большинство больных — военные... Эта картина производила именно здесь, под чудным южным небом, особенно грустное впечатление. А сколько больных детей, хроменьких, горбатеньких, с такими бледными личиками и не по летам серьезными глазами...

Дальше, — нет, еще одно замечание.

— Это какая гора? — спрашиваю у своего соседа по вагону.

— Бештау... — совершенно равнодушно отвечает восточного типа человек. — А там будет Машук...

Здесь погиб на роковой дуэли знаменитейший русский поэт Лермонтов, воспевший Кавказ, — свою будущую могилу... Потом я был на месте этой роковой для всей России дуэли. Чудный красивый вид, а на месте дуэли красивый памятник безвременно погибшему поэту. Кругом широкая поляна, точно окропленная, как живыми слезами, яркими южными цветами...

Поезд не ждет. Вышедших в Пятигорске путешественников заменили новые, ехавшие в Кисловодск. Здесь всегда много публики, точно эти курорты обмениваются между собой больными.

До Кисловодска было совсем близко. Промелькнули Ессентуки. Поезд мчался все под гору, развивая быстроту. Скоро показался и Кисловодск, разметавший свои улицы по крутым берегам горной речки. Общий вид был очень красив, а великолепный вокзал мог бы украсить любую столицу. Не знаю, любят ли южане путешествовать, или публика набивается на вокзалы из простого любопытства, но здесь всегда масса народа. Все куда-то торопятся, толкают друг друга без всякой церемонии и, вообще, имеют такой вид, точно боятся опоздать на пожар собственного дома.

Когда я взял извозчика и заявил ему о своем желании найти где-нибудь комнату, он только красноречиво почесал затылок, что в переводе значило: «трудненько, барин»... Как потом оказалось, мой возница был прав. Устроиться во время лечебного сезона в Кисловодске довольно трудно. Все гостиницы, «проезжающие номера» (номера для проезжающих) и отдельные комнаты битком набиты. С большим трудом мы разыскали, наконец, маленькую комнату, упиравшуюся единственным окном в стену соседнего дома и стоившую 3 рубля в сутки. Выбирать было не из чего и приходилось помириться и с этим, чтобы не ночевать прямо на улице.

В поисках пристанища я не замечал, как наливался чисто южный зной. Я его почувствовал только тогда, когда, устроившись в своем мрачном логовище, — солнце в мое окно никогда не заглядывало, что было даже хорошо,— и переодевшись, я вышел на улицу, чтобы идти в курзал. Какое-то совсем беспощадное южное солнце... «Уши жжет», как говорят про него хохлы. С непривычки даже дышать трудно, точно в жарко натопленной бане.

До курзала от моей квартиры было «рукой подать». Здание курзала представляло собой собственно одну длинную и широкую галерею, из которой боковые коридоры вели в отдельные ванны. В конце этой галереи была устроена каменная балюстрада, всегда окруженная «чающими движения воды». Это и был Нарзан, который по наружному виду решительно ничего не представлял особенного. Просто громадный каменный колодец, на дне которого слабо бурлила вода. Несколько прислуживавших девочек подавали желающим стаканы холодной воды, оставлявшей на стенках стакана пузырьки газа. Я выпил первый стакан и не нашел в этом целебном напитке ничего особенного. Просто, холодная ключевая вода, очень приятная на вкус, напоминавшая сельтерскую воду. Говорят, что прежде Нарзан содержал больше газов; но источник несколько раз переустраивали на разные лады, пока Нарзан не перестал бурлить. Объясняют последнее тем, что в главный источник, где бил из земли Нарзан, попали ключи с самой обыкновенной водой.

Несмотря на довольно ранний час, публика набиралась, главным образом дамы, проходившие с трогательной аккуратностью свой курс лечения. Из главной галереи, где бродили «чающие движения воды», выход в громадный парк. Там и сям в зелени южных деревьев мелькали деревянные киоски, беседки и домики с продажей разных разностей. Тут же в тени приютились отдельные столики, за которыми пили молоко, чай и кофе. За одним из таких столиков я разыскал Николая Константиновича Михайловского и своего друга, немца Фрица. Встреча с хорошими знакомыми всегда доставляет удовольствие, а здесь в особенности. Сидевший с ними за столиком третий господин оказался тоже старым знакомым еще по Уралу, с которым я не встречался лет тридцать. Как оказалось, он со-стоял одним из врачей на водах.

— Вот и отлично... — повторял Николай Константинович, пожимая мою руку. — Пора, батенька, и вам поправлять свою натуру. Да... Хорошо здесь, и только одно неудобство: очень уж далеко от Петербурга.

— В последнем, по-моему, главное достоинство наших вод, — заметил доктор. — Петербург волнует, а здесь целебная глушь...

— Ну, пусть будет по-вашему, Владимир Иванович. Как ваш пациент, я должен во всем соглашаться с вами...

Михайловский находился в прекрасном расположении духа и все время шутил. Как собеседник, он являлся в своем роде единственным человеком, — остроумный, веселый и всегда какой-то жизнерадостный. Глядя на него в Кисловодске, кто мог бы подумать, что дни этого замечательного человека уже сочтены... И меньше всего думали об этом мы, его друзья и близкие знакомые, как это всегда случается с близкими людьми...

Напившись чаю, мы сделали далекую прогулку куда-то «к синим и красным камням», причем особенно досталось Фрицу, который как-то не умел ходить. Мы вернулись в курорт только к раннему обеду. Все порядочно проголодались и с трогательным вниманием принялись за изучение обеденной карточки.

Курортный ресторан стоял на некотором возвышении, с которого открывался вид на главную аллею. Публика все прибывала, и, глядя на двигавшуюся нарядную толпу, трудно было себе представить, что все это больные. Были, конечно, свои исключения, но они совершенно делались неприметными, как-то терялись в общем фоне. Даже как-то странно было думать о болезнях, когда так горячо светило южное солнце, и когда, казалось, самый воздух изнемогал от напора преисполнявших его сил.

Обед прошел очень весело, и когда подали кофе, друг Фриц отвел меня в сторону и проговорил тоном заговорщика:

— Маменька! съездим как-нибудь по Военно-Грузинской дороге до Казбека...

Друг Фриц почему-то всегда называл меня «маменькой», и я не подозревал, что в этой дружеской кличке заключалось некоторое предзнаменование, т.-е. что мне придется действительно быть маменькой этого немецкого детища.

— Что же, я с удовольствием, Фриц, — согласился я. — Весь к твоим услугам...

У друга Фрица была привычка — самые простые вещи облекать некоторой таинственностью, как было и сейчас, хотя для такой таинственности совершенно не было ни малейшего повода.

Мы сговорились о предстоявшем путешествии в несколько минут, и я только пожалел, что со мной в Кисловодске не было никакого оружия. Все-таки Кавказ, как хотите, место небезопасное даже для храбрых путешественников... Друг Фриц только хихикнул и показал на свою палку, в которой был скрыт тонкий стальной дротик.

— А ты фехтовать умеешь?

— Я?!. — переспросил меня Фриц, и по его полному загорелому лицу расплылась презрительная улыбка. — Тут и уметь нечего, маменька... Если он будет на меня нападать, я проткну ему своим стилетом живот. Вот сам увидишь.

— Лучше уж в сердце, Фриц, — посоветовал я. — Самый верный удар...

— А Пушкин был убит пулей в живот.

Друг Фриц был великий знаток русской литературы, и я великодушно предоставил ему право поразить будущего врага каким угодно ударом его таинственного и очень сомнительного дреколья.

— Право, маменька, я сделаю так: эйн! цвей! дрей!.. Насквозь...

— Одним словом, получится нечто вроде шашлыка?

Друг Фриц еще раз показал мне, как он умертвит будущего врага, и быстро спрятал свое смертоносное оружие в палку. Он, видимо, трусил наблюдавшего за нами официанта, сдерживавшего снисходительную улыбку, и, как все трусы, сейчас же принял гордый и вызывающий вид человека, решившего дорого продать свою жизнь.

— Так едем, Фриц.

— Едем, маменька!..

Получалась глава одного из романов Майн-Рида.

II.

Не откладывая дела в долгий ящик, мы решили выехать завтра же утром с первым поездом. Когда я подъехал на извозчике к меблированным комнатам, где «обитал» Фриц, солнце уже начинало сильно припекать, несмотря на ранний утренний час. Мой спутник по экспедиции еще пил чай на маленькой деревянной террасе. Он, очевидно, приготовился в окончательной форме к опасному путешествию, т.-е. облекся в какую-то необыкновенную, длинную блузу из зеленой фланели, а на голову надел из той же материи круглую жокейскую фуражку. Получалось нечто среднее между Робинзоном Крузоэ и Санхо-Панчо.

Я забыл описать наружность моего друга: среднего роста и с большой наклонностью к чиновничьей полноте. Лицо было, как пишут в паспортах, обыкновенное, за исключением длинного носа, посаженного немного набок, точно мать природа вылепила его второпях, и второпях посадила его немного косо. Неопределенного цвета глаза смотрели пытливо и точно постоянно делали кому-то экзамен. Рядом с Фрицем я изображал собой «рыцаря печального образа», потому что был значительно выше его ростом и не обладал его пожилой полнотой. Кстати, Фриц служил в том ведомстве, где люди страдают или ожирением, или худобой.

— Готова, маменька? — крикнул мне весело Фриц с своего балкона. — Я сейчас... У меня тоже все готово.

Жена Фрица, молодая худенькая дама, проводила знаменитых путешественников с улыбкой. Друг Фриц был, видимо, недоволен моим обыкновенным костюмом, который совсем не соответствовал значению предстоявших нам великих подвигов. Потом, выходило уж как-то очень обыкновенно, что мы поедем на вокзал на самом обыкновенном извозчике, точно где-нибудь по одной из петербургских улиц.

— У тебя с собой ничего нет? — таинственно спросил меня Фриц, усаживаясь в экипаж и оглядывая меня с ног до головы.

— Ничего... — ответил я, поняв вопрос. — Впрочем, есть перочинный нож...

— Ах, маменька! У тебя вечные шутки... А нам придется ехать по самым опасным местам.

— Думаю, что господа кавказские разбойники не удостоят нас своим благосклонным вниманием.

— А возьмут в плен и продадут в рабство?

— Они люди все-таки умные и поймут, что из нас с тобой не выйдут даже хорошие рабы... Ты слишком толст для раба, а я уже в том возрасте, которым человек застрахован от рабства.

На вокзале, как всегда, было много публики, и, как всегда, эта русская публика бестолково суетилась, что-то теряя и что-то отыскивая. Исключение представляли кавказцы, чинно и с вызывающим достоинством разгуливавшие в толпе, как существа какой-то другой породы. Настоящие кавказские сверхчеловеки, выражаясь языком Нитцше. Друг Фриц привлек их внимание своим необыкновенным костюмом и шепнул, толкнув меня локтем:

— Замечаешь, как они следят за нами?

— Ну и пусть их на здоровье следят... Это твоя зеленая кофта виновата.

— Моя кофта?!.

Друг Фриц принял гордый вид и презрительно фыркнул. Я совершенно нечаянно обидел его. Впрочем, я отлично знал уживчивый и мирный характер моего друга и отнесся к его настроению с истинно дружеским бессердечием. Да, наши лучшие друзья часто бывают самыми бессовестными эгоистами, и с последним уже не приходится считаться...

Мы скромно поместились в вагоне третьего класса и двинулись по знакомому уже пути, минуя Ессентуки, Пятигорск и Железноводск. Ничего нового этот путь для меня уже не представлял. Друг Фриц сосредоточил свое блаженное внимание на публике, видимо отыскивая среди нее своих будущих врагов. Но пока подозрительного и опасного не было, и мы благополучно доехали до Минеральной станции, где у нас была пересадка на железную дорогу, которая должна была доставить нас во Владикавказ. Здесь и публика была другая, и по сторонам дороги мелькали новые виды, а для меня наступил ряд совершенно незаслуженных испытаний.

На каждой станции друг Фриц, как сумасшедший, выскакивал на платформу, разыскивал киоск с газетами и неистово начинал отбирать открытки с видами Кавказа. Коллекционерство было его манией, и в его архиве в Петербурге хранились тысячи таких открыток, вывезенных им из разных путешествий. Он не обращал внимания на звонки, и мне приходилось ловить его на каждой платформе и силой тащить в вагон. За мои материнские заботы вместо знаков благодарности друг Фриц угрожающе рычал на меня, как рычит собака, у которой отнимают самую дорогую кость.

— Друг Фриц, если ты останешься на одной из этих станций, тебя зарежут, как барана, — угрожал я. — Здесь шутить не любят...

Друг Фриц только показывал на свою палку, точно приготовился проколоть ею насквозь весь Кавказ. На мелькавшие по сторонам чудные виды он не обращал ни малейшего внимания и по десяти раз принимался пересчитывать свои открытки, сортировал их, делал на обороте таинственные заметки карандашом и прятал, оглядываясь, в свой дорожный чемодан. Я чувствовал, как начинаю ненавидеть эти открытки, а вместе и их изобретателя, железнодорожные киоски и ни в чем неповинных торговцев.

Путь до Владикавказа сам по себе ничего особенного не представлял, за исключением того, что все ярче и ярче чувствовалась близость главного горного массива. Окружающая природа точно сознательно делалась серьезнее и строже, воздух прозрачнее и краски ярче. Сообразно менявшейся картине природы, мой друг Фриц принимал все более строгий вид, хмурился и как-то смешно откидывал голову назад, как человек, подавившийся костью.

Мы ждали от Владикавказа чего-то особенного, а в действительности это был самый обыкновенный провинциальный русский город. Яркую особенность представлял только Терек, мчавшийся посредине города с необычайной быстротой, как мчится вода из открытого шлюза. Такой бешеной реки мне еще не случалось видеть, и я невольно любовался на бесполезно бурлившую стихийную силу, которую, при настоящем состоянии техники, человек еще не в силах использовать. Терек — река будущего, которая сейчас даром мчит неистощимые запасы энергии.

Извозчик провез нас куда-то на окраину, где по сторонам широкой зеленой улицы как-то особенно уютно лепились чистенькие молоканские домики. Молокане — сектанты, не пьют водки и живут вообще зажиточно. Свое название эта секта получила от того, что молокане не соблюдают постов.

Мы подъехали к большой деревянной избе. Вышел высокий почтенный старик хозяин. Лошади были дома, а экипаж — настоящая дорожная коляска. Мы скоро сговорились относительно цены за поездку в два конца: до станции Казбек и обратно. Пока приготовляли и закладывали экипаж, мы успели напиться чаю и осмотреть весь дом. Постройки были деревянные, но крепко сложенные. В передней половине жили старики, а заднюю занимал женатый сын Вася, который должен был нас везти. Обстановка была скромная, но на городскую руку. Были и стулья, и диваны, и задернутые ситцевым пологом кровати. Вообще, чувствовался тугой рабочий достаток, и даже известный комфорт. И одеты были все на городскую руку. Старуха хозяйка не отличалась разговорчивостью и посматривала на нас подозрительно, особенно когда узнала, что мы едем на станцию Казбек так, как говорится, за здорово живешь. В ее глазах мы являлись теми шалыми господами, которым некуда девать свои шальные деньги. Миловидная сноха, жена Васи, не дичилась, как простые русские бабы, и охотно показала нам свою комнату, половину которой занимала громадная кровать с периной.

Мы съели яичницу и напились «настоящего молоканского молока». Лошади были готовы. Закладка была городская, дышловая. Мы рядили пару лошадей, а хозяин заложил тройку.

— Способнее будет тройкой ехать, — объяснил старик. — Не по ровному месту поедете. Да и жаркое время стоит... Лошади заморятся, ежели парой ехать.

Это был совершенно правильный, хозяйственный расчет, тем более, что все равно лошади стояли без всякого дела.

Я с особенным удовольствием выезжал из Владикавказа. Впереди нас ожидали невиданные картины величественной и суровой природы. В свое время военная грузинская дорога являлась настоящим чудом инженерного искусства, потому что была проложена для замирения Кавказа по непроходимым дебрям, где едва можно было пробраться верхом. Сейчас это было великолепное шоссе, по которому наша коляска катилась шутя. Мы ехали вверх по долине Терека и скоро очутились в глубоком горном ущелье. Горы поднимались все выше, точно старались загородить нам дорогу. В ущельях и по горным отлогостям лепился зеленой мерлушкой приземистый горный кустарник.

На встречу нам попалось несколько дилижансов, набитых публикой до последней возможности. На одном из бесчисленных поворотов нашего пути друг Фриц таинственно толкнул меня локтем и прошептал, вернее — прошипел:

— Маменька... разбойники...

— Где?

— Прямо идут на нас...

Друг Фриц приготовился вытащить свой стилет, чтобы дорого продать свою жизнь; но наш возничий повернул к нам свое молодое, добродушное лицо и проговорил с снисходительной улыбкой:

— Это не разбойники, барин, а военная стража... милиционеры, значит.

— Так... Военная стража, говоришь? Значит, в горах есть разбойники?

— Какие там разбойники... Так, ингуши балуются по части лошадей. Самая отчаянная рвань коричневая...

— Эти ингуши?

— Они самые... А стражники, значит, разъезжаются для порядку.

Это объяснение не успокоило друга Фрица, и он еще прочнее ухватился за свое смертоносное оружие и успокоился только тогда, когда мимо нас проехали два всадника, вооруженные винтовками и кинжалами.

— Веселенькое местечко... — ворчал друг Фриц. — Тут и голову оторвут, как пуговицу...

Вскоре после милиционеров показался одинокий всадник, ехавший на заморенной гнедой лошаденке. Он сидел в седле, свесившись на один бок. Рваный бешмет и рыжая папаха не говорили о богатстве, да и сам наездник имел какой-то голодный вид. Друг Фриц опасливо «сопровождал его глазами», пока страшный всадник не скрылся за ближайшим поворотом дороги.

— Ну, сторонка!.. — ворчал друг Фриц, успокаиваясь после минувшей опасности.

На этот раз мы были спасены.

Очевидно, Провидение покровительствовало нам...

Наш кучер Вася оглянулся, встряхнул головой и проговорил с улыбкой:

— А спросите его куда он едет, ингуш этот самый? Или украл что-нибудь, или воровать собрался... У них у всех одна музыка.

— Не все же воры, Вася?

— Все до последнего... Вор на воре едет, вором понукает. Мы-то уж их вот как хорошо понимаем... И в седле сидит, как ястреб.

Скоро мы увидели на высоком правом берегу Терека ингушскую деревушку. Несколько каменных саклей были прилеплены на большой каменистой круче, как ласточкины гнезда.

Плоские кровли, узенькие, как крепостные амбразуры, окна, отсутствие хозяйственных пристроек, — все это издали имело оригинальный вид, но едва ли представляло даже самые скромные удобства для существования. Этнографы причисляют ингушей к чеченскому племени. Сейчас это вымирающий среди родных гор крошечный народец, которого обошла всяческая цивилизация.

— У них и скотина-то такая же отчаянная, — объяснил Вася, тыкая кнутовищем по направлению ингушского аула. — На што корова, и та, как кошка, пасется по самым кручам.

Действительно, за ингушским аулом показались небольшие лесные росчисти, и по ним, как мухи, ползал ингушский скот. Можно было только удивляться, как они оттуда не сваливаются в Терек. Эти «злачные стремнины» хороши только на картинах, а пользоваться ими может только выносливый и неприхотливый, до монашеского подвижничества, горский. Но, увы, все это только кажется так на наш избалованный глаз, а ни ингуш, ни его тощий скот не променяли бы свою голодную свободу на сытое довольство самых лучших городских домов и самых великолепных конюшен...

Мне очень хотелось бы пожить в таком орлином гнезде, чтобы присмотреться к жизни вольных детей горной пустыни; но приходилось ехать мимо и полюбоваться только издали. Такая уж судьба всех путешественников, которым приходится довольствоваться мимолетными впечатлениями и ехать вперед, куда ведет дорога-мачеха...

Чем дальше, тем интереснее становился наш путь. Горы поднимались все выше и обступали нас все теснее. Тысячи раз мне приходилось видеть на картинах и фотографиях виды Кавказа, но все это не давало впечатления действительности, именно того, что вы делаетесь таким маленьким-маленьким, таким ничтожным и жалким пред живым лицом этой грандиозной природы. Теряется даже глазомер. Поднимаешь глаза на гору и думаешь, что вот сейчас вершина, — нет, еще закидываешь голову, — опять нет, и только потом где-то в облаках видишь разорванную, скалистую, голую вершину. И хорошо, и вместе как-то жутко за собственное человеческое ничтожество...

Первую остановку мы сделали где-то на берегу Терека, чтобы напоить лошадей у студеного горного ключа, скатывавшегося с далекой вершины одной пеной. Тут мы встретили трех русских баб. Они отдыхали около воды.

— Куда, милые, лопочете? — спросил Вася, останавливаясь попоить лошадей.

— А так... надо... Вот и торопимся.

Бабы были настоящие, расейские, в ситцевых линючих сарафанах, в платочках и босые.

— И вам не страшно? — полюбопытствовал друг Фриц. — Все-таки вы женщины, а кругом разбойники...

— Чего нам бояться? — весело ответила курносая, белобрысая бабенка, по-рязански певуче растягивая слова. — Кому нас надо? Не мешки с деньгами, не потеряемся...

Друг Фриц только покосился на отчаянных баб и спрятал свою боевую палку под кучерское сиденье. Бабья храбрость его пристыдила...

Следующую остановку мы сделали на противоположном берегу Терека, предварительно миновав скалу, нависшую над нашей дорогой. Она носила характерное название: «Пронеси, Господи, благополучно»... Наша коляска остановилась перед типичным кавказским «духаном», в котором можно было закусить. Восточный человек сидел в открытой деревянной лавчонке-ларьке, разложив на деревянном столе самые соблазнительные вещи, какие только в состоянии придумать самое смелое воображение. Сухие баранки, походившие по твердости на алебастр, знаменитая углицкая колбаса, походившая на камень, какая-то очень подозрительная вяленая рыба и т. п. Мы обратили наше внимание на свежую жареную рыбу, оказавшуюся горной форелью, которая ловится в Тереке.

— А пива у вас нет? — Уныло полюбопытствовал друг Фриц, начинавший изнемогать от жажды.

— Какой пиво тэбэ, — обидчиво ответил вольный сын гор. — Никакой пива нэт... Хочешь буза?

Буза — кавказский напиток, приготовляемый из проса. Получается какая-то кисловатая, мутная жидкость, которая может нравиться только неприхотливым горцам. Мы великодушно отказались от этого угощенья. В утешенье нам горец проговорил:

— Едешь станция Казбек, там твое пиво...

Это было плохое утешение, но все-таки утешение.

Огорченный друг Фриц только выругался по-немецки.

Впрочем, он скоро утешился. Мы хотели уже садиться в свою коляску, как друг Фриц обратил свое немецкое внимание на противоположный берег и даже подпрыгнул от изумления, а потом отвел меня в сторону и прошептал задыхающимся голосом:

— Маменька, ведь это... это замок царицы Тамары!?..

В следующий момент он, как сумасшедший, бросился к своему чемодану и достал коллекцию своих открыток. Порывшись, он вытащил одну и торжественно заявил:

— Зри и благоговей!.. Здесь. Боже мой, ведь мы в Дарьяльском ущелье, маменька! Замок Тамары...

Приняв театральную позу, друг Фриц с пафосом продекламировал:

— Маменька, видишь башню? Да еще не одна... Не дожидаясь моего ответа, друг Фриц схватил меня за талию, и я поневоле протанцевал с ним что-то вроде танца людоедов. Если бы еще минут пять, и друг Фриц, наверно, задушил бы меня. Чтобы спасти свою жизнь, я заявил, что это просто какая-то неизвестная дурацкая развалина, а совсем не замок Тамары. Таких развалин по Кавказу разбросано тысячи. Друг Фриц сразу упал духом, а потом ринулся в духан к гостеприимному кавказцу. Тот выслушал его с невозмутимым спокойствием, утвердительно кивнул головой и проговорил:

— Она самый... Тамара... У нас Кавказ много царица Тамара, душа мой. Сколько желаит твой душа...

III.

Дальнейший путь уже не представлял особенных новостей, хотя горы поднимались все выше, и Терек мчался с какой-то отчаянной быстротой, взбивая клубы пены.

Наконец, на правом берегу показалась и наша станция Казбек, которая залегла своими домиками на правом высоком берегу Терека. Мы переехали по легкому железному мосту и могли полюбоваться на белую шапку Казбека, поднимавшуюся все выше. Наша коляска остановилась перед отелем с номерами для господ проезжающих. Это был деревянный дом самой обыкновенной российской архитектуры. Мы порядочно устали и рады были отдохнуть, а главное, пообедать. При отеле был ресторан, очень приличный и чистенький для такой глуши. Нам отвели чистенький номер, куда и перенесли наши вещи. Друг Фриц хмурился и, . очевидно, что-то замышлял. Он позвал Васю и спросил стакан водки.

— Выкушай на здоровье, ангелочек, — как-то ворковал друг Фриц.

К моему удивлению, наш Вася с охотой выпил стакан водки и даже аппетитно крякнул, вытирая рукавом рот. Когда он вышел, на ходу прожевывая трактирный бутерброд, друг Фриц с торжеством проговорил:

— Вот тебе и сектант непьющий... хе-хе!..

— Для чего ты это делал, Фриц? — возмущался я.

Друг Фриц презрительно фыркнул.

— Для чего, маменька? А для того, чтобы показать ваше русское невежество и пропой души...

— Да, ведь, и ты пьешь?

— Пью... как другие. Но зато и не претендую на особые небесные блага.

— Хорошо. Тебя за совращение накажет Бог...

Мое невольное предсказание оправдалось гораздо раньше, чем можно было предполагать. Но я забегаю вперед.

Мы отлично пообедали. Сверх программы нам подали еще порцию дикого барана, — чисто кавказское кушанье. Друг Фриц отнесся к последнему очень подозрительно и даже начал уверять, что это не баран, а конина. Действительно, баран оказался жестким; но я, чтобы досадить капризничавшему Фрицу, съел свою порцию и даже пожалел, что в буфете не оказалось другой.

После обеда мы прогулялись по берегу и вернулись в свою гостиницу только к вечернему чаю. Единственным интересным зрелищем была снежная вершина Казбека, при вечернем освещении принимавшая красивые розовые тона. Друг Фриц был мрачен, потому что в этом глухом ущелье негде было купить открыток.

После чая друг Фриц сбегал в наш номер, чтобы еще раз пересмотреть и пересчитать свои открытки, и вернулся с мрачным и таинственным видом.

— Маменька... — таинственно прошипел он.

— Что случилось, дорогой Фриц?

— Иди за мной...

Мы пошли. Друг Фриц торжественно шел впереди и каким-то театральным жестом распахнул тяжелую драпировку, заменявшую дверь. Признаться, раньше я этого не заметил.

— Маменька, а двери-то и нет...— шипел друг Фриц. — Тут кто угодно придет и зарежет нас, как двух горных баранов... да!

— Зачем же нас резать? Кстати, здесь останавливаются и дамы, а мы с тобой, слава Богу, мужчины и живыми в руки не дадимся.

— Нет, маменька, дудки!.. Убьют и бросят в Терек, как делала царица Тамара. Даже очень просто, маменька...

Спорить с другом Фрицем, когда он находился в раздраженном состоянии, я считал бесполезным и предоставил ему полную свободу действий. .

— Что же, ступай, поищи... Может быть, найдешь Лоскутную гостиницу, как в Москве, или кавказский «Гранд-Отель», — не без ядовитости посоветовал я.

Вооружившись своей смертоносной палкой и оглядевшись кругом, друг Фриц отправился на поиски и через полчаса явился в сопровождении Васи, явился торжествующий, с гордо поднятой головой.

— Маменька, нашел... Вася перенесет наши вещи. Тут совсем близко...

Наступал уже быстрый горный вечер, когда совершилось наше переселение. Буфетчик не обиделся на нас за вероломство и даже пожелал покойной ночи.

Мы вышли. От Терека уже тянуло вечерней сыростью. Солнце скрылось, и по ущельям полз туман. Друг Фриц привел меня к деревянному одноэтажному домику и торжественно заявил:

— Вот!..

— Что же, отлично... — вперед соглашался я.

На встречу нам вышел какой-то оборванный «человек» и повел по темному коридору. Распахнулась деревянная захватанная дверь, и мы очутились в небольшой комнатке, выходившей двумя окнами на Терек.

— Один вид чего стоит! — хвастался друг Фриц. — Бери краски и рисуй. Только не хватает замка царицы Тамары...

— Да, что поделаешь, в путешествиях приходится поневоле мириться с некоторыми недочетами по части географии и истории...

Осмотрев свою комнату, я сделал довольно неприятное открытие: в одном окне не хватало нижнего стекла, и оно скромно было заменено тоненькой дощечкой. Я благоразумно скрыл свое открытие, чтобы напрасно не тревожить благородной души своего друга.

Я разделся и улегся на свое жесткое ложе. Сказывалась здоровая дорожная усталость. Друг Фриц продолжал бродить по комнате, что-то ворчал себе под нос и несколько раз принимался исследовать входную дверь, оказавшуюся без крючка. Он делал какие-то таинственные приспособления, чтобы укрепить этот опасный пункт, т.-е. снял с себя кавказский пояс и привязал им свою палку к дверной скобке поперек, чтобы нельзя было открыть дверь. Я притворился спящим и потихоньку наблюдал за стратегическими сооружениями друга Фрица. Палка оказалась слишком короткой, друг Фриц швырнул ее на кровать и вышел, вероятно, затем, чтобы подыскать более подходящее орудие защиты.

Не знаю, сколько прошло времени, но я задремал и не слыхал, как друг Фриц вернулся с каким-то дрекольем в руках. Первый сон — самый крепкий и приятный, и я возмутился, когда друг Фриц вернулся из своей таинственной экспедиции.

— Маменька, вставай... — послышался осторожный шепот друга Фрица над самым моим ухом. — Разбойники...

— Какие разбойники?!. Ты с ума сошел, Фриц. Если ты еще раз меня разбудишь, я тебя убью и брошу в Терек...

— Маменька... — умоляюще шептал друг Фриц, стягивая с меня дорожный плед. — Маменька... разбойники...

Разговор происходил в полутьме, и спросонья я ничего не мог понять. Когда я сел на своем жестком монашеском ложе, друг Фриц взял меня под локоть и, как лунатика, осторожно повел в темные сени. Там он ощупью отыскал какую-то дверь и приотворил ее, а сам благоразумно спрятался за мою спину. Я увидел довольно оригинальную картину. Вокруг длинного деревянного стола разместилась целая компания подозрительных восточных человеков, т.-е. подозрительных на наш взгляд.

Неизвестные черномазые люди с длинными носами, в черкесках и папахах превесело о чем-то болтали, потягивая прямо из фляжек дешевое кавказское вино. Картина в сущности самая обыкновенная, и я только теперь понял, что попросту мы попали в кавказский духан, или по-русски — кабачок. Что же, пусть добрые люди веселятся...

— Видел? — шепотом спрашивал друг Фриц, когда мы вернулись в свою каморку.

— Видел и не нахожу ничего особенного...

— Что-о?!.

Друг Фриц даже подпрыгнул и смешно взмахнул своими короткими ручками.

— Ты хочешь, чтобы нас зарезали, как баранов, и бросили в Терек? — повторил он из слова в слово давешнюю фразу. — Не-ет, маменька!.. Я не согласен, да! Слышишь: не со-гла-сен!!.

— Что же из того, что бросят в Терек? По крайней мере, совершенно даром приплывем в Каспийское море... Получится интересное путешествие.

— Маменька, ты знаешь, что я шуток не люблю... — угрожающим тоном заметил друг Фриц и даже остановился посреди комнаты, приняв воинственную позу, какую придают скульпторы героям на памятниках.

Не желая спорить и подвергать свою жизнь опасности, я скромно улегся на своей кровати и самым невежливым и оскорбительным образом повернулся к другу Фрицу спиной. Он продолжал шагать по комнате с палкой в руке и, как говорится в бульварных романах, изрыгал ругательства. Так как я по части немецкого диалекта находился в самом блаженном неведении, то и не принял этих ругательств на свой счет.

Но сон был нарушен. Друг Фриц продолжал маршировать, прислушиваясь к тому, что делалось за дверями. Очевидно, сегодня мне не суждено было спать. Но в критические минуты иногда приходят счастливые мысли. Начинало уже брезжить утро, и какой-то больной серый свет смотрел в наши окна.

— Друг Фриц...

— А... Я здесь, маменька.

Я сел на кровати и заговорил тоном человека, дающего свою последнюю волю.

— Друг Фриц, ты знаешь, как я тебя люблю?.. Да... Поэтому я не желаю скрывать угрожающей нам опасности. Что делать, и на самых центральных улицах обеих русских столиц происходят самые отчаянные грабежи и еще более отчаянные и зверские убийства... да...

Как опытный интриган, я сделал драматическую паузу, а друг Фриц остановился против меня, по-наполеоновски скрестив свои короткие руки на груди и вперив в меня испытующе-недоверчивый взор.

— Ну, маменька?

— Ты не пугайся, друг Фриц, да, не пугайся того, что я тебе скажу...

— Ах, Боже мой... — тихо простонал друг Фриц, тронутый предательской задушевностью моего тона. — Да говори же наконец!

— Терпение, мой друг... Видишь ли, в чем дело... да... У тебя собраны редкие коллекции... да... Среди собранных тобой вещей есть не только раритеты[Раритеты — редкости, уникум — единственный экземпляр какой-нибудь редкости, реликвии — священные вещи.] и уникумы, но просто реликвии...

— Да, маменька... Например, окурок сигары, которую курил Гончаров...

— Ну, вот видишь. Очень будет жаль, если такие вещи пропадут...

— О, маменька...

— Да, да... я говорю совершенно серьезно и вперед извиняюсь, что, может быть, слишком неосторожно касаюсь твоего больного места... Да. Но, как твой друг, я не могу больше молчать... Мое терпение иссякло... да...

— О, Господи!.. Когда же ты, наконец, кончишь?!.

— Сейчас, сейчас, мой друг... Еще немножко терпения. Я видел у тебя дорожную чернильницу... да! А чистой бумаги нет? Ну. Бог с ней... Садись к столу, возьми одну из открыток и пиши на ней свое духовное завещание. Я и форму знаю: «Находясь в здравом уме и твердой памяти, я признал за благо объявить мою последнюю волю»...

Друг Фриц презрительно фыркнул по моему адресу и сейчас же, не раздеваясь и крепко сжимая в руке смертоносную палку, улегся на кровать.

Когда я проснулся, в комнате друга Фрица уже не было. В разбитое окно тянуло холодом, хотя солнце уже взошло. Я оделся и вышел прямо на улицу, где Вася уже закладывал нашу коляску, а друг Фриц бродил по берегу Терека, набираясь вдохновения.

Через полчаса мы уже ехали по знакомой дороге обратно во Владикавказ. Друг Фриц угрюмо молчал, стараясь не смотреть на меня, а я мечтал о том счастливом лете, когда и время, и средства позволят поездить по Закавказью уже настоящим образом и серьезно познакомиться с этим удивительным и единственным в своем роде благословенным краем.