Сухая Вода

(Рассказ).

I.

Про Сухую Воду между золотопромышленниками давно уже ходили самые разнообразные слухи, как о месте заколдованном. Все знали, что там есть «богатое золото», а добраться до него еще никто не мог.

— Зарок на этом месте положен, — толковали старики.

— Какой зарок? — спрашивали молодые.

— А вот в том-то и дело, што это никому неизвестно. Жил тут один старик, который все понимал, только он давно помер, а о золоте никому не сказал.

Известно, что люди ничему так охотно не верят, как самым вздорным нелепостям. Так было и здесь. Золотопромышленники вообще отличаются суеверием и глубоко убеждены, что все дело в счастье; а у каждого человека свое собственное счастье. Весь вопрос только в уменьи найти это мудреное собственное счастье...

В деревушке Липовой, затерявшейся в предгорьях северного Урала, старик Иван Никитич Творогов пользовался репутацией человека умного, серьезного и богатого. Последнее обстоятельство имело в глазах деревенской бедности особенное значение. Положим, Иван Никитич жил, как все другие, не брезговал никакой работой, но все были убеждены, что старик работает на ряду с другими только для отвода глаз. А тут еще у него было подспорье в маленькой торговле. У Ивана Никитича можно было купить и сапоги, и крупу, и сахар, и сальных свечей, и пряников, и ситцу, и постного конопляного масла, и узду, и полушубок, — одним словом, решительно все, что только могло придумать самое смелое воображение в Липовой.

Да, хорошо жил Иван Никитич, и все ему завидовали. Крепкий был человек и держал себя строго. Вся Липовая была у него в долгу, как в шелку, и он царил самодержавно. Кроме своей торговли, старик промышлял под рукой скупкой дичи, звериных шкур и разной рыбы, и все это сбывал крупным скупщикам пушнины, дичи и рыбы. Когда он зимой приезжал в город Чердынь, знакомые купцы постоянно ему говорили:

— Что это ты, Иван Никитич, заживо гниешь в своей Липовой? Переехал бы в город, купил себе домик, а дело и здесь найдется...

— Где уж нам, таежным людям, в городах жить... Маленько еще рылом не вышли. Сказать правду, так живем себе по-деревенски: ни шатко, ни валко, ни на сторону. Кое-как, нога за ногу не задеваем... Да и боюсь я города. Не даром говорится, что в городе-то толсто звонят, да тонко едят, а мы по-деревенски привыкли жить в два кваса — один, как вода, а другой — пожиже воды.

Старик любил пошутить и за словом в карман не лазал. Вообще, был порядочный балагур, и городские приятели любили его за веселый характер.

Да, жил да поживал Иван Никитич, а беда уж его сторожила. Ведь у каждого человека найдется какая-нибудь своя беда... И пришла беда к Ивану Никитичу, такая несчастная да жалкая, заплатка на заплатке, пришла да еще низко-низко поклонилась. Звали эту беду Прокопьем из Починка, а попросту — Пронька Шалый.

— Чего тебе, сахар? — сурово спросил Иван Никитич.

Шалый осторожно огляделся кругом, помолчал и шепотом проговорил:

— Дельце есть, Иван Никитич...

— У тебя? дельце? Одно у тебя дельце: вчерашний день потерял...

Шалый молча проглотил обидное слово и только собрал в пучок свою тощую, мочальную бородку. У бедных людей и борода по настоящему не растет, а так, как болотная трава, — клочьями.

— Дельце есть... — виновато повторил Шалый. — И не маленькое дельце...

— Ну-у?!.. А ты не пугай... Я пужлив, потому как ночью родился.

Потоптался Шалый на одном месте, еще раз огляделся и проговорил уже совсем шепотом, точно кто-то сдавил ему горло:

— Местечко есть одно...

— Это на счет золота? Ха-ха... Очень даже хорошо знаем... Опять про Сухую Воду?..

— А, видно, про нее самую... Знать-то все знают, Иван Никитич, а только поймать-то не умеют. Мало ли пустых слов болтают...

Иван Никитич еще раз оглядел Шалого с ног до головы, а потом неожиданно для самого себя проговорил:

— А ты садись, чего толчешься на одном месте, как неподкованная лошадь. Правды в ногах нет...

Последняя поговорка старинная. В коренной России ее вы не услышите, а сохранилась она только по захолустьям и разным медвежьим углам. Сложилась она давно-давно, еще при московских царях, когда, чтобы добыть правду, нещадно били батожьем по ногам.

Шалый присел на деревянную скамеечку, перевел дух и начал рассказывать.

— Для себя берег местечко-то, Иван Никитич, да силов моих не стало... Изнищал, изголодал, изничтожился до конца... Ну, вот и пришел к тебе... Пусть добро достанется доброму человеку...

— Так, так... А ты зубов-то не заговаривай, милаш.

Странное дело: уж на что крепкий был человек Иван Никитич, а тут его точно ветром кругом обнесло.

— Девствительно, на Сухую Воду посыкались (пробовали) не одинова попасть, да только выходил отвод глаз. Место, значит, особенное. Зарок наложен на него...

— А ты знаешь, какой зарок наложен?

Шалый замялся и по привычке еще раз огляделся, как напуганная птица.

— Зарок-то не велик... три пятницы молока не похлебать, — только и всего.

Последняя шутка очень не понравилась Ивану Никитичу, он нахмурился.

— Ну, с тобой разговор у меня короткий... — сердито проговорил Иван Никитич. — Проваливай в палевом, приходи в голубом.

Шалый обиделся. У него даже затряслись губы от бессильного гнева. Он поблагодарил за «ласковое слово» и ушел.

— Знаю я вас, хахалей... — ворчал Иван Никитич.

Но, странное дело, когда Шалый ушел, на Ивана Никитича напало тяжелое раздумье. Ну, зачем он обидел человека, да еще бедного человека, которому и защититься нечем? Ивану Никитичу сделалось совестно, и он даже ночью видел во сне Шалого, на котором, как живые, шевелились все его заплатки, точно сухой осенний лист...

Через несколько дней Шалый опять пришел в лавочку. Бедным людям трудно обижаться, а напрасная обида на вороту не повиснет.

— Ну, я тогда немного погорячился... — оправдывался Иван Никитич. — Так, с языка глупое слово сорвалось... Тоже, ведь, всякие народы на белом свете живут...

— Да я что же, Иван Никитич... — в свою очередь оправдывался Шалый. — Я для тебя же хотел потрафить...

— Ну, ну, кто старое помянет, тому глаз вон...

Чтобы загладить свою вину, Иван Никитич поднес Шалому стаканчик водки и дал закусить копченой колбасы, твердой, как камень. Кстати он прибавил еще четвертку махорки.

— На том свете сочтемся калеными угольками, — шутил Иван Никитич, растроганный собственной добротой. — За нами и не это пропадало...

Обессилевший от многолетней голодовки, Шалый захмелел с одного стаканчика водки и бормотал что-то несвязное:

— Уж я уважу... предоставлю... Сделай милость!.. Будешь поминать добром мои-то заплатки... Бедность заела вот как... А местечко я тебе отведу, Иван Никитич!..

Иван Никитич припер дверь в лавочку и долго разговаривал с Шалым, который повторял плаксивым голосом:

— Иван Никитич, — да я... а-ах, Боже мой!.. Вот сейчас на этом самом месте провалиться, ежели обманываю...

— Ну, ну, ладно... Уговор на берегу, а потом за реку... Значит, как вода немного спадет, — мы и отправимся. Только никому ни гу-гу...

— Это уж обыкновенно, Иван Никитич... Не таковское дело, штобы зря болтать.

— Вот-вот... Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами.

— А-ах, Господи... да я...

— Ладно, ладно... И поговорка такая есть: сказанное слово — серебряное, а не сказанное — золотое.

II.

Как человек обстоятельный, Иван Никитич начал готовиться к делу исподволь, хотя вся снасть была дома, и только недоставало большого железного ковша, в котором делают пробу песков на золото. Самому Ивану Никитичу добывать ковш было неудобно. Сейчас пойдут разговоры да пересуды, что он на старости лет собрался разбогатеть. Но выручил Шалый, который приволок ему такой ковш будто в заклад. Одним словом, все было обдумано, взвешено и рассчитано.

Эта экспедиция выступила в поход ранним майским утром. Иван Никитич шел с ружьем, будто на охоту, а Шалый тащил за ним всю приисковую снасть: ковш, топор, кайло, лопату, и т. д.

— Только бы баба дорогу не перешла... — думал вслух Иван Никитич. — Ты смотри в оба, а то всему делу крышка...

— Уж это известно, Иван Никитич... То-есть ничего нет вреднее, ежели баба через дорогу перебежит... Тоже вот заяц...

— Ну, заяц — это другое совсем... Про зайца напрасно, зря болтают. Мало ли куда божья тваринка по своим делам бежит...

Иван Никитич вздохнул свободно только в лесу, куда вела маленькая тропка. Трава едва начинала зеленеть по мочежинкам, т.-е. по мокрым местам, а деревья стояли совсем голые, и только пушилась одна верба. Где-то жалобно кричала иволга, да перекликались кукушки.

— Эх, хорошо! — невольно подумал вслух Иван Никитич, останавливаясь перевести дух.

— Уж на что лучше, Иван Никитич... — уныло соглашался Шалый.

До Сухой Воды считали верст восемь, а в дей-ствительности были все двенадцать. Иван Никитич издали узнал Мохнатенькую горку, поднимавшуюся среди увалов предгорья зеленой шапкой. Сейчас под ней и была Сухая Вода, маленькая горная речонка, которая летом высыхала. Шалый издали молча ткнул на нее пальцем, а Иван Никитич молча кивнул головой.

Не доходя до места, предприниматели сделали привал, чтобы перевести дух. Шалый хотел развести огонек, но Иван Никитич его остановил.

— Успеем еще... Надо сперва дело сделать.

«Сухая Вода» оказалась сухой, т.-е. речки не было,

а вода оставалась только кой-где по ямам. По берегам пушился ивняк, смородина и тальники.

— Здесь! — шепотом проговорил Шалый.

Иван Никитич тяжело дышал от усталости и от сдержанного волнения.

Дальше повел уж Шалый. Он раздвигал, кусты, что-то бормотал и встряхивал головой.

— Ну? — нетерпеливо спрашивал Иван Никитич.

— Сию минуту... тут где-то... старая береза росла с дуплом, а супротив нее махонький кедрик... Да вон она, милая...

Действительно, на противоположном берегу высохшей речки оказалась и береза, и кедрик. Шалый сбросил свою снасть под куст и молча показал на большую кучу недавно вырытой земли, а около нее продолговатую четырехугольную яму, залитую водой, так называемый «шурф», т.-е. пробную яму, какие делаются при разведках золота. Неопытный человек мог принять ее за могилу. Недоставало только покойника.

Иван Никитич внимательно осматривал шурф и добытую из него «породу», т.-е. глину и песок. В последнем было все дело, так как золото встречается только в кварце — жильное, или в песке — россыпное. Здесь приходилось иметь дело с последним случаем.

— Отчего же это в речке воды нет, а в шурфе вода до краев? — удивлялся Иван Никитич.

— А по той причине, что по речке-то весенняя полая вода, или дожди, вся скатывается вниз, а из шурфа ей ходу нет, — объяснял Шалый. — Глина не пущает воду...

Пришлось из шурфа отливать воду ковшом, что заняло не мало времени. Дно шурфа было покрыто липким илом. Шалый стоял по колена в воде и вычерпывал воду.

— Вода студеная, еще застудишь ноги, — говорил Иван Никитич.

— Ничего, мы люди привычные...

По своей аккуратности, Иван Никитич предвидел такой случай и захватил с собой целую бутылку водки. При такой работе водка являлась лекарством. Пока Шалый отливал воду, Иван Никитич развел огонек и повесил над ним железный котелок, вырубил развилашку, вколотил ее около огонька в землю, а на развилашку положил березовый шестик с котелком.

— Мы тут такую уху устроим... — хвастался он вперед, насыпая в котелок крупы. — Я и картошки захватил, и лучку, и рыбки сушеной...

— Уж это на што лучше... хвалил Шалый, у которого разыгрывался от ходьбы и работы волчий аппетит. — Главное, чтобы горяченького хлебнуть, Иван Никитич. Первое это дело с устатку... Рыбка-то сушеная получше будет в другой раз и говядины.

Отлив воду из ямы, Шалый набрал со дна полный ковш песку. Оставалось его промыть.

— Тут ключик есть под горой... — бормотал Шалый. — Ну, там и сделаем пробу...

Ключик был недалеко, точно его спрятала какая-то невидимая рука в густой заросли тальника, вербы, смородины и черемухи. Для опытного человека проба на золото самое простое дело. Шалый набрал в ковш с песком воды и долго размешивал, отбирая гальку и крупный песок, «хрящ». Потом мутную воду он слил и набрал свежей. Эта операция производилась раз десять, пока вся глина была смыта, и в ковше остался чистый промытый песок. Чтобы «довести» золото окончательно, требовалась уже опытная рука. Иван Никитич следил за каждым движением Шалого, особенно когда он выбирал верхние слои крупного песка. Вот уже на дне ковша показался черный блестящий песочек, так называемые «шлихи», а в них что-то блеснуло золотой искоркой. Иван Никитич затаил дыхание. Да, золото, настоящее золото... Ведь достаточно, если из ста пудов песку намоется 10 — 15 долей золота, а для ковша за-глаза и несколько золотинок.

Кончив работу, Шалый молча показал Ивану Никитичу пробу, — на дне ковша блестело настоящее золото. От волнения оба молчали. Проба получилась великолепная. Целое богатство. Иван Никитич смотрел в ковш и не мог оторвать глаз: со дна ковша на него золотыми глазами смотрело настоящее богатство... У старика даже слегка кружилась голова, как у человека, который нагнулся над пропастью и не может увидать дна.

III.

Откуда являются слухи? — Иван Никитич не сказал о найденном золоте даже жене, а Шалый отличался от природы молчаливостью. Между тем, через неделю о найденном золоте уже знали в Чердыни, и когда Иван Никитич поехал туда сделать заявки на прииск по закону, его все поздравляли, как именинника. Старик даже рассердился.

— Никакого золота я не искал... — клялся Иван Никитич. — Да по нашим местам его и не полагается. Сказывали старики, что будто в горах нахаживали, а только и это наврано...

Никто, однако, Ивану Никитичу не верил, и он только разводил руками от удивления.

— Вот оказия-то!.. Ну, и оказия...

Для верности Иван Никитич несколько раз принимался допрашивать Шалого, который клялся и божился, что никому и ничего не говорил.

— Ты у меня смотри, сахар... — на всякий случай грозил Иван Никитич лукавому рабу. — Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами...

— Иван Никитич, отец, да я... а — ах, Ббожже мой!!.. — неистово клялся Шалый. — Отсохни моя рука и нога, ежели да я... Топором из меня не вырубишь правды-то!.. Да — а...

— А откуда чердынские купцы все вызнали?..

— Ну, вот к этому я уж ума не приложу... Не иначе, как наваждение...

— Перестань болтать, говорю. А ежели да ты развяжешь язык...

— Ах, Господи!!.. Да я... Иван Никитич, отец, да вот не дыхнуть... с места не сойти... Этакое богачество, можно сказать, прикачнулось...

— Молчи, молчи...

Выдерживая характер, и чтобы не дать повода к лишним и пустым разговорам, Иван Никитич нарочно не ходил к месту своей находки и сидел в своей лавочке, как филин в дупле. Некуда было торопиться, а золото не убежит с своего места. Но, как известно, и терпению бывают свои границы. Промучившись таким образом недели три, Иван Никитич в одно прекрасное утро взял ружье и сделал вид, что идет на охоту.

Дело было ранним утром. Весна уже шла полным ходом. Везде зеленела трава, пестрели полевые цветочки, деревья покрылись яркой весенней листвой. Вообще, было хорошо, и старик не заметил, как дошел до Сухой Воды. Но тут случилось нечто совершенно особенное, что просто ошеломило Ивана Никитича. Старик битых часа три ходил по руслу Сухой Воды и не мог найти своего шурфа. Исчезли и кедрик, и дуплистая береза...

— Вот оказия-то... — удивлялся вслух Иван Никитич. — Места те самые, а ничего нет...

Старику сделалось даже немного жутко. Уж не отводит ли глаз нечистая сила? Иван Никитич снял шапку и помолился. Да, совсем те места, а как будто и не те.

— С нами крестная сила... — шептал Иван Ни-китич. — Всю жисть прожил, а такого чуда еще не видывал.

Потом на старика напал уже настоящий страх, и он поскорее направился домой, чутко прислушиваясь к каждому шороху. В лесу иногда «блазнит», а нечистая сила любит посмеяться над одиноким человеком. Жена даже испугалась, когда Иван Никитич вернулся домой такой жалкий, измученный и потерявшийся. На ее расспросы он неохотно ответил:

— Так... нездоровится...

С Иваном Никитичем, как говорится, «что-то попритчилось», и его жена была убеждена, что его кто-нибудь испортил. Мало ли худых людей на белом свете... Главное, что ее пугало, это — его молчание. Сидит у себя в лавке и молчит. Впрочем, он оживлялся, когда заходил Шалый. Они о чем-то таинственно шептались, причем Шалый получал в награду за неизвестные услуги то табаку, то разный харч, а раз даже новую пару сапог. Последнее Шалого тронуло до слез.

Иван Никитич несколько раз ходил с Шалым разыскивать пропавший шурф и березу с кедриком.

— Не чисто дело... — повторял с уверенностью Шалый... — Что-нибудь да не так...

Иван Никитич только встряхивал головой и молча разводил руками. С ним, действительно, творилось что-то неладное. Шалый все больше и больше овладевал Иваном Никитичем, заметно терявшим рассудок. Кончилось дело тем, что они вдвоем начали искать золото в подполье под лавкой и в собственном огороде.

А тут Шалый внезапно исчез, точно в воду канул. Ивана Никитича поразило, что этот лукавый раб и глаз к нему не показывал. Посылать к Шалому послов было немного зазорно.

— Чужая-то хлеб-соль, видно, на вороту не виснет, — рассуждал обиженный Иван Никитич и читал самому себе наставление: — а не связывайся с худым человеком... Где у тебя, у старого черта, глаза-то были?

Самым благоразумным, конечно, было бросить все дело; но Иван Никитич слишком далеко зашел, чтобы во-время остановиться. Кончилось тем, что он нанял потихоньку четверых рабочих и с их помощью принялся «шурфовать» по Сухой Воде. Пески были везде, а пробы не давали ни одной золотинки.

— Не иначе, как все место заколдовано... — решил Иван Никитич про себя. — Шалый, конечно, дурак, а видно дуракам-то счастье само в руки идет.

Чтобы не ходить каждый день домой, Иван Никитич устроился в лесу по-охотничьи, т.-е. из жердей и хвои огородил так называемый «палаустный балаган», в два ската, как устраиваются крыши. И в дождь укрыться есть где, и выспаться, и разный харч ухранить. Не хитрая, кажется, выдумка, а все-таки надо уметь и понимать. Домой Иван Никитич ходил редко, когда надо было прихватить свежих харчей или помыться в бане. Живя в лесу, он похудел и точно весь прокоптился дымом.

— Ничего, зима велика, поправимся... — говорил он жене, которая по-бабьи жалела его.

Мало-по-малу расходы по разведке начинали давать себя чувствовать. Деньги-то из одного кармана шли. Конечно, все окупится сторицей, ежели найдется золото.

— Только бы дотерпеть до конца... — утешал Иван Никитич самого себя, припоминая разные случаи из мудреной жизни других золотопромышленников, ставивших последнюю копейку ребром. — Не мы первые терпим... Дело-то особенное.

Иван Никитич бил шурфы по всей Сухой Воде и нигде ничего не находил, кроме пустых песков.

Раз вечером он сидел у огонька. В лесу было торжественно тихо, как в пустой церкви. Рабочие устроили себе свой костер, чтобы не стеснять молчаливого хозяина своей болтовней. К артели пристала неизвестно кому принадлежавшая собака лайка, которая в лесу «отвечала за сторожа», как говорили рабочие. Питалась она объедками, а главным образом молодыми зайчатами и поляшами. Свою добычу она не приносила к балагану, а потихоньку съедала ее где-нибудь подальше, в безопасном, укромном местечке. Звали ее Лыской за белую лысину на лбу.

Да, Иван Никитич сидел у своего огонька, предаваясь горькому раздумью. Вдруг Лыско насторожился и предупреждающе заворчал. Было уже темно, и в такую пору некому было бродить по лесу.

— Может, медведь шляется... — мелькнуло в голове Ивана Никитича.

Но вместо медведя из темноты выступила человеческая фигура и проговорила заискивающим голосом:

— Мир на стану, Иван Никитич!

На Урале это обычное приветствие при случайных встречах где-нибудь в лесу около огонька.

— Да это ты, Шалый?!. — изумился Иван Никитич.

— Около того, отец...

— Иди, чего прячешься да собаку пугаешь... Садись к огоньку рядком, может, и поговорим ладком.

Иван Никитич не мог скрыть своей радости, хоть и сердился на Шалого. Как-никак, а в том роде, как свой человек. Да и на золото рука легкая: как ушел, золото точно сквозь землю провалилось. Наверно, что знает какое-нибудь особенное слово...

Шалый всегда имел какой-то голодный вид, а сейчас в особенности, так что Иван Никитич невольно пожалел его про себя.

— Ну, сахар, что новенького на белом свете? — спрашивал Иван Никитич, не глядя на гостя.

— Новости-то у богатых мужиков, а у бедного только бывают новые заплатки...

Ивану Никитичу понравился ответ Шалого. Умному так-то в самую пору сказать...

— Соловья баснями не кормят, — неожиданно про-говорил Иван Никитич. — Поди, есть хочешь? Да и я с тобой за компанию похлебаю чего-нибудь горяченького...

Старик пошел в балаган и вынес оттуда котомку с разным припасом. Шалый смотрел, как Иван Никитич вынимал из котомки картошку, лук, крупу и глотал голодную слюну. А когда Иван Никитич в котелок положил два куска «провесной», вяленой свинины, несчастный даже закрыл глаза. Собака и та вертелась около огонька, предчувствуя поживу. «Будет, будет косточка»... только не говорила она, помахивая пушистым хвостом, загнутым, как у всех сибирских лаек, крутым кольцом на спину.

Сидя около огонька на корточках и помешивая варево деревянной ложкой, Иван Никитич заговорил вполголоса:

— А ты вот что, Шалый... помни поговорку-то: потерял — молчи, нашел — молчи. Оно так-то получше будет... Не таковское наше дело, чтобы зря языком болтать. Барыш-то с убытком на однех санях ездят...

IV.

Работа пошла с новой энергией, точно все проснулись. Шалый работал на ряду с другими. Рабочие за ним упорно следили, потому что каждому было интересно посмотреть, как он будет отводить Ивану Никитичу глаза. А Шалый осмотрел все работы, выбрал брошенный шурф, отлил воду и начал копать дальше.

— Шей да пори, — не будет простой поры, — смеялись рабочие.

Иван Никитич сначала смотрел на работу Шалого, а потом не вытерпел и принялся ему помогать. Дно шурфа было покрыто так называемым «хрящем», т.-е. крупным, как горох, песком, а уже под ним показался настоящий мелкий песок, в котором обыкновенно залегает мелкое рассыпное золото. Докопавшись до песка, принялись делать пробы, т.-е. промывали песок в большом железном ковше. Всю операцию производил ІІІалый, а Иван Никитич сидел около него и зорко следил за каждым его движением.

— Есть... — тихо прошептал Шалый, когда на дне ковша оставались одни «шлихи», т.-е. мелкий, блестящий, черный песочек, а в нем блестело несколько золотинок.

Выходило точь-в-точь, как и в прошлый раз. Иван Никитич с затаенной жадностью рассматривал «знаки» блестевшего на дне ковша золота и даже взял на зуб самую крупную «золотину». Да, опять настоящее золото и очень богатое золото. У старика даже дух захватило... Положим, в ковше было золота копеек на пятнадцать, а ведь если «-падет золота» со ста пудов песку долей 20, — это уже целое богатство. Приблизительно одна доля золота стоит около 5 копеек, но, ведь, без копейки и рубля не бывает...

Опять долго не спалось Ивану Никитичу. Он старался не думать о золоте, но ему точно кто в самое ухо нашептывал: «Золото... золото... золото...» Шалый спал тут же в балагане. Как лег, так и заснул, только носом посвистывает...

Под утро Иван Никитич как-будто начал забываться, почти совсем заснул, но его точно ужалила новая мысль:

— А, ведь, Шалый опять подсыпал в ковш золота, чтобы получилась настоящая проба... От него все станется!..

Что может быть хуже бессонной ночи? Иван Никитич встал утром с теми же глазами, с какими лег. Он осторожно оделся, захватил лопату и пробный ковш и осторожными шагами, как вор, отправился к шурфу. Ведь пробу он умел делать не хуже Шалого. Да и не велика мудрость...

«Господи, благослови!» — шептал старик, набирая в ковш песку.

Иван Никитич вел промывку с особенной аккуратностью, не замечая, как идет время. Но получались одни «шлихи» и ни одной крупинки золота... Так он промыл ковшей пять и страшно устал. С него катился градом пот, а спина точно окостенела. Надо было перевести дух. Когда Иван Никитич поднялся, то увидал лежавшего под кустами Шалого, видимо, наблюдавшего за его работой.

— Ты... ты... ты это зачем сюда пожаловал? — накинулся на него Иван Никитич.

— Я-то? — спокойно переспросил Шалый. — А так... значит, поглядеть, как ты золото добываешь. Даже оченно это любопытно...

— Ах, ты, курицин сын!.. — обругал его Иван Никитич. — Да я... я... я не знаю, что с тобой сделаю.

Шалый смотрел на него и как-то глупо улыбался.

— Ступай-ка своей дорогой, откуда пришел, а то, ведь, я простоват, — как раз и шею накостыляю.

Шалый продолжал улыбаться.

— Ну, и человек, — думал вслух Иван Никитич, покачивая головой.

— Человек Божий, обшит кожей, — вот и вся музыка, Иван Никитич. И даже очень это просто...

— Одним словом: патрет. Знакомому черту подарить, так и тот обратно отдаст...

— Уж это как тебе будет угодно, Иван Никитич... Весь тут, дома ничего не осталось...

— Вижу, вижу... Однако, чего ты без дела-то валяешься? Пришел, так помогай...

— А драться не будешь?

— Ну, ну... Не всякое лыко в строку. Мало ли что под горячую руку с языка сорвется...

— Главная причина, Иван Никитич, что у меня легкая рука на золото.

— Перестань врать да зубы заговаривать... Терпеть этого ненавижу.

Иван Никитич давно отвык от настоящей мужицкой работы и был рад нежданному помощнику. Шалый перекрестился и принялся за работу, т.-е. набрал в ковш песку и начал его промывать. Иван Никитич сидел около него и следил за каждым движением лукавого раба. Когда на дне ковша остались одни «шлихи», т.-е. черный блестящий песочек, Шалый молча передал ковш хозяину. В шлихе блестело несколько крупинок золота. Иван Никитич недоверчиво посмотрел на Шалого и проговорил:

— Опять глаза отводишь?

— Это уж как будет угодно, Иван Никитич, — обиженно ответил Шалый. — Только мы этому не подвержены... А промежду прочим, мое дело — сторона.

— Ах, ты, братец ты мой, хрен тебе в голову... — ворчал Иван Никитич, почесывая в затылке. — Отчего же у меня нет золота в ковше?

— А промывать не умеешь... Золото-то тоже к рукам, Иван Никитич. Тоже и между человеками большая разница бывает: у одного рука легкая на золото, само оно из земли полезет, а другого человека хоть расколи на мелкие части, — ни одной золотой крупинки не будет.

— Ты опять пошел мне зубы заговаривать?!.. — рассердился Иван Никитич и даже плюнул. — Знаю я вашего брата...

— Это уж опять как тебе будет угодно, Иван Никитич...

Так они проработали до позднего вечера, причем Иван Никитич несколько раз принимался ссориться, а раз даже чуть не ударил Шалого.

— Кажется, взял бы да и растерзал тебя... — ворчал старик. — Привязался ты ко мне, как короста к овце... А я еще с тобой разговоры разговариваю.

В результате этой работы получилось золота долей десять. Это было совсем хорошо, если бы такая проба оправдалась, т.-е. если бы при разработке настоящего прииска это содержание золота в песке не уменьшилось. Но Иван Никитич уже не доверял собственным глазам, как это случается с подозрительными людьми. Стоит Шалому отвернуться, — опять никакого золота не будет.

— Ох, и навязался же человечек... — раздумывал про себя Иван Никитич, лежа в своем балагане.

V.

Осенью Сухую воду нельзя было узнать. На том месте, где Иван Никитич с Шалым «били шурфы», т.-е. делали пробные ямы, вырос, как по щучьему веленью, настоящий прииск. На протяжении почти целой версты земля была изрыта немилосердным образом. Был устроен небольшой прудик, в котором сохранялась дождевая вода. Из него по канавкам и деревянным желобам эту воду проводили к вашгердам, где шла промывка песков. Вашгерд — деревянный шлюз с покатым дном, прикрытый сверху продырявленным железным листом. Пески сваливались на этот лист и промывались, т.-е. на них пускали струю воды и размешивали железными лопатками-скребками. Песок уносился водой, а на дне вашгерда оставались шлихи, содержавшие золото.

Количество рабочих было увеличено вдвое. Выстроена была временная казарма. Одним словом, дело развивалось. Но лиха беда была в том, что золото шло «сумнительное», как говорили рабочие. Больше золотника в день не намывали, а счет шел на доли. Иван Никитич уже несколько раз ездил в город, чтобы раздобывать денег. Последнее было делом нелегким, потому что богатые люди плохо верили в такое рискованное дело, как золотопромышленность. Один старичок купец, охотно доверявший раньше Ивану Никитичу, высказался откровенно:

— Вот что я тебе скажу, Иван Никитич... да-а!.. Ты не обижайся на старика... да-а. Гм... Брось ты это самое дело...

— Как: брось?! — изумился Иван Никитич, точно ужаленный.

— А... так... Поиграл, — ну, и довольно.

Временами и на самого Ивана Никитича накатывался скверный стих, т.-е. нападало тяжелое раздумье. Но оставалось только идти вперед. Он занимал деньги, где только мог, причем приходилось переживать и обиды, и унижение, и вышучиванье. А тут еще и своя торговлишка шла плохо, как всякое дело без своего хозяйского глаза. Кончилось тем, что Иван Никитич с упорством сумасшед-шего начал за бесценок распродавать свой товар. Получались, конечно, гроши, которые сейчас же исчезали в бездонной бочке приискового дела. Это уже была не работа, а мука мученическая...

Дела, вообще, были плохи, но Иван Никитич продолжал тянуться из последнего. Он как-то весь даже почернел, сгорбился и начал быстро седеть. По целым ночам он просиживал у огонька и что-то бессвязно бормотал про себя.

— С хозяином неладно... — потихоньку толковали между собой рабочие.

Развязка всего дела наступила совершенно неожиданно. Наступили уже осенние дожди. Было несколько холодных утренников. В одну из суббот Иван Никитич рассчитал своих рабочих, а сам остался ночевать в своем балагане...

Старик не вынес своих неудач и разорения и покончил с собой.