Сочельник

Рождественский рассказ.

I.

В поповском деревянном домике, стоявшем недалеко от новенькой деревянной церкви, окна тоже были освещены, что ему каждый раз придавало какой-то добродушный вид, особенно зимой, когда все кругом было занесено глубоким снегом. С наступлением сумерек в поповском домике поднялась радостная детская суета. Гимназист Костя и семилетняя Анюта собирались на елку к управляющему фабрикой Стерну. Особенно волновалась Анюта, потому что старшая сестра, гимназистка Таня, заменявшая ей мать, лежала больная, — ехала на Рождество домой и по неосторожности дорогой простудилась. Анюта десятки раз прибегала к ней в комнату с разными вопросами относительно своего костюма.

— Танечка, мне кажется, что у меня юбка немного длиннее на левом боку... А потом, поправь мне волосы...

— Ты, кажется, думаешь, что все только и будут делать на елке, что смотреть на тебя, — иронически заметил Костя, которого начинала раздражать поднятая Анютой суета. — Очень нужно...

Анюта в другое время обиделась бы, но теперь она была слишком счастлива. Конечно, будут смотреть на нее, и все заметят, если платье сидит криво или волосы растреплются, — решительно все, целый мир. Она никак не могла понять, почему Костя сердится. А еще как она его ждала к празднику, все дни сосчитала и даже часы... Девочке хотелось, чтобы все были веселые, добрые, и все любили друг друга.

По мере приближения рокового часа, когда нужно было идти на елку, Костя делался все задумчивее. Он нарочно не одевался раньше, чтобы не возбуждать зависти в больной сестре, и ходил из комнаты в комнату с таким равнодушным видом, точно ничего особенного не должно случиться, хотя мечтал об елке еще задолго до праздника. Ему делалось как-будто немного совестно, что вот он с Анютой пойдет, а Таня останется одна. Откровенная радость Анюты начинала его возмущать. Конечно, Таня не подавала никакого вида, что ей завидно, но иначе и быть не могло. Она даже рассмеялась, когда, разодетая ровно за два часа до елки, Анюта сказала:

— Я, кажется, умерла бы, если бы меня папа не пустил на елку... Легла бы на пол и умерла.

— Какая ты глупенькая, Анюта, — заметила Таня. — Вот я не пойду на елку, а умирать совсем не желаю.

Дети росли без матери и привыкли рассуждать, как большие, особенно, когда дело касалось маленькой Анюты.

— Тебе будет скучно? — ласкалась Анюта к сестре. — Ты будешь плакать?

— Плакать, положим, не буду, а повеселилась бы с удовольствием. Ну, вы за меня повеселитесь...

Анюта задумалась, а потом решила:

— А виноват, Таня, доктор... Почему он не хочет отпустить тебя на елку? И что ему стоило сказать: можно. Всего только одно слово сказать, и папа отпустил бы тебя... Папа всегда слушает доктора.

— Куда же я пойду с лихорадкой? Если бы и доктор позволил, я не пошла бы все равно...

— Нет, ты напрасно сказала доктору, что у тебя лихорадка, — спорила Анюта, начиная жалеть сестру. — Я бы не сказала... Нет, сказала бы завтра. Тогда уже все равно лежать... Костя, и ты не сказал бы?

— Я никогда не говорю, если что и болит, — с гордостью ответил Костя. — Ведь это только девчонки вечно жалуются: «Ах, голова болит... ах, лихорадка!» Впрочем, что же я говорю: разве женщины могут это понимать...

— Скажите, пожалуйста, какой мужчина! — обиделась Таня. — Мужчина второго класса...

— У мужчин всегда бывает борода, — добавила Анюта, — и золотые часы, как у нашего доктора...

— Золотые часы бывают и у женщин, — серьезно поправила Таня.

— Не часы, Таня, а просто маленькие часики, как у m-me Стерн...

Сгоравшая от нетерпения, Анюта сто раз подбегала к окну и смотрела на ярко освещенную фабрику. Ведь елка начнется только тогда, когда прогудит свисток и погасят огни на фабрике.

Ей казалось, что рабочий день никогда не кончится, и она даже рассердилась на фабрику. Чего стоит машинисту дать свисток, и все бы кончилось. Беспокоило ее и другое обстоятельство: сейчас после вечерни отец ушел в село с требой и до сих пор не возвращается. Если они уйдут на елку, с кем же останется Таня? Ей без того скучно, а тут еще лежи одна...

Девочка несколько раз сбегала на кухню, где старая кухарка Домна с раннего утра возилась с своими горшками, что-то мыла, скребла и, вообще, готовилась к празднику. В такие минуты перед праздником к ней лучше было не подступаться, как знала Анюта по личному опыту. Но сейчас она несколько раз приставала к кухарке:

— Домна, мы скоро уйдем на елку, а как же Таня? Папы нет, она одна...

— У вас все одне елки на уме, — ворчала Домна. — Добрые люди не едят до вечерней звезды, а другие и весь день, а вы — елка...

— Нас папа отпустил...

— Если отпустил, так дело его, а ты не приставай ко мне...

— А ты посидишь с Таней?

— Кто на кухне управляться будет? Тоже и скажешь... Одним словом, не приставай. Не до вас...

II.

«Мужчине второго класса» тоже начинало казаться, что машинист на фабрике совсем забыл о существовании часов. Костя ходил в столовую и несколько раз смотрел на старинные стенные часы.

Время точно застыло, и стрелки стояли на одном месте. Ведь эти старинные часы иногда ужасно врут; да и у машиниста тоже, наверно, дешевенькие часики, которым решительно ничего не стоит соврать. И вдруг двое часов сразу примутся врать, — это уж из рук вон...

Но вон загудел фабричный свисток, и Анюта даже подпрыгнула и принялась бить в ладоши. Но Костя выдержал характер и не проявил никаких признаков радости.

— Нужно будет подождать отца, — заметил он тоном большого человека.

— Совершенно лишнее... — ответила Таня. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня теряли время. Идите, а папа скоро вернется...

Костя продолжал медлить, что рассердило Таню.

— Да идите же, говорят вам!.. Что за церемонии... Анюта, повернись... Ну, теперь все в порядке. Костя, ты хорошенько закутай ее в платок да смотри, чтобы она не начерпала снегу в калоши... А главное, когда пойдете с елки, сам ее одень. Дети согреются, и так легко простудиться.

— Хорошо, хорошо. Не беспокойся...

— Да смотри, чтобы она не напилась холодного... Что же вы стоите? Не заставляйте меня упрашивать... Ах, да, Анюта, ты, кажется, потеряла одну перчатку? Ну, возьмешь мою муфточку... Идите же, а папа скоро придет.

Костя сделал такой вид, что по необходимости повинуется капризничающей женщине, даже пожал плечами, но в глубине души был рад поскорее идти, чтобы попасть к началу детского праздника.

Когда дети вышли, великодушие совершенно оставило Таню. Положим, она была старшей в семье, — ей уже шел четырнадцатый год, но все-таки обидно. Девочка слышала, как Домна с ворчаньем затворила дверь за уходившими, как хлопнула калитка, как заскрипел под самым окном снег под быстрыми шагами... Да, они ушли, и Таню охватило обидное чувство одиночества. Ей представилась картина елки во всем своем блеске. Квартира управляющего вдвое больше их домика, а главное, есть громадный зал, где сейчас красуется великолепная елка, украшенная подарками, бумажными цветами, стеклянными шариками и блестящими погремушками. Свечи на елке обыкновенно зажигает старший сын Стерна, тоже гимназист, постарше Кости всего на один класс. В прошлом году он обмотал все свечи пороховой ниткой, и вся елка вспыхнула сразу. Он же потом устроил иллюминацию с Костей: жгли магний, бенгальский огонь, какие-то бумажки. Одним словом, было страшно весело... Таня отлично представляла себе, как жена управляющего, Ида Карловна, будет спрашивать Костю о ней, потом будет советоваться с доктором, и все будут жалеть ее, Таню. Ведь все такие добрые и хорошие, а в этот вечер в особенности.

— Будут докторские дети... — думала Таня вслух. — У Мани новое розовое платье, а у Кати голубое. Потом главный механик приведет Колю... Такой смешной коропуз. Потом Ирочка бухгалтера, Саша колориста, много других детей служащих... Сам Степан такой веселый, улыбающийся, добрый... Он ужасно любит детей и вместе с ними танцует, изображает медведя в берлоге, поет молодым петухом и пресмешно щелкает языком, точно в соседней комнатке кто-нибудь откупоривает бутылку.

Тане вдруг сделалось жаль себя, жаль до слез. Самая несчастная она девочка... Все веселятся, радуются, а она должна лежать одна. Какая-то глупая лихорадка привязалась. Эти грустные мысли вызвали целый ряд других. Таня вспомнила свою маму. Она была такая бледная и все кашляла. А как плакал папа, когда она умерла. Анюте было тогда всего два года. Папа возьмет ее на руки, обнимет и плачет долго-долго... А мама была добрая. Незадолго до смерти она позвала Таню и сказала: «Таня, ты остаешься самой большой в семье... Не оставляй Костю и Аню. Ты им будешь вместо меня, и Бог тебя благословит. Не нужно плакать... Бог не оставляет сирот»... Говорит, а у самой слезы на глазах. Бедная, милая мама... Как бы она была рада, если бы могла теперь видеть Костю и Анюту. Костя еще помнил мать, а Анюта совсем забыла.

Эти мысли были нарушены появившейся в дверях Домной.

— Вы меня звали, барышня?

— Нет, мне ничего не нужно...

— Вот поди же ты!.. — удивлялась Домна. — А мне так и послышалось, как-будто вы меня кликнули... Скучно вам тут лежать одной-то?

— Нет, ничего. Что поделаешь, когда лихорадит? Укрой мне ноги, Домна, да посиди немного... Папа скоро должен прийти.

Домна придумала, что ей послышался зов. Это была женщина суровая, неразговорчивая и не любившая попусту болтать. Она точно боялась проявить свою бабью нежность, хотя любила детей, особенно маленькую Анюту. Она села на стул к кровати и установилась глазами в угол, точно кто ее только сейчас смертельно обидел.

— Домна, а у вас делают елки?

— Какие елки? В лесу вон елок сколько угодно. Это богатые господа придумали елки-то устраивать. Притащат елку прямо в горницы, запалят свечки, а на другой день сору и не оберешься... Тоже нашли забаву.

— Да, ведь, это очень весело, когда елка, Домна.

— Господам завсегда весело... Деньги есть, ну, и весело. Не знают уж, что и придумать... Праздник, так и без елки весело. Вон у нас кабатчик тоже елку своим ребятам устроил... Туда же за господами тянется. А только, по-моему, самая эта пустая мода...

— Почему?

— А так... Сору много в горницах.

Таня никак не могла понять, почему Домна сердится, точно ее обижают елками. Как она ни расспрашивала, Домна ничего не могла объяснить.

— Пустое это занятие, — повторяла она, отмахиваясь рукой. — Было бы хлебушка. Конешно, господа богатые, а у денег глаз нет. Вот и правит деньга... Раньше-то, до фабрики, у нас на селе никто и не слыхивал про эти елки, а наехали фабричные господа и завели свои порядки. Так, пустое...

— И крестьянским детям тоже устраивают елку в школе.

— Тоже пустое. Одно баловство...

Этот непонятный разговор прекратился сам собой, когда стукнула калитка, и послышались торопливые шаги. Это возвращался домой о. Игнатий. Он знал, что Таня одна, и торопился. Домна отправилась отворять дверь и дорогой что-то ворчала себе под нос.

III.

О. Игнатий был небольшого роста, худенький, сгорбленный, с торопливыми движениями. На ходу он шмыгал ногами, а руки казались несоразмерно длинными. Худенькое, преждевременно состаревшееся лицо было обрамлено редкой, русой бородкой. К этому лицу как-то совсем не шли густые, почти сросшиеся брови, из-под которых с пытливой ласковостью глядели серые глаза. Зиму и лето о. Игнатий ходил в дешевеньком казинетовом подряснике и вообще одевался бедненько, как настоящий деревенский священник. Входя в комнату, он имел привычку покашливать и потирать руки, точно ему постоянно было холодно.

— Ну, что, Таня, ты одна тут? — спрашивал он, подсаживаясь к кровати дочери. — Да, ребятишки на елке. Сейчас шел мимо квартиры управляющего и видел... Да, видел... Все окна освещены, а перед домом наши деревенские ребятишки собрались, точно воробьи. Холодно, а они толкутся на снегу. Любопытно хоть в окно посмотреть...

— А отчего ты, папа, не зашел к управляющему?

— А нельзя мне, сан мой не позволяет... Сегодня какой день-то?

— Сочельник...

— Ну, вот, вот. Это и есть... Канун праздника, великого праздника.

Таня передала свой разговор с Домной об елке, а о. Игнатий в такт рассказа покачивал своей маленькой головой.

— Я ее совсем не понимаю, папа... Что тут дурного, если люди устраивают елку? Сегодня елка у управляющего, завтра у доктора, после завтра у бухгалтера, потом у колориста.

— Что дурного? Дурного, голубчик, ничего нет. Да, ничего дурного, когда дети веселятся... Даже очень хорошо.

О. Игнатий торопливо прошелся по комнате, точно собираясь с мыслями. Он так любил дочь Таню, которая являлась в доме почти хозяйкой. Приедет из гимназии и все в доме переберет и все усмотрит. Это нужно сделать, другое поправить, третье купить. Сама и кроит, и шьет, и по пути Аню еще поучит, как нужно работать. Заботливая девочка, точно совсем большая. И лицо у нее такое серьезное и спокойное, как у матери. Отец потихоньку любовался подраставшей дочерью и радовался в тайне своего сердца. Еще немного, и совсем большая будет. А кончит гимназию, — поступит учительницей в школу при фабрике. Тогда Аню нужно будет учить.

— Да, ничего нет дурного, голубчик, — повторял о. Игнатий, опять подсаживаясь к кровати. — Когда я был маленьким, то об елках и не слыхал. Отец был бедный-бедный, чай пили только по праздникам... говядина тоже по праздникам... Отец хоть и был священником, а сам и пахал, и сеял, и косил, и всякую крестьянскую работу справлял. Я-то уже живу барином, сравнительно с ним. Ты не помнишь дедушку?

— Нет...

— Где же и помнить... Да, так очень бедно мы жили, а у нас все-таки праздник был. Ждешь, бывало... Сочельник наступит, — целый день никто в доме не ест. Отец был строгий. Ну, маленьким ребятам мать даст вечером по куску хлеба, а большие и так обойдутся. Зато на другой день у всех праздник... Ведь праздник-то нужно заработать, голубчик. Так я говорю?

— Да...

— А сочельник у нас строго справляли, и все чувствовали себя торжественно, потому что уж такой особенный день... Все готовились к празднику.

О. Игнатий опять зашагал по комнате, покашливая и потирая руки. Он начинал волноваться:

— Знаешь, какая сейчас великая ночь, Таня? Это последняя языческая ночь... последняя тьма... еще несколько часов языческой тьмы... А там, на востоке уже загорелась яркая звезда... за ней идут волхвы... Творится величайшая тайна там, в пещере пастухов, где родился Царь царей...

— И это каждый год, папа?

— Каждый год... Миллионы людей смутно уже предчувствовали это рождение, его предсказывали пророки... Да, рождается Христос, Который спасет весь род человеческий и разрешит все тайны. В такую ночь хорошо молиться, Таня, молиться за всех, о мире всего мира, потому что еще много языческой мглы... Какая ночь, Таня: все небо наполнено сонмами ангелов... все наполнено пением: «Слава в вышних Богу, и на земли мир»... Не стало раба, человек освободился, человечество спасено... Нужно не молиться, а плакать. Нет таких слов, которыми мог бы бедный человеческий язык выразить эту радость...

Ты, Таня, вырастешь большая, можешь выйти замуж, у тебя могут быть дети, и ты расскажи им, как дедушка, бедный русский попик, молился и плакал в эту ночь света и освобождения, молился за всех, особенно за тех, которые не могут и не хотят этого понять...

Таня поняла, почему отец отвернулся, — он хотел скрыть от нее свои слезы. Девочка понимала его и тихо проговорила:

— Папа, я никогда не буду на елке в сочельник...

— Да, да, Таня... Ты простая русская бедная девушка и должна встречать эту великую ночь со страхом и трепетом. Ведь я не осуждаю тех, кто устраивает елки в сочельник, — нет, не осуждаю. У всякого народа свои обычаи, и всякий народ по-своему прав, а мы будем держаться своего. Когда ты была меньше, я тебя не удерживал, а теперь ты уже отроковица и можешь понимать...

— Я, папа, все понимаю... и Домну понимаю...

— Вот, вот... И я, вообще, против елок, голубчик. У богатых детей без этого так много удовольствий, игрушек и всяких забав. Зачем же еще елка? Нехорошо то, что такие елки возбуждают только зависть в бедных, обездоленных детях... Вот давеча я иду мимо дома управляющего, а около него набралось деревенской детворы целая туча. Так и лезут к окнам... Дома-то и холодно, и темно, и голодно, так хоть посмотреть на других... Нехорошо, когда в невинном детском сердце появляются первые семена зависти... ах, как нехорошо!..

— Папа, дай мне твою руку... Вот так. Держи меня, а я засну...

Когда Костя и Анюта вернулись с елки, они нашли отца у кровати спавшей Тани. Он все еще держал маленькую детскую руку и улыбнулся им счастливой улыбкой. Да, свершилось великое чудо: у него на руках проснулась живая человеческая душа, и он со святой любовью вел ее в мир вечной правды, любви и духовной красоты. Таня спала и видела сонмы ангелов, видела, как они пели у нее в душе, и чувствовала, как сама делается такой легкой-легкой, как отделяется от земли и поднимается кверху.