Сударь Пантелей — Свет Иванович

Новгородское предание.

I.

— Непременно, это московский клоп, — ворчал он, сидя на пуховой перине. — В нашей новгородской земле не вод клопу. У нас таракан, потому как он тепло любит... А Москва голодная, она и развела клопа. Тьфу! окаянный...

В боярской опочивальне утром красиво играли по стенам и на полу разноцветные солнечные зайчики, потому что в окнах вставлены были немецкого дела стекольницы из слюды и цветных стекол. Выдумала их поставить затейница боярыня Никитишна, когда еще была молодой, и когда сударь Пантелей не знал, чем бы только ей угодить. Сейчас боярыни Никитишны не было в опочивальне. Она поднималась раньше мужа и ушла наводить свои бабьи порядки по девичьим и людским.

Обругав еще раз московского клопа, боярин разгладил свою окладистую, седую бороду и начал перечислять сначала в уме, а потом вслух свое боярское добро. А добра было не мало.

— Одна вотчина в два дня конем не объедешь, — считал он, загибая один палец, — деревнишек в ней, как пальцев на руках и ногах... да! холопов в них наберется с тыщу, да еще четь тыщи... дворовых людишек с полсема тыщи... коней три табуна... прошлогоднего хлеба амбаров с двадцать... цветного платья не износить, а серебро копится еще от дела...

Закрыв глаза, сударь Пантелей долго пересчитывал свое добро, которое товарами шло круглый год из Заволочья, с Югры, по Волхову, — ох, как много было боярского добра! Знали сударя Пантелея и за Варяжским морем, и в Киеве, и в Суроже.

Когда не достало на руках пальцев пересчитывать добро, боярину показалось, что кто-то в опочивальне хихикнул.

— Что-о? — грозно спросил он, оглядываясь кругом. — Кто мне может перечить??

Он поднялся, осмотрел всю опочивальню, заглянул даже под кровать, — никого не было. Сударь Пантелей окончательно рассердился и топнул ногой.

— Кто мне может перечить? — повторил он еще раз.

Умывшись, одевшись и помолившись Богу, боярин вышел из опочивальни в горницы. Это были маленькие комнатушки с узенькими оконцами, выходившими частью на улицу. Время стояло весеннее, и солнце врывалось в горницы золотыми снопами. У боярыни уже все было готово к раннему завтраку. Любил старый боярин покушать, а боярыня умела покормить. Дом был полная чаша, и ни в чем недостачи не было. Сегодня сударь Пантелей вышел мрачный и все разглаживал свою окладистую, седую бороду, — это был плохой признак для всей домашней челяди. Не боялась грозного сударя Пантелея одна боярыня Никитишна, полная, важеватая старуха.

За завтраком сударь Пантелей пожаловался жене на московского клопа.

— И откуда бы ему взяться? — удивлялась боярыня. — Это ты с немцами дружбу дружишь, ну, и затащил от них клопа..! И нос у тебя красный бывает на другой день, как сходишь на немецкий двор.

— Нельзя, дела... Ты ничего не понимаешь...

— Очень даже понимаю, как заморские вина пьете...

— Случается... А только немцы чисто живут, почище нас, и чтобы клоп — ни-ни!.. Это уж ты оставь... Ты вот лучше за своими-то девками смотри, которые постель делают... Для первого раза прощаю, а потом и на грозу поставлю. Ну, да некогда мне с тобой разговаривать... Надо вот в Кремль зайти, повидать соборного протопопа Авила, потом на Торговую сторону. Товара по Волхову, сказывают, из-за моря навезено видимо-невидимо.

Опоясал сударь Пантелей свой зеленый кафтан из немецкого сукна широким шелковым поясом, накинул на плечи красный охабень, взял длинную трость с набалдашником из «рыбьего зуба» и вышел на крыльцо. Хорошо поставлены были боярские хоромы, а дворовые постройки окружали, как тын из хороших зубов. Крепко жил сударь Пантелей, на зависть всем добрым людям.

Низкими поклонами проводили его со двора выбежавшие челядинцы и долго смотрели ему вслед, как важеватый старик, не торопясь, шел к Кремлю.

— Нету у нас во всем Новгороде другого такого... — судили они. — И ростом взял, и дородством, и бородой, и походкой...

Сударь Пантелей дошел до конца улицы и хотел уже повернуть за угол, как его догнал вершник. Это был головорез Буня, служивший в боярской вотчине сторожем. Он быстро спешился и, сняв шапку, доложил:

— Не ладно у нас на Уключине, боярин...

— Опять Озноба заворошился?

— Нет, похуже будет... Проявился неведомый человек, по обличью, как будто из московских, и землю твою запахал...

— А чего же вы смотрели?.. — рассердился сударь Пантелей..

— Не прост человек, боярин... Мы его гоним, а он нейдет, да еще такие слова говорит... Пригнал тебе сказать, как уж ты соизволишь...

Сударь Пантелей нахмурился, покраснел и, ударив тростью в землю, ответил:

— Не иначе дело, как через Ознобу!.. Его работа. Давно у него зуб горит на мою-то Уключину...

Сударь Пантелей вернулся домой, чтобы разобрать мудреное дело вместе со своим старостой Жгуном... Староста был хитрый мужик, и всегда во всем соглашался со своим боярином. Вертит шапку в руках и повторяет:

— Это точно, боярин... Правильно твое слово... Где уж нам, дуракам, уразуметь супротив тебя...

И сейчас было тоже.

— Это правильно, боярин... — говорил Жгун. — Озноба подводит, не иначе тому делу быть...

— А хороши мои-то холопы? — возмущался сударь Пантелей. — Одного человека испугались... Хуже баб. Буня! я вместо тебя поставлю в сторожа ключницу Маланью... Она ухватом прогонит московского холопишку. Так я говорю, Ждан?

— Вернее верного, боярин... Давал ошибку Буня...

Буня только переминался с ноги на ногу, искоса поглядывая на хитрого старосту, поддакивавшего хозяину.

— А ты сам бы попробовал прогнать его... — ворчал верный боярский слуга.

— Из себя, што ли, больно уж страшен?

— Страшного ничего нет, а только человек особенный... Вот какие слова разговаривает...

— Да какие слова-то?

— А такие... Ступай сам, поговори с ним...

По части слов Буня был плоховат. Он больше умел действовать руками, когда прикажут.

— Ах, Буня, Буня! — корил сударь Пантелей верного раба. — Хороший ты у меня мужик, один на медведя ходишь, а вот чужих слов испугался... И то, видно, придется послать с тобой Жгуна, у него язык-то без костей, — сам заговорит всякого. Ну, так того, лошадь твоя отдохнет, покормишь и в дорогу вместе с Жгуном... Может, вдвоем-то справитесь с московским холопишкой.

Буня передернул могучими плечами и не уходил, глядя куда-то в угол.

— Ну, чего стоишь, как березовый пень? — проговорил сударь Пантелей. — Ступай в людскую, там отдохнешь, пока что...

— А ежели боярин Озноба уж проехал на Уключину? — проговорил Буня.

— Как проехал?!.

— А так, верхом на татарском иноходце.;.

— Когда проехал?

— А навстречу мне попался... Я еду к тебе, а он, надо полагать, ехал на Уключину. Сам — шост едет...

— Что же ты раньше-то молчал, дерево деревянное? Ах, Буня, Буня... Не бывать, видно, тебе ни кончанским старостой, ни тысяцким... Проехал, говоришь, Озноба? Так и чуяло мое сердце... Жгун, я сам поеду на Уключину, тоже сам — шост.

II.

Велик Новгород, люден Новгород, богат Новгород. едет верхом на любимом аргамаке сударь Пантелей и любуется. За ним едут вершники с Буней в голове. Дорога лежала чрез Кремль и Торговую сторону. Все сняли шапки и помолились на святую Софию, а сударь Пантелей даже вздохнул. У него было предчувствие чего то нехорошего.

Всего лучше вид на Новгород был со спуска на Волховской мост. Вся Торговая сторона, как соты, была залеплена обывательской стройкой. А сколько церквей понастроено благочестивыми людьми, — не скоро и сосчитаешь. Тут же торг, и Вече, и Ярославов дворище. Волхов был запружен барками, насадами, лодками, плотами. Торговля начиналась на реке и переходила на берег. Отдельно стояли лодки с иноземными товарами, приведенные с Волховских порогов.

— Ох, и здорово народу понаперло со всех сторон! — думал вслух сударь Пантелей, приглядывая из-под руки Волхов вверх и вниз по теченью, — всякого жита по лопате наберется...

Проехали торгом. Встречные низко кланялись сударю Пантелею, — известный был боярин, и все его знали. Не совсем долюбливал сударь Пантелей вот эту самую торговую сторону — очень уж много здесь смутьянов из чернолюдья. То и дело заводят смуты, а потом на Волховской мост драться с Софийской стороной. Молодшие новгородские люди то и дело, по наговору или чужому наущенью, разносили дворы богатых гостей и бояр. Тут-же бурчало Вече, и на звон вечевого колокола народ сбегался со всех пяти новгородских концов, чтобы рядить и судить свои новгородские дела.

Переехав по Волховскому мосту, сударь Пантелей повернул в Словенский конец, а дальше дорога шла к церкви Спас Нередицы. Далеко за городом разошлась обывательская стройка, и везде было людно, и везде кипела своя новгородская работа.

— К обеду ужо выедем на Уключину, боярин, — говорил Жгун, подбирался в седле.

Он плохо ездил, а до Уключины было часов пять пути. Потом ему мешали переметные сумы, притороченные к седлу; — боярыня Никитишна положила в них всякой еды, не забыла и флягу с заморским вином.

Колесной дороги не было. Приходилось ехать лесной глухой тропой. Сударь Пантелей держался в седле «кочнем», несмотря на свои года. Смолоду был лихим наездником и любил потешиться конской охотой летом и зимой.

— Ох прости, Господи, наши великие согрешения, — думал старик, перекладываясь в седле поудобнее.

Он припомнил свою давнишнюю «прю» с боярином Ознобой вот из-за этой самой Уключины. Было всякого греха достаточно. И у князя судились, и у владыки, и у посадника, а дело ни с места. Сама по себе Уключина стоила расколотый грош. Ну, много-много, три холопьих дворишка поставить, а бояре тягались из-за чести, кто возьмет верх. Ни тому ни другому не хотелось уступить.

— Вот и след... объяснял Буня, показывая на тропу, где отпечатались следы конских копыт. — Все тут тестером проехали.

Далекой показалась сударь Пантелею дорога на Уключину, хотя ехал он по ней не в первый раз. Видно, не прежняя пора... И поясницу ломило, и ноги затекали в стременах, а Уключину точно отодвигала какая-то невидимая рука все дальше и дальше. Сударь Пантелей даже начал немного сердиться и два раза спрашивал Буню:

— Да ты куда нас ведешь-то, умная голова?

— А прямо на Уключину, боярин...

— То-то, смотри у меня!

Потом вспомнил сударь Пантелей про московского клопа, который его укусил сегодня утром, и успокоился.

— Вот он когда отрыгнулся, проклятый.

Пришлось переехать в брод несколько речонок, две топи, где лошади вязли по брюхо, и, наконец, тропа вывела на ровное место, где сплошной лес сменился отдельными лесными островками.

— Вот тебе и Уключина... — показал Буня нагайкой на поднимавшийся из-за ближайшего леска синеватый дымок. — Это он напустил дыму, отчаянный.

— А это чей дым? — спросил сударь Пантелей, показывая на второй дымок, в другой стороне.

— Это... это... Батюшки, да ведь это раскинул стан боярин Озноба! Он самый... Не от кого второму дыму быть, боярин. Вот какой бессовестный человек: приехал на чужую землю и свой стан поставил.

Сударь Пантелей сильно нахмурился. Дело выходило серьезное. Он даже приосанился в седле, точно вызывая на бой старого недруга. Озноба-то, видно, похитрее будет его, сударя Пантелея. И слухи раньше о московском холопишке получил, и на место выехал раньше.

Сделали привал. На это дело Буня был великий мастер, откуда ум брался. И место такое выбрал, что не видно ни Ознобе, ни московскому холопишке. Челядинпы сейчас же развели костер, разостлали по траве ковер, и сударь Пантелей с особенным удовольствием устроился на нем отдохнуть. А тут Жгун отвязал переметные сумы от седла, раскрыл их и начал выкладывать перед сударь Пантелеем разную снедь.

— И то добре, — похвалил его боярин, — Уж полдень на дворе, пора и поснедать... Едешь на день, бери запас на два. Да... А ты, Буня, пока што, сделай-ка розыск. Холопишка от наших рук не уйдет... а вот что Озноба поделывает на чужой земле? Да смотри, штобы ты всех видел, а тебя никто не заметил... Понимаешь?

— Уж это верно, боярин, — подтвердил Жгун. — Штобы, как говорится, рука с глазом заодно...

Буню в таких делах нечего было учить. Он только покрепче затянул пояс и сейчас же пропал в лесной чаще. Сударь Пантелей понял, что Буня хочет обойти стан Ознобы и высмотреть, что там делается, с той стороны, откуда меньше всего могли ожидать. Тоже, не прост человек, хотя и бывает дурашлив, когда попадет в город. Вот Жгуна не пошлешь в лес: и сам пропадет, и других подведет. У всякого, видно, свое ремесло, как одна собака бывает дворовая, которая дом стережет, а другая собака охотничья, которая и зверя, и птицу обыскивает.

Буня пробирался лесной чащей, как травленый волк: ни одна веточка не хрустнула под ногой. Он сделал большой круг и подошел почти к самому стану боярина Ознобы, раскинутому в тени небольшого березового леска. Между молодыми березками был натянут цветной полог, а под ним мирно почивал сам боярин, худенький, низенький старичок, с козлиной бородкой. Видимо, боярин успел уж пообедать и отдыхал. Костер чуть дымился. Верная стража тоже отдыхала поодаль, где паслись стреноженные лошади. Последние учуяли присутствие постороннего человека и насторожились. Буня пересчитал их на всякий случай, — верно, все шесть.

— Эх, угнать бы их всех, а боярин пусть идет домой пешком, — невольно подумал Буня, почесывая в затылке. — Не догадался захватить с собой узды... Ну, ихнее счастье, пусть отдыхают на здоровье.

Когда Буня вернулся к своему стану, чтобы рассказать все, сударь Пантелей тоже почивал. Пообедал, выпил и прилег.

— Не торопятся наши бояре дело делать, — ворчал Буня.

— А куда им торопиться? — удивлялся Жгун — И жарко, и дорога не близкая — ну, старики и разомлели... Тоже не молодое ихнее дело. А что тот, московский-то холоп?

— А я его не смотрел... Куда ему деваться? Не бойсь, этот не уйдет никуда. Не таковский человек... Тоже, поди, отдыхает после работы.

— Навязался человек! — бранился Жгун. — Очень уж мне охота холодного кваску испить... А тут одна вода.

— Ничего, и воды попьешь...

— Тоже вот штец бы горяченьких хлебнуть...

Сударь Пантелей проспал дольше обыкновенного: и устал он с дороги, и на свежем воздухе куда приятнее спится. Проснулся он только, благодаря комару, который впился в красный боярский нос, а сударю Пантелею, показалось, что его схватил за нос боярин Озноба.

— Что-о?!.. — крикнул старик и проснулся.

Старик сел на своем ковре и некоторое время спросонья совсем не мог сообразить, где он, и что с ним. Потом он все вспомнил и рассердился.

— Эй, Буня, лукавый раб, ну, что и как?

Бун я был тут как тут и рассказал все, что видел, а так же и то, что хотел угнать ознобинских лошадей; — да на грех узды с собой не захватил. Воевода только засмеялся.

— Ах, Буня, Буня, нету у тебя ума...

— Это уж как тебе угодно, боярин, — обиделся Буня. — А только уж я-то для тебя постарался бы, а боярин Озноба ушел бы домой пеший...

— Так, так... А потом бы Озноба подал на меня жалобу, что это я тебя послал угнать его лошадей... так? Ну стали бы меня на старости лет судить да срамить... Ах Буня, Буня, у тебя во младенчестве телята ум-то отжевали.

III.

Пока новгородские бояре спали, московский холоп преспокойно пахал землю. Это был тщедушный мужичек, с мочальной бороденкой, в посконной рубахе домашнего тканья, в липовых лаптях. Он налегал на свою соху всей грудью и покрикивал заморенной, пузатой лошаденке:

— Ну, боговая, не бойся!...

Лошаденка понимала хозяйский окрик и выбивалась из последних силенок, влетая грудью в рваный хомутишко.

Около пашни, в тени смешанного леска, разбито было и самое становище, т.-е. между деревьями устроен был из бересты и еловой коры самый простой балаган. Сейчас пред балаганом курился огонек, а около огонька сидела жена московского пахаря, одетая в синий изгребный дубас. Она была такая худая, кожа на лице лупилась от загара, шея и плечи точно были обожжены. Сейчас она одной рукой качала привешенную между березками люльку, а другой мешала в приставленном к огоньку горшке какое-то варево. В балагане спали двое белоголовых ребятишек, — мальчик и девочка.

Кончив полосу, московский пахарь подошел к огоньку и, улыбаясь, проговорил:

— Ну, жена моя княгинюшка, принимай дорогих гостей... Вон какой дым пустили они по лесу. Сейчас и к нам придут... Угостим их нашей московской похлебкой.

— И то угостим... — согласилась «княгинюшка». — Вот только хлеба-то не хватит гостям. Еле-еле самим укусить...

— Эх, княгинюшка, княгинюшка... А не знаешь ты поговорки про последний-то кус хлеба: брось его назад голодному, а он вперед тебя побежит.

Присев к огоньку на корточки, московкий пахарь замурлыкал свою любимую песенку:

Не успел московский пахарь кончить своей песни, как в лесу послышались крики. Это сшиблись два новгородских славных боярина. Они долго сторожили друг друга, а потом вышли на открытую поляну и подняли настоящую войну.

— Ты это зачем здесь проявился на чужой земле? — кричал издали сударь Пантелей. — Сейчас велю тебя прогнать, ежели не уберешься подобру-поздорову домой...

— Я?!. домой?!. — кричал боярин Озноба. — А вот я проткну твое толстое пузо палкой, тогда и узнаешь, много ли у тебя своей земли...

Сударь Пантелей покраснел, как заморское сукно, и крикнул:

— Эй, Буня, Жгун, челядь, катайте боярина Ознобу в мою голову!! Гоните их, как баранов...

Такой же приказ отдал и боярин Озноба своим челядинцам. Поднялась горячая свалка. Впереди всех бился отчаянный Буня. Он так и швырял ознобинскую челядь.

— Молодец, Буня! — хвалил сударь Пантелей. — А ты что это, Жгун, прячешься? Погоди, вот я и сам старинку вспомню...

В молодости любил сударь Пантелей ходить на кулачные бои на Волхове, смел и силен был, и сейчас в нем кровь заговорила. Засучил он рукава и только хотел броситься на прятавшегося за своими челядинцами Ознобу, как послышался крик:

— Постой!. эй, постой!... Что вы тут делаете, злодеи? Еще убьете кого-нибудь на моей земле, а я отвечай за вас... Стойте!!!

Первым опомнился сударь Пантелей; грозно посмотрел на бежавшего к нему московского холопишку и еще грознее спросил:

— Какой ты есть человек?

— Я-то? А я богатырь Пестерь... Вот пашенку распахиваю, зернышко по пашенке раскидываю, бороню пашенку на борзом богатырском коне, а вы наехали на мою землю да еще подняли бесчинную драку... Ежели меня рассердите, тут вам всем и будет конец. Со мной шутки плохие...

— Постой, постой! — остановил его сударь Пантелей, разглаживая свою бороду. — Уж очень ты грозен... Над землей-то ты не больно велик, а может быть, тебя под землей много осталось?

— Впрямь слово сказано... — подтвердил боярин Озноба. — Каков есть человек? откудова взялся?

— Еде был, там ничего не осталось... А вот вы, бояре, по какому такому делу ко мне пожаловали?

Бояре только переглянулись. Уж очень смешной этот Пестерь... Настоящий богатырь, и слова богатырские говорит.

— А этого человека знаешь? — указал сударь Пантелей на Буню.

— Как не знать: хорош, когда спит... Вот что, бояре: вам от простой поры разговоры разговаривать, а мне недосуг. Пашня не ждет... Ежели притомились от драки, пожалуйте ко мне во дворец передохнуть. Там моя княгиня, может, вас и покормит...

— Какая княгиня?

— А моя жена...

— Да ведь ты богатырь, а не князь?

— Богатырь, когда с вами разговариваю, а на своей пашне я князь. А жена, когда у своей печки с ухватом ходит, — княгиня... Очень просто!

— Так, так... — согласились оба боярина. — Ну, веди нас к себе во дворец...

— А драться не будете?

— Нет...

Очень занятный выходил московский холопишко, и новгородские бояре ухмылялись себе в бороды, а когда увидели дворец Пестеря, его княгиню и богатырского коня, прямо расхохотались. Княгиня встретила их сначала неласково.

— Ехали бы вы домой, дорогие гости, — говорила она. — У моих ребят только хлеб напрасно отымаете... Князя от работы оторвали, конь пустует, а земля не ждет.

— И сердитая у тебя баба, Пестерь? — говорил боярин Озноба, покачивая своей головой.

— А то как же, боярин? — удивился богатырь Пестерь. — На все сердитая, особливо на работу... И я сердит работать...

Поели бояре московской похлебки и похвалили. И дворец похвалили, белоголовых ребяток, богатырского коня, и богатырскую работу. Все правильно, ежели разобрать. Задумался крепко сударь Пантелей и, как будто, сделалось ему совестно.

— Так твоя земля, говоришь? — спросил он, наконец, Пестеря.

— Конешно, моя... А то как же? И лошадь тому, кто на ней едет... А вот покажите-ка ваши руки, бояре.

— Ну, смотри...

Богатырь Пестерь посмотрел на белые, холеные боярские руки и только головой покачал.

— Эх, бояре, бояре: земля-то к рукам... А вам и борозды не пройти...

— Это не наше дело, Пестерь.

— А хлеб умеете есть? То-то вот... И хлеб едите, а того не знаете, что белый-то хлеб черная земля рожает.

Пестерь показал свои мозолистые руки и прибавил.

— Гляжу я на вас, бояре, и жаль мне вас.

— Спасибо на добром слове... За что же ты пожалел нас?

— А вот за то, что вы бедненькие. А бедненькие вы потому, что чужой хлеб едите. Я богаче вас буду, да и всего вашего Новагорода: я свой хлеб ем. Вот и вышел Пестерь богатырь...

— И много вас, таких богатырей? — полюбопытствовал Озноба.

— А несосветимая рать...

— И все богачи?

— Есть и побогаче меня... Ну, мне некогда с вами разговаривать, бояре. Поезжайте с Богом домой...

Сударь Пантелей посмотрел на боярина Ознобу, тряхнул головой и проговорил:

— И то, боярин, поедем-ка домой... Нам тут делать нечего.

На прощанье сударь Пантелей подарил «княгине» целый рубль и велел принести Буне остатки захваченной в дорогу еды.

— А как же быть с землей? — недоумевал боярин Озноба.

— Да так... пусть ею богатырь владеет, — ответил сударь Пантелей. — Его счастье... На этом и помиримся, боярин. Будет нам с тобой грешить...

_ Ехали бояре на Уключину врагами, а вернулись домой старыми приятелями. Старая боярыня Никитишна только всплеснула руками, когда вечером сударь Пантелей въехал во двор вместе с боярином Ознобой.

IV.

Сидят старые бояре в горнице и угощаются. Боярин Озноба охоч был выпить старого сыченого меду, а сударь Пантелей потягивал заморское винцо. Умела старая боярыня Никитишна попотчивать дорогих гостей, а сейчас старалась наособицу. Очень уж она была рада, что старики, наконец, помирились. Она даже своим глазам не верила, и несколько раз украдкой вытерла дешевую бабью слезу. Помянула боярыня Никитишна добрым словом и московского холопа, помирившего бояр.

А сударь Пантелей был не весел. Ходит по горнице, разглаживает свою бороду и вздыхает. Запала ему на душу тяжелая кручина.

— Да, дела, Озноба... — повторял старик. — Не велик зверь московский-то холопишко, да лапист. Это передовой грач прилетел с московской стороны... За ним и другие налетят.

— Велик Новгород, силен Новгород... — повторял боярин Озноба. — И московского великого князя господин Великий Новгород не боится, а тут несчастный холопишка, у которого, окромя креста на шее, ничего нет...

— Вот тем-то он и страшен, что ничего у него нет. Против московского войска мы свое войско выставим, от татар черным бором откупимся, а тут другое выходит... Богат Великий Новгород, а только все купи, за все заплати, а богатырь Пестерь нас своим хлебом ушибет. Не выстоять Великому Новгороду против пахаря... Мы-то все, новгородцы, чужой хлеб едим, — вот и вышла наша великая беда. Возьмет нас измором Пестерь-богатырь... Хлеб-то всему, видно, голова...

Долго судили и рядили между собой бояре, а боярыня Никитишна не могла разобрать, о чем они не могут никак столковаться.

— Да какой он сам из себя-то будет, этот самый Пестерь-богатырь? — робко спросила она, наконец. — Страшно уж больно говорите...

— А такой.. — нехотя ответил сударь Пантелей. — Глядеть не на что, а вот какого холоду нагнал...

— Зачем вы ему Уключину-то отдали?

— Ну, это особь-статья... Это уж наше дело с Ознобой! Не зря отдавали, а чтобы промежду себя помириться. Не велика корысть нам-то Уключина, а теперь ни мне, ни боярину Ознобе не обидно.