Светлячки

Сказки Д. Н. Мамина-Сибиряка. С рисунками художников В. И. Андреева, П. Е. Литвиненко и др., 1909 г.

— Эге, да это старая знакомая! — сообразил Леший. — Она постоянно бродит по лесу и собирает целебные травы... Постой, нужно над ней подшутить!

Леший отличался веселым характером и любил морочить добрых людей, когда они попадали к нему в лес. Делать ему было нечего, — отчего же и не пошутить? Он осторожно вышел из своей ямы, присел по-заячьи в траву и заплакал жалобно-жалобно, как плачут маленькие ребята. Старушка сначала вздрогнула и остановилась, а потом сразу поняла, в чем дело. Не первый год она ходила по лесу, собирала травы и знала, кто по вечерам шутки шутит.

— Тьфу, ты, окаянный! — ворчала она, прибавляя шагу.

Леший не унялся, а сорвал большой гриб и запустил им в спину уходившей старухе.

— Тьфу! тьфу! — бранилась она, не оглядываясь.

Солнце уже село, и в лесу быстро начинало темнеть. Потянуло откуда-то сыростью. Старушка, размахивая длинною палкой, старалась поскорее выйти на знакомую лесную дорожку, до которой было, по ее расчетам, рукой подать. Набранную траву и коренья она несла в берестяном кузовке, повешенном через шею.

— Ишь, как по-ребячьи расплакался, — удивлялась старуха. — Тоже знает, как напугать, нечистая сила!..

До дороги оставалось всего несколько шагов, как вдруг перед старухой точно из земли вырос громадный пень. Она остановилась. Такого пня раньше не было. Уж не заблудилась ли она в лесу? Старушка постояла, подумала и повернула в другую сторону, а пень как захохочет ей вдогонку.

— Тьфу! — отплевывалась старушка. — Вот тоже привязался...

А в лесу становилось все темнее, да и лес казался ей все выше. Совсем незнакомое место. А тут из-под самых ног как выскочит заяц, отбежал в сторону, присел на задние лапки и закричал по-своему:

— Бо-бо-бо-бо!

— Ах, ты, пострел! — погрозила ему старушка. — Вот я тебя!

Заяц хихикнул по-человечьи и пропал в густой траве. Чем дальше, тем труднее было идти. Цепкая лесная трава так и заплетала ноги. Тут были и папоротники чуть не в рост человека, и Иван-чай с розовыми стрелками своих цветов, и душистый лесной шалфей, и простая трава, густая и сочная, как зеленый шелк. Старушка чувствовала, как она совсем выбивается из сил, вот-вот запутается в траве и упадет. На ее счастье, показался молодой месяц, и между деревьями мелькнуло серебристой пеленой знакомое лесное озеро. А вот и дорожка, которая вела из лесу в поля. Старушка быстро пошла по ней, помахивая палкой.

«Слава Богу, что из лесу выберусь», подумала она.

Только подумала, а под ногами уже булькает вода, — дорожки как не бывало. Чувствует старушка, как ее уставшие ноги начинают вязнуть в трясине, а впереди слышится детский голос:

— Сюда, бабушка... Держи правее!

Удивительно, как это внучек Петрунька забрался в лес! Его голос... Только хотела старушка повернуть направо, как опомнилась. Это нечистая сила ей глаза отводит. Остановилась она, поискала в кузовке какую-то травку, вытащила, повернула вверх корешком и сказала:

— А это знаешь, нечистая сила?

Вдруг все стихло, и только теперь старушка увидела, что стоит посреди болота, по колени в воде, а если бы повернула направо, так бы и утонула в болотном окне. Повернула она назад, а за ней как кто-то бултыхнет со всего разбегу в озеро, только пошла вода кругами...

— Не любишь Петрова креста, нечистая сила, — посмеялась старуха, грозя Лешему своей травкой. — То-то...

А на озере вода так и бурлила, и слышался громкий хохот Лешего, от которого дрожал весь лес.

— Го-го-го!.. Го-го-го!.. Уходи, старая колдунья, по-добру, по-здорову!.. Го-го-го!.. Ужо вот я тебя в другой раз не так еще уважу!

В сущности, Леший чувствовал себя очень скверно, долго плавал по озеру и все время фыркал, точно купали целый табун лошадей. Что же, в самом деле, и пошутить нельзя!.. Экая важность, если бы старуха и утонула в болоте!.. Кому ее нужно, старую колдунью? Ну, ничего, в другой раз не уйдет. Вместо гриба нужно было бросить в нее камнем.

Выждав, когда старушка скрылась из виду, Леший вылез на берег и долго сидел, не зная, что ему делать. А ночь была такая светлая, тихая, чудная... Озеро так и переливалось живым серебром. Речные камыши и вербы обступили его зеленой рамой, а большие, старые ели далеко протягивали свои мохнатые ветви над самой водой. В дальнем конце озера уже поднимался волокнистый туман; где-то тихо журчал безыменный лесной ручеек, ночная птица вырывалась из лесной чащи, делала несколько крутых поворотов и быстро исчезала, как тень от брошенного камня. Из камышей выплывали кормиться утиные выводки; где-то жалобно прокуковала лесная сирота-кукушка, а туман покрывал озеро все сильнее...

Леший совсем было успокоился и далее чуть-чуть задремал: хоть и Леший, а все-таки устал, гоняясь за старухой. Он поджал под себя козлиные ноги, свесил лохматую и рогатую голову на волосатые руки и издали походил на большую кочку, — волосы у него походили цветом на рыжий болотный мох. Еще бы немного, и, наверно, Леший заснул бы, но именно в этот момент из воды послышался серебристый девичий смех:

— Эй, дядя, проснись... Ау!..

— Эй, красавец, проснись... Ха-ха-ха!..

— Не будите его, сестрицы: он свою старуху видит во сне... Ха-ха!..

Это были русалки. Из воды выставлялись одни головки с длинными зелеными волосами, походившими на цепкую болотную траву. Все молодые, все красивые, все веселые... Леший даже вскочил спросонья.

— Дядя, иди к нам... Ха-ха!..

— Не троньте его, сестрицы... Видите, как он, бедняжка, устал, бегал, бегал по лесу за старухой, пугал, пугал ее, а потом самому пришлось от нее спрятаться в воде. Пусть отдохнет, миленький...

— Идите вы ко мне на берег, — сердито говорил Леший. — Тогда мы и поговорим.

— У нас лучше, красавец!

— Иди к нам...

Русалки резвились в воде, как молодые рыбки, хохотали и брызгали водой на Лешего. Это уж было обидно совсем, и Леший крикнул:

— Вот я вас!

Он бросился на берег, но русалки исчезли с такой же быстротой, как брошенная в воду горсть серебряной монеты. Потом с противоположного берега донесся серебристый девичий смех и зазывания:

— Эй, дядя, иди к нам!.. Ах, какой он красавец!..

Леший окончательно рассердился. Нельзя же уж так смеяться над ним, хоть он и Леший. В ответ он тоже загоготал, и по озеру далеко разнеслось:

— Го-го-го!.. Зачем вы убежали, глупые? Плывите сюда, я покажу вам то, чего вы никогда не видали.

Ему хотелось, в свою очередь, напугать их, чтобы вперед не смели так дурачиться.

— Ты нас обманешь, дядя! — кричали русалки. — Ничего у тебя нет... Старуха — и та убежала.

— А вот посмотрите. Я сейчас.

Леший скрылся в лесу, где по опушкам в траве зелеными огоньками прятались червячки-светлячки. Он набрал их целую горсть и загоготал опять на весь лес так, что даже совы и филины испугались.

— Го-го-го!.. Ну-ка, идите ко мне, шалуньи... Вот уж чего не видали никогда, потому что умеете только смеяться...

Русалки успели в это время одеться, т.-е. прикрылись водяными белыми лилиями, желтыми водяными кувшинками и гирляндами водорослей. У каждой на голове было по венку, и они плыли веселой гурьбой, освещенные трепетным месячным сиянием. Они плыли и пели, а лес отвечал им тысячеголосым эхом. Леший ждал на берегу и дико хохотал.

— Ну, дядя, показывай!

— Подплывайте ближе...

Подплыла ближе других самая маленькая русалочка, с голубыми глазами. Она протянула вперед руки и ждала, что ей подарит Леший.

— Нет, все вместе, — говорил он. — Уж будете довольны...

Когда подплыли остальные, он размахнулся и бросил в них всю горсть светляков. Русалки страшно перепугались. Им показалось, что это был огненный дождь. С криком они попрятались в воду, а Леший стоял на берегу и гоготал:

— Го-го-го!.. Чего вы испугались, глупенькие? Это я вам украшение подарил. Наряжайтесь... Го-го!..

Когда первый страх прошел, русалки выловили из воды всех светляков и нацепили их на свои зеленые волосы, посадили в чашечки белых лилий, а маленькая русалочка с голубыми глазами сделала из водорослей и светляков целое ожерелье.

— Спасибо, дядя! — кричали русалки, любуясь живыми зелеными огоньками.

— То-то!..

— Ведь ты у нас красавец писаный, дядя.

— Конечно, красавец, — соглашался Леший, разглаживая бороду, которая у него росла прямо от глаз и походила на тот длинный белый мох, которым в лесу обрастают очень старые деревья. — Какого вам еще красавца нужно? Вот ноги у меня козлиные и рога, ну, что же, и это не дурно, если разобрать...

— Ну, прощай, красавец!.. Нам пора к себе домой...

Русалки со смехом и песнями поплыли через озеро, а Леший стоял на берегу и гоготал:

— Го-го-го!.. Го-о-о-о...

Первой выплыла на берег маленькая русалочка с голубыми глазами. Она села на камешек и долго рассматривала одного светлячка, который показался ей красивее других.

— Какой миленький светлячок! — любовалась она. — Жаль, что нельзя его поцеловать...

Похваленный червячок не вытерпел и тоненьким-тоненьким голоском сказал:

— Милая русалочка! Я вас очень люблю и расскажу много-много сказочек... Мы, светлячки, все на свете знаем.

Это присказка, а сказка будет впереди...

Сказочка про дедушку Водяного

Маленькая русалочка долго играла Светлячком и весело смеялась. Какой он забавный, точно зеленый огонек! Она прицепляла его в волосы и смотрелась в воду, как в зеркало. Выходило опять смешно. Потом русалочке вдруг сделалось скучно.

— Светлячок, как тебя зовут?

— Иванов-червячок. А тебя?

— Меня зовут Белочкой. Меня так называет дедушка Водяной. Пойдем к нему в гости.

— Я с удовольствием... Ведь это не далеко?

— Тут и есть, рукой подать. Дедушка добрый, не то, что Леший, который всех пугает.

— Леший тоже не злой, Белочка, а только любит пошутить. Он ужасно глупо хохочет...

Дедушка Водяной жил в самом глухом конце озера, где из него вытекала безыменная речка. Русалочка издали увидела его.

— Светлячок, видишь дедушку?

— Ничего я не вижу. Какой-то туман поднимается...

— Это и есть дедушка. Он весь белый, как туман...

Когда подплыли ближе, Светлячок, действительно, рассмотрел длинную, волнистую, совершенно белую бороду, колыхавшуюся как туман, длинные, седые волосы и серые, большие добрые глаза. Водяной тоже увидел маленькую русалочку. Добрый старик сердился несколько дней и теперь был рад поболтать с веселой Белочкой.

— Здравствуй, дедушка.

— Здравствуй, внучка.

— Я тебе подарок принесла, дедушка.

— Спасибо, внучка.

Белочка подала Водяному своего Светлячка и засмеялась как серебряный колокольчик. Старик посмотрел на Светлячка и проговорил:

— Эка невидаль, подумаешь! Делать вам нечего, вот и занимаетесь пустяками...

— Дедушка, миленький, не сердись... Ведь ты у нас добренький старичок, а Светлячок такой смешной. Давай, я посажу его тебе в бороду...

— Перестань, проказница. У вас все шутки да веселье на уме, а мне некогда...

— Это Леший нас пугал светлячками.

— Вот, вот, ему тоже нечего делать. Зря шляется по лесу, разные выдумки придумывает...

— А ты все-таки не сердись, дедушка. Ты уж несколько дней сердишься. Вода так и бурлит в озере, когда ты сердитый...

— Сержусь, внучка... Охотники приезжали на мое озеро, уточек моих перестреляли, камыши перемяли, траву притоптали, а я распутывай после них. Хоть до кого доведись, — всякий рассердится.

— Ах, как было страшно! — вспомнила Белочка. — У них в руках молния и гром... Мы в камышах все прятались, дедушка.

— Ну, и я их тоже пугнул, внучка. Два раза лодку перевернул, одного охотника за ногу в камыши стащил... Еще не то сделаю, если во второй раз приедут.

— Ия их видел, — тоненьким голоском проговорил Светлячок.

— Видел и молчи, — остановил его Водяной. — Противно вспоминать.

Белочка присела на бережок, опустила ножки в воду по колени и, вздохнув, проговорила:

— Ах, дедушка, как скучно! Уж, кажется, все мы делаем, чтобы весело был о, — и поем, и танцуем, и плаваем по озеру, а все-таки скучно. До того скучно, что всякому червячку рады...

— А вот мне так и скучать некогда, — сурово ответил Водяной, разглаживая бороду. — Работы по горло, — когда тут скучать? Вам нечего делать, вот и скучно. Нельзя все песни петь да плясать. Вот Леший тоже по лесу бродит без всякого дела и людей пугает от скуки, а вы и этого не умеете.

— Дедушка, скучно, а ты еще сердишься... — жаловалась Белочка.

— Ну, хорошо, не буду.

II.

— Дедушка, а ты что делаешь? — тоненьким голоском спросил Светлячок.

— Что я делаю? Ах, ты, глупый, глупый... — чуть не рассердился опять Водяной. — Что я делаю? Да все я делаю, глупый. Кабы не я, так вам бы и не жить. Захотел бы водички напиться, а ее и нет. Да... А я тебе ее росинкой подношу. На, пей, глупый. Что бы было, кабы я не позаботился обо всех? Я вот вечером туман с воды да с сырых мест собираю, за ночь нагущу его, утром подниму да и пущу кверху, прямо навстречу солнышку. Где он росой падет, где дождичком рассыплется, и каждая травка, каждое деревцо напьются досыта. А кто потом соберет опять воду в одно место, проведет в ручьи, сольет в реки и унесет до самого синего моря? Да все я же, глупый... Каждый листочек на дереве омою, каждую травку вспрысну росой, каждый корешок напою, — тут работы и не оберешься. А в воде у меня сколько всякой живности водится, — не пересчитаешь. Всякая водяная мошка, червячки, таракашки, улитки, ракушки, лягушки, всякая рыба, а на воде птица тоже всякая живет, гнезда вьет, детей выводит и меня, старика, хвалит. По болотам у меня долгоногие да длинноносые кулики похаживают, коростели, дупеля, цапли, — мало ли болотной птицы наберется! И тоже все меня, старика, похваливают. Не дам росы, высушу болота, замечу речки песками, — вот и негде жить будет.

— Как же это ты, дедушка, один управляешься? — удивлялся Светлячок.

— А вот так... Помощники у меня есть. Первый мой помощник — солнышко красное. Оно и мой туман поднимает, и воду греет, и всякую траву обсушит, и каждому цветочку посветит. Второй мой помощник — ветер. Он по всему белому свету разносит мои облака. Есть еще и третий помощник. Летом-то я один управляюсь, а вот зимой не поспею везде. Тут мне помогает мой брат — дедка Мороз — красный нос. Он и землю проморозит, и прикроет ее сверху пушистым снежком, чтобы не погибли в мерзлой земле ни одно зернышко, ни один корешок. Он же мне покроет воду светлым льдом, точно мост намостит. За зиму-то всякое зернышко, всякая травка, как в колыбельке, отдыхают, а как проснулись с первым весенним солнышком, — я уж их полил теплой вешней водой. Весной-то моя главная работа: везде ручьи бегут, как малые детки, везде по лесу и по лугам вода налита, точно зеркала по земле разложены, а напьется воды земля досыта, — я ненужную воду в реки солью и в сине море пошлю. Ох, сколько работы! Когда тут скучать!.. Не поработай один день, и все замрет.

— Трудно тебе, дедушка, — пожалел Светлячок.

— Привык я, без работы скучно.

Дедушка Водяной вдруг задумался, потом разгладил свою седую бороду, вздохнул и проговорил:

— Работать-то весело, глупый, а вот беда... Ну, одним словом, есть у меня враг. Да такой враг, такой враг, что я подумать-то о нем не могу.

— Ах, я знаю, кто твой враг, — подхватила русалочка. — Человек?.. Да? Опять будешь жаловаться и сердиться... Скучно! Слышала я сто раз.

Милая Белочка, не перебивайте дедушку, дайте ему рассказать, — упрашивал Светлячок. — Я вот думал, что все на свете знаю, а выходит, что только половину. Дедушка, расскажи про своего главного врага...

— Что рассказывать-то, глупый? Ох, уж этот мне человек... Сколько он у меня воды из озер каналами увел, сколько болот высушил, сколько рек испортил, а главная беда — лес кругом рубит. Он лес-то вырубит, а мне воду про запас и негде держать. Где били из земли веселые ключики, где зеленела травка, где красовались лесные цветочки, кустики, деревья, — там сейчас одна сухая земля осталась. Ох, беда моя с ним!.. Уж я не считаю, сколько он мне всякого другого вреда сделает: рыбу выловит, болотную и водяную птицу пере-бьет, траву выкосит, — и все ему мало. Я спрячу от него воду глубоко в землю, а он колодцы копает и мою воду ворует... А где нет воды, там нет и жизни.

— Дедушка, а я тебе расскажу про человека одну штучку, — проговорил Светлячок. — Даже смешно выходит...

— Ну, расскажи, расскажи! — просила русалочка. — И веселое будет?

— Будет.

— Ну, послушаем глупого червяка, — согласился Водяной, разглаживая свою седую бороду. — Только смотри, говори правду да пустяков не болтай.

III.

Червячок сначала откашлялся, а потом уже начал свой рассказ.

— С людьми я, собственно, познакомился недавно, но настолько близко, что могу о них судить безошибочно. Дело было так. Помните, как приезжали сюда охотники?

— О, как не помнить! — застонал Водяной. — Было мне хлопот, когда они уехали...

— А мне хлопот было еще больше, дедушка. Они тогда охотились целый день и остались ночевать у нас, в лесу. С ними был мальчик Егорушка, которого один охотник называл своим сыном. Этот Егорушка, только еще учился стрелять, но все-таки убил одну уточку. Когда собака подала Егорушке убитую птицу, ему сделалось совестно. Уточка была такая хорошенькая, и Егорушка ее пожалел. Зачем он ее убил? Она плавала бы так весело; может быть, у нее остались братья и сестры. Вообще не хорошо, а Егорушка был добрый мальчик. Меня удивило, что он стеснялся сказать о последнем другим охотникам и притворялся, что ему ужасно весело. Про себя Егорушка думал так, что гораздо веселее собирать камешки и раковины, рвать цветы и ловить бабочек, но он хотел казаться большим и старался говорить, как большие. Вечером охотники разложили большой огонь и долго ужинали, а за ужином рассказывали друг другу удивительные вещи. Выходило так, что как будто каждый хотел быть умнее других. Я лежал в траве совсем близко и слышал, как они хвастались и, признаться, сильно-таки привирали. Мне сделалось даже совестно за них, до того совестно, что я позеленел от стыда своим огоньком. Егорушка сейчас меня увидал, схватил в руки и закричал от радости.

« — Ах, какой хорошенький Иванов-червячок!

Я в первый раз услышал, как меня зовут, и, признаюсь, мне было приятно, что меня узнали, как старого знакомого. Совсем маленький червячок, а все знают. Конечно, приятно, хоть до кого доведись.

« — Папа, я этого червячка в платок посажу, — говорит Егорушка, рассматривая меня на ладони. — Он такой славный! Светится, как драгоценный камешек...

« — Нет, в платке ты его раздавишь, — ответил отец. — А возьми коробку из-под папирос.

« — Я, папа, еще наберу светлячков... Много-много светлячков!

Признаться сказать, мне совсем не нравилось в коробке, особенно когда Егорушка набрал туда штук двадцать светлячков, закрыл крышкой и перевязал шнурком. Ужасно было тесно, а потом — воздух скверный. Все мы ужасно чихали и кашляли, пока не привыкли. Некоторые светлячки со страха и горя совсем перестали светиться, другие роптали и сердились, а остальные всю ночь ползали по коробке, напрасно отыскивая выход. Какая была ужасная ночь!.. Про себя могу сказать одно, что я забился в уголок и всю ночь угрюмо молчал, предчувствуя впереди что-нибудь еще худшее, хотя, кажется, придумать что-нибудь хуже картонной коробки ничего нельзя.

— А все-таки интересно, — завидовала русалочка. — Ну, дальше.

— Дальше я поехал прямо в город, — рассказывал Светлячок с невольной гордостью. — Да, в город!

— Ах, какой ты счастливый! — еще раз позавидовала русалочка. — А что такое город?

— Город... город — это... это... ну, одним словом, рядами наставлены громадные коробки, а в них живут люди. Хорошего ничего нет вообще. Мне даже сделалось жаль этих несчастных людей, которые должны всю жизнь проводить в таких коробках. Я думаю, что от этого они такие и злые. Я это испытал на себе. Егорушка притащил нашу коробку, раскрыл ее и проговорил:

« — Ух, какие днем некрасивые червячки!..

Мы, конечно обиделись. Как же, привезли в гости и смеются! Некоторые светлячки лежали уже мертвыми, и Егорушка, без всякого сожаления, выбросил их.

« — А вот этот жив... — похвалил он, осторожно забирая меня двумя пальцами. — Совсем отличный червячок. Молодец...

Мы его сейчас посадим на самую тонкую булавочку.

Сначала я не понял, что это значит, и даже немного погордился перед другими светлячками. Но, когда Егорушка меня поднес к очень хорошенькому деревянному ящику с стеклянной крышкой, под которой рядами были насажены на булавках всевозможные насекомые, я пришел в ужас. Ничего ужаснее я не мог себе представить... Некоторые жучки были еще живы и, проткнутые насквозь булавкой, бессильно шевелили ножками. Со страха, что и меня сейчас проткнут булавкой, я упал в обморок.

Очнулся я от чего-то теплого. Оказалось, что я лежал в коробочке с ватой, а маленькая девочка, Катя, согревала меня своим дыханием.

— Ах, он жив! — радостно крикнула она, когда я пошевелился. — Бедный, милый червячок... Я ни за что не отдам его тебе, Егорушка. Пусть он светится у меня в стеклянной банке... Я нарву ему травы, дам молочка и мелкого сахару. Да...

И вот я сижу в стеклянной банке. Помещение удобное, но какое же сравнение с нашим лесом! Катя ждала с нетерпением каждого вечера, когда я начинал светиться. Она приглашала посмотреть на меня своих подруг, и я опять начал гордиться. Значит, не дурен, если все любуются! Так прошло с неделю, а потом я заметил, что Катя уже не обращает на меня внимания. Я рассердился, и перестал светиться. Когда отец Кати поехал опять на охоту, она уложила меня в коробочку с ватой, перевязала коробочку розовой ленточкой и сказала:

— Папа, свези червячка домой... Я боюсь, что он у нас умрет.

Папа сунул меня в карман, и мы поехали. Понятно, что я был ужасно рад. Но этот рассеянный господин совсем забыл обо мне, и когда схватил мою коробку вместо коробки со спичками, то даже рассердился и, швырнув мою коробку в траву, сердито проговорил:

— Ах, эта Катя... Насовала мне в карманы всякой дряни!

Как это вам понравится: дрянь! — это, значит, я, тот самый светлячок, которым все так еще недавно любовались и положительно все хвалили? Вот вам справедливость!..

IV.

— Как же ты вылез из коробки, когда она была завязана? — спрашивала русалочка.

— А меня дедушка Водяной выпустил. Ночью пала роса, коробочка размокла, и я вылез в щелочку.

— Только и всего? — спрашивал Водяной. — Интересного немного.

— Самое интересное я еще не досказал, дедушка. Путешествия — самое лучшее образование, и я понял многое, чего раньше не знал. Меня, например, ужасно возмущало хвастовство людей: все-то они знают, все понимают. Они только тем и занимаются, что уверяют друг друга в своих знаниях и удивляются друг другу. А между тем они, в сущности, почти ничего не знают или знают всего одну половину. Я убедился в этом сам... По моему мнению, происходит это оттого, что люди целую треть своей жизни спят и поэтому думают, что жизнь происходит только днем. Ну, скажите, не смешно ли это?

— Да, пожалуй, и смешно... — согласился Водяной.

— А ведь жизнь-то у нас в лесу главным образом ночью.

— Так, так... Ты, я вижу, не совсем глупый малый, хотя и червяк. Да...

— Вот и я хочу рассказать Белочке.

— Хорошо, хорошо, рассказывай, а мы послушаем.

Первая ночь.

— Когда я появился на свет, мне было ужасно весело, — рассказывал светлячок. — Может быть, это было легкомысленно, но это было так... Да, стояла ночь, чудная летняя ночь. Помню, как ярко светились звезды, и я принял их за светлячков, которые живут на небе. Настоящие светлячки!.. И так же тихо ползают, как настоящие светлячки. Сейчас мне даже как-то странно вспомнить об этом, т.-е. о своем детстве, когда я был таким маленьким-маленьким и совсем глупым светлячишкой. Но это было так давно, так давно, точно прошла целая вечность. Старость — вещь невеселая, и я это начинаю чувствовать, когда раздумаюсь о прошлом. Да, нелегко прожить целых три недели... Сколько прожито, какие сомнения меня мучили, сколько потом выпало на мою долю горького опыта, неприятностей и разочарований! Я даже иногда думаю, что, в сущности, совсем даже и не стоит жить, потому что только сделаешься совсем умным светлячком, как пора умирать. Это несправедливо...

Светлячок тяжело вздохнул, но Белочка ему сказала:

— Никогда не следует приходить в отчаяние. Рассказывайте все по порядку...

— Виноват, Белочка, — извинился Светлячок. — Я начинаю страдать старческой болтливостью. Что делать, когда так долго живешь на свете и столько перенесешь...

— Пожалуйста, не говорите лишних слов, Светлячок. Вы остановились на том, как появились на свет... — подсказывала Белочка, — Это было ночью...

— Да, да... Совершенно верно, именно ночью. Первое, что мне пришло в голову, — это то, что я совершенно один на свете. Уверяю вас... Говоря откровенно, я даже немного струсил: Как же, в самом деле, жить, когда кругом — ни одной живой души? Потом мне захотелось пить, и я подумал уже вслух: «Эх, хорошо бы чего-нибудь выпить»... Вдруг слышу, кто-то мне отвечает:

— Ах, какой глупый червячишка! Отползи направо, и тебя напоит зеленая травка. — Я смотрю, кто это говорит, и вижу, что надо мной стоит громадный гриб боровик, а на нем сидит Улитка; высунула свои рожки и смотрит на меня.

— Здравствуй, червячок! — опять заговорила Улитка.

— Здравствуйте.

Ну, конечно, мы сейчас же познакомились, разговорились и сразу сделались большими друзьями. Я в первый раз испытал, что такое дружба, и, понятно, пришел в восторг. Что может быть лучше, когда у вас есть друг?

— О, у меня есть много друзей! — рассказывала Улитка. — Да вот, не зачем ходить далеко — Гриб, на котором я сижу... Мы такие приятели, что не можем никак разлучиться даже ни на одну минуту.

Тут я вдруг увидел, как Боровик сморщился и проворчал:

— Нечего сказать, хороша приятельница... День и ночь меня ест.

— Перестаньте, старый ворчун... Как вам не стыдно.

Представьте себе мое положение, когда со всех сторон послышались разные голоса:

— Что вы ее слушаете, червячок? Она такая прожора... Только и дела, что сидит и ест.

Жаловалась зеленая травка, жаловались маленькие грибки, жаловались нежные листочки смородины. Признаюсь, мне ужасно было тяжело все это слышать. Единственный друг — и вдруг такое странное поведение! Меня еще неприятнее поразило то, что Улитка нисколько не смутилась общим негодованием, а совершенно спокойно проговорила:

— Ну, это наши семейные дела, червячок. Вы их не особенно слушайте... Сами увидите, какой это неблагодарный народ.

Я уже сказал, что зеленая травка приглашала меня напиться. Я подполз к ней. Такая маленькая зеленая травка, а на ней, точно жемчужины, капли росы. Конечно, я выпил росу, а потом вдруг захотелось есть, я и откусил травку... Вышло все это как-то само собой, да и травка была такая вкусная.

II.

Говоря откровенно, мне сделалось немного совестно, когда я съел первую травку. Мне начало казаться, что все на меня смотрят, а зеленые листочки смородины что-то шепчут между собой и даже качаются от негодования. Но я сделал вид, что ничего не замечаю, и потихоньку уполз в траву, чтобы меня не видели. Разве я виноват, что бывает такая вкусная зеленая травка? Потом меня влекло вперед неудержимое любопытство. Мне хотелось узнать решительно все, что есть на свете и что делается. И чем дальше я полз, тем больше находил интересных вещей. Виноват, я не кончил историю своего друга Улитки. Бедная, она кончила очень плохо: утром ее увидала какая-то птичка и съела. Мне было ее жаль, и я думаю, что она уже не была так виновата. После я узнал, что не одни улитки и червяки едят растения, а и сами растения поедают друг друга, как разные мхи и лишайники. А особенно достается растениям от грибов... Прямо так и вопьются в древесную кору и сосут сладкий древесный сок. Одним словом, по части еды справедливости вы не найдете...

Итак, я полз все дальше, и каждый шаг вперед открывал мне что-нибудь новое. Оказалось, что кругом жизнь просто кипела. Я познакомился с двумя божьими коровками, потом хотел было познакомиться с хорошенькой ночной бабочкой, но она улетела; потом я видел маленьких зеленых жучков, голубую тлю, паучков и чуть было не попал в муравейник. Да, это было совсем неприятное знакомство, и я спасся только благодаря доброму земляному червячку, который предупредил меня об опасности.

— Вы, должно быть, недавно еще родились? — остановил меня земляной червячок.

— Да, сегодня ночью...

— Будьте осторожны... Вот видите, здесь маленькая дорожка, — она ведет к муравейнику под старой сосной, и я вчера видел, как муравьи по ней тащили такого же светлячка, как вы.

— Для чего же они его тащили?

— Странный вопрос... Очень просто: затащили в муравейник и съели. Они все тащат себе.

— Ах, какие они злые!

— Как вам сказать... Не то, чтобы злые, а любят покушать. Просто, дурная привычка...

Я был ужасно рад этой встрече. Все-таки червяк — свой брат. Можно поговорить и посоветоваться. Он был прехорошенький — такой розовый и точно покрыт лаком. Только у него не было совсем ног.

— Мне и не нужны ноги, — объяснил он. — Ведь мы живем в земле, и ноги только мешали бы.

— Темно там?..

— Нет, ничего. Главное сознаешь, что решительно никому не делаешь вреда, а, наоборот, приносишь пользу всем растениям. Ведь это мы, земляные черви, разрыхляем землю, чтобы самые нежные корешки, тонкие? как волос, могли найти себе пищу. О, у нас идет постоянная работа. Я совсем не желаю хвастаться, но благороднее нас трудно кого-нибудь найти. Возьмите других червей — почти все питаются растениями и часто губят целые деревья, даже целый лес.

— Не может быть!.. — изумился я.

— Уверяю вас. Да вот вы сами увидите... Вон там стоит большая сосна. Она скоро погибнет... Впрочем, это трудно объяснить на словах. Пополземте туда, и я вам покажу все.

Мы ползли до сосны довольно долго. В одном месте мой новый друг остановился и шепнул мне:

— Пожалуйста, осторожнее... Вон там сидит лягушка. Это наш общий враг.

Я в первый раз увидел это отвратительное животное, хуже которого трудно себе что-нибудь представить. По моему мнению, самая маленькая лягушка в тысячу раз хуже волка и медведя. Уверяю вас. Ведь никто не скажет, чтобы волк или медведь когда-нибудь съели хоть одного червяка. Со мной чуть не сделалось дурно от страха, особенно, когда лягушка принялась квакать.

— Ну, теперь мы можем спокойно дальше ползти, — уже громко проговорил земляной червяк. — Если лягушка квакает, значит, она сыта. Воображаю, сколько она сегодня проглотила и червячков, и улиток, и мух, и разных букашек!..

Да, это была уже вторая опасность в моей жизни, а я еще не знал, что впереди опасность на каждом шагу. Вы думаете, легко прожить червяку всего одну ночь, — ошибаетесь. Нужно иметь много ума, чтобы уцелеть.

III.

Мы благополучно доползли до сосны.

— Как поживаете, сосенка? — спросил червячок.

— Очень плохо... — ответила сосна. — Съела меня Монашенка. Приходится умирать голодной смертью...

Оказалось, что Монашенкой называют ту самую хорошенькую бабочку с белыми крылышками, с которой я давеча хотел познакомиться, и которая улетела от меня. Я решительно не мог понять, как такое маленькое, изящное создание могло съесть такое громадное дерево. Но потом все объяснилось.

— Вон смотрите, сколько Монашенок сидит на коре, — указывал мне червячок. — Каждая такая бабочка откладывает в кору тысячи маленьких беленьких яичек, из которых потом выходят маленькие беленькие червячки. Вот эти червячки проедают кору и попадают в мягкий и сочный слой, по которому у каждого дерева поднимаются питательные соки. Тут червячки и живут. Они страшно прожорливы и объедают все дерево кругом, пока оно не засохнет. Вот, посмотрите, наша сосенка уже начинает краснеть, и с нее сыплется мертвая, сухая хвоя.

— Ведь это ужасно! — возмутился я. — Положим, я сегодня съел одну травку, но ведь травка — не дерево.

— Ну, это, положим, все равно. И травка ведь хочет жить...

— Травка может вырасти в одну ночь, а такое громадное дерево, вероятно, растет очень-очень долго...

— Да, несколько лет.

— Вот то-то и есть...

Признаться сказать, мы сильно поспорили. Мне казалось, что земляной червячок мог быть вежливее, а то привязался ко мне, что я съел травку, и говорит разные дерзости. Дело дошло до того, что он начал предлагать мне питаться землей.

— А если я не могу есть землю? — уверял я.

— Пустяки!.. Вы только попробуйте. Что может быть вкуснее жирной и сырой земли!..

Я попробовал и выплюнул. Это обидело земляного червяка, и он начал уверять меня, что я притворяюсь. Тут уж я обиделся. Мы, вероятно, рассорились бы окончательно, но уже поднималось солнце, и мы оба почувствовали страшную усталость.

— Ну, до свидания, — проговорил мой червячок, начиная зарываться в землю. — Завтра ночью увидимся.

Я отыскал себе укромный уголок между корнями бедной сосны и сейчас же заснул.

Вторая ночь.

Мне немножко стыдно сознаться, но весь первый день моей жизни я проспал довольно бессовестным образом. И жарко было, и слишком много солнечного света. Я забился в темный уголок под корнем сосны, где была устроена великолепная постель из мягкого зеленого моха. Правда, я раза два просыпался, выползал посмотреть, что делается, и уполз обратно. Могу сказать только, что интересного ничего не было. Впрочем, я видел нечто ужасное: в траве росло много очень красивых цветов, а над ними кружились тысячи всевозможных мушек, козявочек и бабочек, и вдруг откуда-нибудь налетала птица и хватала несчастных с такой быстротой, что бедняжки не успевали дохнуть, исчезая навеки в птичьем зобу. Прожорливость ужасных птиц, казалось, не имела границ, а бедные насекомые продолжали весело кружиться в воздухе, потому что не понимали, что и солнечный свет — обман, и красиво пестревшие цветы — то же. О, я это сразу сообразил, поблагодарил Бога, что у меня нет крыльев и что мои глаза не могут выносить солнечного света. Неужели стоит родиться на свет только для того, чтобы очутиться в зобу какой-нибудь прожорливой птицы? Впоследствии я убедился, что все завидуют нам, червякам, но что поделаешь, — нельзя же быть всем червяками! Кто как родился, тот тем и живи.

Итак, я проспал целый день и, может быть, проспал бы и всю ночь, если бы кто-то пребольно не ткнул меня в бок и не проговорил самым грубым голосом:

— Эй, ты, лежебок, убирайся с дороги!!.

Согласитесь, что если вы спите, и вас тыкают в бок да еще кричат над самым ухом самым грубым голосом, — это хоть кого рассердит. И я тоже хотел рассердиться, но не успел даже ответить, как уже очутился на спине.

— Эй, вы... кто вы?.. — крикнул я, барахтаясь ножками.

— Стану я с тобой разговаривать... — грубо ответил мне большой черный жук с двумя страшными, черными рогами. Всего удивительнее у него были глаза, — такие черные, костяные и совершенно неподвижные. — Всякая дрянь поперек дороги валяется!..

Вот и весь разговор. Жук тяжело уполз, поводя длинными черными усами. «Нечего сказать, очень миленькое животное», подумал я про себя, не решаясь высказать этого вслух. Впоследствии я убедился, что вся мудрость заключается в умении вовремя промолчать. Начни я спорить с жуком или ответь ему дерзостью, — что ему стоило проткнуть меня насквозь своими рогами? Да, как поживешь на свете, так всему научишься — и мудрому молчанию в особенности, если у тебя нет крыльев, чтобы улететь от беды. Меня могут назвать трусом, но что же мне делать, если я не желаю быть проткнутым? Да я и не один такой. Другие еще хуже меня. Уверяю вас.

Вот и пример. Только я проводил сердитого жука и выполз из своей норы, как вдруг... Я сразу так и обомлел. Прямо на меня так и бежал страшный зверь, с страшными ушами и страшными глазами. Он обежал сосну и пропал между корнями в ямке. Я только теперь догадался, что он бежал не на меня, а спасался от громадной птицы, которая гналась за ним. Она потеряла его и мягкими взмахами широких крыльев скрылась в лесу, как тень. К страшному зверю прибежал другой такой же страшный зверь, присел на задние лапки, поставил уши пнем и сказал:

— Что, испугался, косой?..

— Ох, чуть не попал в когти к сове, — стонал первый. — Отдышаться не могу...

Это были два зайчика. Вот бедные звери, которые всю жизнь только и делают, что всего боятся. Днем они прячутся и выходят из своих логовищ только по вечерам, чтобы покормиться и поиграть. Мне их сделалось жаль: такие большие и так должны бояться, а меня-то и обвинять нельзя за мою трусость, такого маленького и беззащитного. Заяц все-таки может хоть убежать, а я только и спасаюсь тем, что притворяюсь мертвым.

II.

Когда зайцы немного успокоились, сейчас же принялись щипать траву. Глядя на них, я вспомнил, что тоже голоден, и тоже принялся закусывать. Я съел целых две травки, и мне не было даже совестно. Что поделаете, у меня уже образовалась дурная привычка есть каждый день, как делали все другие! Наевшись, я немного отдохнул, почистил свое рыльце и пополз дальше. Признаюсь, мне было очень весело, так, без всякой причины весело, — куда хочу, туда и ползу. Ведь мир так прекрасен, и гордые своим умом люди даже и понятия не имеют об его красоте, потому что самое лучшее время спят, всю ночь спят. А именно ночью все и живет.

Мне даже смешно теперь вспомнить, как я еще вчера думал, что совершенно один. Ничуть не бывало... Каждый вершок земли жил по-своему... Все было занято, и все торопились жить.

И мне ужасно хотелось жить. Ведь летние ночи так коротки, и приходилось торопиться поневоле. А я, такой маленький и ничтожный червячок, тоже торопился, не отдавая себе отчета, куда тороплюсь и зачем. Я полз все вперед, переползая через стебельки травы, ямки и разные препятствия, которые точно нарочно были кем-то устроены только для того, чтобы мешать мне ползать.

«Вчера ночью я много узнал, — соображал я. — А сегодня узнаю решительно все... Известно, что лучшая школа — это путешествия».

И действительно, с каждым шагом вперед мир открывался перед моими глазами во всем своем разнообразии. То, что меня удивляло еще вчера, сегодня уже казалось обыкновенным, как вчерашний Гриб с Улиткой. Я прополз мимо и поздоровался.

— Ну, каково поживаешь, старик? — спросил я.

— Все так же... — уныло ответил мне Гриб. — Сегодня приползли муравьи и уверяют, что они — мои лучшие друзья, а сами точат меня под самый корень. Пожалуй, Улитка была лучше: она ела меня сверху. Ах, если бы я мог ползать, как ты... Ничего, ничего больше я не желал бы и был бы совершенно счастлив. А теперь сиди на одном месте, как пришитый!..

— До свиданья, голубчик. Я тороплюсь...

Очевидно, Грибу хотелось поговорить со мной, но, во-первых, всегда скучно выслушивать чужие жалобы, а во-вторых, я и сам побаивался муравьев. Эти молодцы, того гляди, ухватят за ноги и уволокут к себе в муравейник.

Я пополз дальше и скоро совершенно забыл о печальной судьбе доброго и несчастного Гриба. По дороге мне встретилось несколько зайцев, но я их уже не боялся, особенно маленьких. Какое это милое и безобидное животное, и как люди могут находить удовольствие в том, чтобы убивать их? Скачут, прыгают, кувыркаются, гоняются друг за другом, — настоящие дети, с той разницей, что дети бывают иногда злые, а злого зайца еще никто не видал. Кстати, их молоденькие зайчата до того разыгрались, что сшибли моего приятеля, старого Гриба. Это вышло совершенно случайно и без вся-кого злого умысла с их стороны.

— Все равно, он через два-три дня сгнил бы сам, — оправдывался один шустрый маленький зайчонок. — Все Грибы одинаковы...

Да, когда поживешь на свете и насмотришься разных разностей, то просто голова иногда идет кругом. Думаешь, думаешь и никак не можешь понять, а я люблю подумать. Лежишь себе и думаешь, обо всем думаешь.

Не успел я отползти от лежавшего на земле Гриба и десяти шагов, как познакомился с премиленькой и преуморительной полевой Мышкой. Мордочка у нее была остренькая, с черными глазками и черными усиками, бегала она так быстро, точно каталась на невидимых колесиках, а за ней тащился пресмешной тоненький хвостик. Мышка любила, очевидно, пошутить, потому что, встретив меня, заявила прямо:

— Я тебя съем...

Я свернулся клубочком и по обыкновению притворился мертвым. Мышка засмеялась тоненьким-тоненьким голоском, толкнула меня носом и проговорила:

— Перестань притворяться. Во-первых, я сыта, а во-вторых, я не ем ничего, кроме самых сладких корешков. Ну, будет, развернись... Ах, какой ты глупый!..

Мышка была такая миленькая, что я развернулся и довольно смело сказал:

— Ты напрасно думаешь, что я испугался. Я никого на свете не боюсь...

— Уж и никого? Ну, тем лучше для тебя. Пойдем-ка ко мне в гости...

— Что же, с удовольствием.

— А я тут близко живу. Ползи за мной...

III.

Домик Мышки, действительно, был совсем близко. Я прополз у самого входа и ничего не заметил, — так он искусно был прикрыт сухими листьями и веточками.

— Ах, у меня столько врагов... — с грустью говорила Мышка, пуская меня в нору вперед. — Приходится прятаться... Видел, как давеча гналась за зайцем сова? Вот это наш главный враг, а потом много других. Даже щуки в озере — и те часто глотают мышей.

Мне ужасно понравился домик Мышки. Вход был, правда, узенький, а потом он расширялся, и получалось несколько отдельных комнат.

— Вот тут я складываю семена, которые собираю на зиму, — объясняла Мышка, показывая целую комнату. — Зима длинна, и нужно что-нибудь есть. А у меня большая семья, и нужно всех прокормить. А вон в той комнате у меня хранятся самые отборные корешки, дальше — сладкая трава...

— Какая вы хозяйка, Мышка! — удивлялся я.

— Что делать, поневоле сделаешься хозяйкой, когда приходится целую зиму проводить под землей.

— А вам не скучно там?

Мышка засмеялась.

— Нет, у меня достаточно веселья. Ползи дальше, и сам увидишь.

Мышкино «веселье» было в самом конце. Я еще раньше слышал какой-то писк, который потом смолк.

— Это я, детки! — крикнула Мышка. — Какого я вам гостя привела... Такой славный, славный светлячок!

Признаться сказать, я сильно перепугался, когда из темноты кинулись на меня маленькие розовые мышенята и принялись катать по земле, как чурбан.

— Тише, детки... — остановила их Мышка. — Вы уж не очень радуйтесь, а то раздавите червяка.

Мышенята все-таки порядочно намяли мне бока. Еще бы немного, и как раз задушили бы совсем. Настоящие розовые чертенята! Вообще — одно легкомыслие, а я червяк серьезный и не выношу очень буйного веселья, хотя и приятно посмотреть, как радуется молодое поколение.

— Ах, какой смешной червячок! — неистово пищали мышенята. — Кладите его на спину... тащите за ножки... Посмотрим, что у него внутри. Вероятно, там и есть секрет, который заставляет его так смешно ползать...

— Нет, уж это вы оставьте! — крикнула сердито на них Мышка и самого бойкого мышонка схватила так ловко за хвост, что он отлетел далеко.

Да, приятное получалось положение дорогого гостя. Положили бы на спину и выпотрошили... Но я сделал вид, что не сержусь.

Разве можно сердиться на милых детей, даже если они хотят вас посадить на булавку?

Мышка постаралась загладить веселое буйство своих мышенят и угощала меня всем, что у нее было. Я пососал сладких корней, съел три каких-то очень вкусных зернышка и вообще наслаждался, как самый богатый во всем свете царь. Что по-делаешь, люблю покушать...

— Хорошо у вас, Мышка, — хвалил я, закусивши.

— Хорошо-то оно хорошо, а хлопот много, — жаловалась Мышка. — Устроишь домик, сделаешь запасы, а тут примутся земляные черви точить стены. И земля сыплется, и дует со всех сторон, а главное — появляется сырость и даже вода. Вот воды я уж не выношу. Все запасы начинают гнить, мышенята простужаются... С червями у меня постоянная война. А то еще завелся у меня сосед, крот... Большой такой, лапы сильные, ест много. Он тоже себе нору рыл, да по пути как хватит лапой — и весь мой домик разрушил, да по пути и все мои запасы съел. Мне со всей семьей на целую зиму достало бы, а он съел за один раз. Уж, я потом голодала, голодала целую зиму...

Бед у Мышки было достаточно. И совы, и вороны, и ласки, и горностаи — всякий обижает.

Когда я стал прощаться, Мышка проводила меня до самого выхода и сказала:

— Смотри, берегись летучей мыши... Тут их много по дуплам живет.

— А они какие?

— Мышь такая же, как я, только с крыльями. Она только и летает по ночам...

Опять беда новая! Мне сделалось даже грустно...

Третья ночь.

О, этой третьей ночи я никогда не забуду! Я окончательно узнал все. Да...

День я проспал, как и раньше, и проснулся только тогда, как захотел есть. А пить хотелось еще больше. Вечером росы не бывает, и я пополз отыскивать воду. Удивительно как все это устроено на свете: захотел пить — вот тебе вода, захотел есть — вот тебе травка. Мне все кажется, что все это кто-то вперед приготовил, именно, для меня, что кто-то вперед позаботился обо мне и ждал, как дорогого гостя. Да, кто-то посадил и вырастил травку, и, именно, ту самую травку, которую я больше всего люблю; потом этот же кто-то везде налил воды, чтобы я мог утолить жажду. Право, не дурно, если разобрать, а главное — вежливо.

Признаться сказать, несмотря на все удобства и большое знакомство, которое я сделал в течение двух предшествовавших ночей, мне сделалось немного скучно. Конечно, сначала меня все интересовало, а потом я так много узнал, что не хотелось знать больше ничего. Да и не запомнишь всего: червячки, мошки, букашки, жучки, бабочки, ящерицы, птицы, лягушки, звери, — тысячи всякой твари, которая только и живет по ночам. Я даже переставал и узнавать старых знакомых.

— Эй, здравствуй, Светлячок! — крикнет кто-нибудь.

— Здравствуй... — отвечу я, а сам не знаю, как и звать знакомого.

Да, порядочно понадоели мне эти новости, и я старался больше ни с кем не знакомиться. Только время напрасно теряешь в разговорах, — то да се, глядишь, время-то и прошло. По дороге я встретил прехорошенькую маленькую ящерицу, — уж как она ко мне приставала. И хвостиком вертит, и колечком завивается, и глазками так умильно смотрит:

— Червячок-святлячок, познакомимся.

— Извините, мне некогда.

— Ну, хоть немножечко поиграем...

— Я уж стар, чтоб играть.

— Ах, какой ты глупый!..

Шалунья взяла и перевернула меня лапкой на спину, а сама убежала. Вот и извольте знакомиться с такими сорванцами. Мне очень трудно перевертываться со спины, особенно, когда хорошенько поем. Да и другие смеются, а это тоже неприятно. Чтобы перевернуться опять на ножки, нужно сначала лечь на бок, потом согнуться и сделать усиленное движение хвостиком. Боже сохрани, если завалишься куда-нибудь в ямку, — тогда и не выцарапаешься. Я долго барахтался, пока мог опять ползти. Понятно, что приятного в таком происшествии немного, и я рассердился на шалунью-ящерицу, хотя она и не желала мне зла. Я заметил, что самое трудное в жизни — это управлять своими собственными чувствами. Ведь я знал, что ящерица пошутила со мной, — все-таки рассердился. Потом я заметил, что все, кто сердится, имеют глупый вид. Так было и #со мной: пополз к лужице воды, посмотрел на себя, как в зеркало, — совсем глупый червяк.

— Ну, брат, будет сердиться! — сказал я самому себе. — Это, прежде всего, некрасиво... Да...

Нужно сказать, что и холодная вода тоже прекрасно действует, когда взволнуешься, и мой совет всем сердитым — пить ее побольше. Я испытал это на самом себе и могу смело рекомендовать другим. Побольше холодной воды, господа, и все будут жить в мире. Да, от каких пустяков иногда зависит наша жизнь, даже как-то обидно думать!..

Итак, я напился холодной воды, и у меня сделался сразу другой вид, — очень даже милый Светлячок, который ползет по своим делам.

Кстати, у меня, собственно, не было никакого дела, а так тянуло вперед. Как потом оказалось, я совсем еще не понимал жизни и, как все незнайки, был уверен, что уже все знаю. Меня, например, все называли светлячком, а я не понимал, что это значит.

Скоро я узнал все.

II.

Я пополз к озеру, оттуда веяло прохладой, а главное — чем ближе к воде, тем трава делалась гуще и сочнее. Оставалось уже недалеко до берега, как я вдруг увидел что-то совсем необыкновенное. В первый момент я подумал, что это светится зеле-ным светом трава. После всех чудес, какие я уже видел, меня было трудно удивить чем-нибудь необыкновенным. Да я и видел своими глазами, как светятся ночью древесные гнилушки. Отчего же не светиться траве? Но меня поразило то, что зеленые огоньки в траве двигались, а трава двигаться не может.

«Эге, тут что-то кроется!» соображал я, прибавляя шагу.

От волнения и быстрого движения я даже начал задыхаться. Но то, что я увидел, заставило меня онеметь от изумления. Представьте себе точно таких же червячков, как я, и у каждого в хвосте точно прицеплен зеленый фонарик. Одни светлячки скромно сидели в траве и, видимо, не желали двигаться, а другие ползали кругом.

— Тебе что тут нужно? — довольно невежливо спросил меня один из ползавших светлячков.

— Я... я так... — виновато пробормотал я. — Я тоже Светлячок... Мне было скучно одному, и я все полз, все полз.

— Ну, и ползи дальше.

— А если я не хочу?..

Нужно сказать, что этот светлячок был порядочный грубиян, что меня очень огорчало. Только встретил своих, и меня же гонят. Совсем невежливо... Я невольно вспомнил про добрую Мышку и доброго земляного червяка, — ведь, вот, совсем чужие, а какие добрые. А если бы они могли еще светиться, — это был бы один восторг.

— Ну, что остановился? — продолжал так же грубо светлячок. — Ступай своей дорогой.

— Позвольте мне немного подумать, — про-говорил я самым вежливым образом.

Кажется, я ничего обидного не сказал, но светлячок страшно рассердился, и я заметил, что чем сильнее он сердился, тем ярче делался его зеленый фонарик. Он угрожающе подполз ко мне и крикнул:

— Убирайся вон! Слышал? А то я шутить не люблю, возьму и перекушу пополам...

— Позвольте, вы... я... то есть мы... — бормотал я, начиная отступать. — Кажется, я никому ничего дурного не сделал...

— А, так ты еще вздумал разговаривать, бродяга!..

И он бросился на меня как тигр. Я чувствовал, как его острые зубы впиваются в мою спину, и старался освободиться.

— Послушайте, ведь я тоже буду кусаться! — крикнул я. — Я вам откушу ногу...

Мне сейчас стыдно вспомнить всю эту сцену. Помилуйте, что хорошего, когда два светлячка дерутся, кричат и говорят друг другу самые злые слова. Мы уже катались по земле, вцепившись друг в друга, как послышался тоненький-тоненький и такой ласковый голосок, какого я еще не слыхал доселе.

— Господа, как вам не стыдно!.. Что о вас подумают другие светлячки!.. Не успели встретиться и сейчас драться. Ах, как стыдно!..

— Это не я, а все он! — самым нахальным образом оправдывался мой враг. — Ни с того, ни с сего бросился на меня и давай грызть мне ногу.

— Неправда! — кричал я. — Это он! Да, он... Он злой!

— Нет, не я! — еще громче кричал он. — Это самый скверный червячишка во всем свете...

Мы оправдывались, сваливая вину друг на друга, как подравшиеся школьники.

— Хорошо, хорошо, — проговорил тот же тоненький, чудный голосок. — Оба лучше...

Я только теперь рассмотрел, кто говорил: это был тоже светлячок, только поменьше и такой хорошенький, что я даже и не подозревал, что могут существовать на свете такие хорошенькие светлячки. Я смотрел на него и чувствовал, как мне делается хорошо, — так хорошо, что, кажется, всю жизнь смотрел бы на него.

— Кто умнее, тот извинится первым, — предлагал он.

Как вам известно, я был совершенно прав, но от чистого сердца проговорил:

— Виноват один я!..

Мой враг захохотал самым злым смехом и, уползая, проговорил:

— Он глуп, этот светлячишка... Ах, как он глуп!

III.

Мы остались вдвоем. Это была минута величайшего счастья в моей жизни. Красавец-светлячок стал моей подругой. Да, это было то существо, которого мне недоставало и которое наполнило мою жизнь счастьем. Мы порешили жить вместе и никогда не расставаться.

Я смеялся, прыгал, кувыркался от радости и совсем не заметил, как сделался окончательно светлячком, то есть как у меня на спине появился такой же зеленый фонарик, как и у других настоящих светлячков. Это было очень красиво, и я невольно начал гордиться.

— Какой ты красавец, — восхищалась она. — Я еще никогда не видала такого красивого светлячка, а ведь я прожила на свете целых три дня.

— И я тоже!.. И как удивительно мы встретились... Вот, что значит судьба!

— А ты умеешь выстроить домик? — спрашивала она. — Без домика жить нельзя.

— О, я все умею. Сначала выкопаю ямку, потом выложу ее самым мягким мохом, потом сверху так искусно прикрою старым листочком, что никто и не заметит, где наш домик.

— И будешь защищать меня от других светлячков? Между ними есть порядочные забияки, как давешний...

— Я... я их всех съем!

— Ах, какой ты храбрый... Я тебя еще больше теперь люблю.

Вы не подумайте, что я хвастался, чтобы по-казать себя с самой лучшей стороны, — нет, я говорил только то, что, действительно, чувствовал. О, я в этот момент решительно никого не боялся, даже муравьев, и с радостью отдал бы жизнь, защищая свою подругу. Домиков раньше, положим, я не строил, но сразу понял, что должен был делать, как настоящий мужчина-червяк.

В несколько минут мы так познакомились, точно прожили всю жизнь вместе. У нас даже мысли и слова были одинаковые.

— Ах, я вот это самое и хотела сказать... — повторяла она, улыбаясь от счастья. — Да, именно, это самое.

Да, я был счастлив, как никогда не будут счастливы все вельможи на свете, если даже сложить их вместе. О, все кругом было мое, и все существовало только для меня!..

Четвертая ночь.

Я не знаю нужно ли вам рассказывать, как я был счастлив? Признаюсь, я не нахожу даже подходящих слов, чтобы хоть приблизительно выразить все, что чувствовал и переживал. Это был какой-то счастливый сон… Раньше мне решительно не с кем было поделиться своими мыслями, а теперь мы говорили без умолку целые ночи. Она, мой милый Светлячок, тоже испытала уже не мало и рассказывала о своих приключениях удивительно трогательно. Нужно заметить, что она хоть и червячок, а все-таки была женщина, настоящая женщина, и поэтому была немножко труслива. Чуть что, и сейчас: «Ах, я боюсь!...» Меня это иногда даже раздражало, и — как я каюсь теперь! — я сердился на нее и ставил в пример себя, как червячка, который решительно ничего и никогда не боится.

— На то ты и мужчина! — оправдывалась она.

— Да, но все-таки...

Теперь мне совестно, что я немного хвастался, т.-е. не то, чтобы совсем хвастался, а как-то все выходило само собой. Например, я скрыл, как боялся муравьев, как притворялся мертвым, как испугался зайца, — мало ли было таких случаев, когда моя мужская храбрость подвергалась большому искушению. А зато я не испугался грубияна-червяка и грыз его ногу, потом я готов был хоть сейчас отдать свою жизнь, только бы защитить ее, лучшую из всех светлячков. Право, я не лгу и не стараюсь представить себя в лучшем свете.

Она делала вид, что верит мне, и восторгалась:

— Ах, как приятно быть храбрым!..

Вообще она страшно меня любила и постоянно заботилась обо мне. Последнее даже надоедало иногда.

— Не болит ли что-нибудь у тебя? — приставала она.

— Нет, кажется, ничего...

— А вид у тебя какой...

— Какой?..

— Как у больного... Тебе хорошо бы поесть вон той зеленой травки. Это помогает...

— Я же говорю, что я совершенно здоров! — горячился я.

— Верю, верю. Но сделай это для меня... Ну, разве трудно съесть всего какую-нибудь одну травку?

Разве с женщиной сговоришь? — Я был сыт и все-таки ел какую-то дурацкую траву до тошноты.

Потом она выводила меня из себя рассказом о рябчике, который повторила раз сто.

— Это был ужасный случай, — рассказывала она, закрывая глазки, — я даже сейчас вся дрожу... Конечно, я была совершенно неопытна и не понимала, что самые ужасные наши враги засыпают только с закатом солнца. Я, по свойственному молодости легкомыслию, выползла на траву еще до заката. Собственно, мне хотелось пить... Я ползла к озеру, откуда так и веяло вечерней прохладой, и вдруг... Нет, ужаснее ничего не может быть! Трава раздвинулась, и предо мной стояло чудовище... Ты видал птиц?

— О, да! Это рябчик-то чудовище, да еще цыпленок!..

— Да, да, настоящее чудовище! Громадного роста, на двух громадных ногах, с громадной шеей... А какой ужасный клюв, — ничего хуже не может быть! Он посмотрел на меня своими ужасными глазами, страшно вытянул шею, страшно раскрыл клюв и только хотел меня схватить...

— А ты притворилась мертвой? Ха-ха! Я всегда так делаю, т.-е. я видел, как притворялись другие.

— Слушай, пожалуйста... Я упала в обморок и думала, что уже проглочена чудовищем, и не смела открыть глаз; а когда мне надоело лежать без движения и я открыла глаза, — его уже не было.

— Очевидно, он напугался и тоже умер от страха.

— Тебе смешно, а я чуть действительно не умерла. Представь себе: раздвигается трава, из травы вытягивается страшная шея, на меня уставляются два ужасных глаза...

— Ах, знаю, знаю... Довольно!..

Она обижалась, и мы ужасно ссорились.

— Ты, кажется, был бы рад, если бы это чудовище проглотило меня! — ворчала она. — Да, я знаю...

— Разве я говорил что-нибудь подобное?

Кончалось тем, что она даже плакала, а я начинал просить прощения. Что поделаешь, — в жизни иногда случаются маленькие недоразумения. В наказание за мое невнимание она рассказывала еще раз историю своей встречи с чудовищем, и я делал вид, что слушаю совсем внимательно. Обманывать и притворяться, конечно, нехорошо, это я отлично понимаю; но если бы всех заставить прослушать одну и ту же историю сто раз, да еще при этом заставить выражать и ужас, и негодование, и сожаление, и сочувствие, — можно сойти с ума.

Раз, выведенная из себя моим невниманием, она сказала одно ужасное слово:

— Ты — трус!

— Я?..

— Да... Желала бы я посмотреть, как бы ты стал держать себя, наткнувшись на такое чудовище!

Я поправил лапкой свои усики и не без гордости ответил:

— Да, я и сам желал бы посмотреть на себя...

В сущности, я просто пошутил, а вышла из этого прескверная история, чуть не стоившая мне жизни. А отчего? — Никогда не следует слишком много спорить и горячиться, потому что как раз скажешь что-нибудь лишнее.

II.

Дело было так. Мы спорили и ссорились целую ночь. Я никак не мог забыть слова — трус.

— Я трус? — повторял я. — Хорошо, я тебе покажу, какой я трус.

Мы спорили до того, что и не заметили, как начало светать и занялась заря. Проснулись первые птички, всколыхнулся туман на реке, погасли последние звездочки, — одним словом, наступило чудное утро.

— А где ты видела рябчиков? — спросил я самым невинным образом.

— Совсем недалеко отсюда, — на опушке леса, где растут такие чудные ягоды.

Я ничего не сказал, и смело пополз по указанному направлению. Она сразу угадала мой замысел и бросилась за мной.

— Куда ты ползешь, отчаянный?!.

— А вот увидишь... — ответил я бессердечно. — Вот увидишь, какие бывают трусы.

Что тут было! — Она умоляла, плакала, удерживала меня лапками, но я оставался непреклонным. Я трус? Отлично! Посмотрим! Мне нисколько не было ее жаль. Все, что угодно, но только я не трус! Я полз и полз все дальше и дальше, прямо к лесной опушке.

— Что ты делаешь? — умоляла она. — Сейчас это чудовище выйдет кормиться на ягодник и проглотит тебя.

— И пусть проглотит, а только я не трус.

И я полз все вперед и вперед, охваченный каким-то злостным безумием. Но, выползая на опушку, я уже издали. услышал зловещий писк: «Пи-ик! пи-ик!..» О, это была целая семья страшных чудовищ... Они паслись самым мирным образом в зеленой траве, а громадная мать-чудовище, — я не желал бы иметь такую мать, — вытянув шею, как палку, зорко сторожила их. Когда в воздухе мелькала тень какой-нибудь птицы, она издавала страшное шипение и повторяла:

— Милые детки, берегитесь!.. Детки, не разбегайтесь! Детки, вас может схватить ястреб...

Нечего сказать, миленькое семейство! У меня сердце замерло, и душа ушла в пятки, как говорил Егорушка, накалывавший живых жучков на булавки.

Я, конечно, остановился и оцепенел. Дети чудовища продолжали клевать ягоды, а мимоходом уплетали и маленьких мушек, копошившихся в траве. Последнее они делали с таким невинным видом, точно и не замечали, что лишают жизни живое существо. Что может быть ужаснее, когда особенно сам чувствуешь, что вот-вот тебя схватят, проглотят, — и поминай, как звали. Вдруг... Нет, у меня не хватает слов, да я и не помню последовательно, как все случилось. Но она видела, как одно из чудовищ пискнуло:

— Пи-ик! А не попробовать ли этого червячка? Кажется, он должен быть вкусным...

Потом уже она, мой милый Светлячок, рассказала мне, что происходило.

— Чудовище раскрыло клюв и клюнуло тебя... Мне показалось, что удар пришелся прямо в голову, и я в ужасе закрыла глаза. Мне показалось, что прошла целая вечность, а потом слышу: «Пи-ик! Это какая-то гадость... Совсем не вкусно!» Чудовище, как ни в чем не бывало, погналось за какой-то мушкой, а ты остался распростертым на земле без всякого движения. Что было делать? Я, прежде всего, поползла к воде, откусила маленькую травку, смочила ее росой и капельку этой живительной влаги пустила тебе в рот. Первое, что ты сказал, еще не открывая глаз, были слова: «А я все-таки не трус». Потом у тебя начался бред. Тебе все казалось, что ты уже в зобу чудовища и начинаешь перевариваться в какую-то кашицу, чтобы идти в таком виде в желудок. В сознание ты пришел только вечером, когда повеяло прохладой. Бедный мой! Как я страдала, когда ты сказал, открывая, наконец, глаза: «Где я?» Я тебя целовала и говорила: «Ты с мной, мой единственный Светлячок»... Как я раскаивалась, что назвала тебя трусом. Кто бы мог предположить, что из-за одного слова может разыграться целая трагедия! О, я теперь буду осторожна, очень осторожна, и никогда не буду говорить лишних слов. Я буду умная. Да...

Потом она помолчала и спросила, опуская глаза:

— Ведь и ты тоже будешь умный?

— Всегда буду умный, — уверял я, охая от боли, — проклятое чудовище порядочно-таки помяло мне бока.

— Что может быть лучше умного Светлячка? — мечтала она. — Ведь приятно, когда все хвалят: «Ах, какой умный Светлячок... Какой он милый!» И все будут завидовать.

Да, я много пережил; а ведь учит нас только жизнь. Одними словами никогда умным не сделаешь, как не пришить к чужой коже своего ума.

После этой несчастной истории я пролежал в постели целых два дня, и у меня было достаточно времени для размышления. О, я много передумал...

Пятая ночь.

Больной Светлячок, — что может быть грустнее?.. Для меня это было тем печальнее, что этот больной светлячок был я сам. Представьте себе маленькую ямку, прикрытую прошлогодним березовым листом, а под листом лежал несчастный червячок. Чье сердце не сожмется от жалости при виде такой картины? Я тоже жалел самого себя, жалел, как посторонний совершено светлячок, — ведь светлячок здоровый и светлячок больной — два совершенно различных червячка. Моя жизнь точно разделилась на две части. Да, я уже смотрел на себя со стороны и опять жалел, потому что все другие светлячки были здоровы и наслаждались жизнью. Кажется, я умер бы с отчаяния, если бы не она, мой лучший и единственный друг. О, она ни на мгновение не оставляла меня и все время утешала такими хорошими, ласковыми словами.

— Ведь и другие светлячки бывают больны, — говорила она своим чудным голоском. — И еще как... Я видела одного, у которого не хватало трех ножек, и он не, мог совсем ползать. У другого недоставало одного глаза, у третьего... Мало ли несчастий случается с светлячками, особенно, если...

— Что такое: если?

— Ты не рассердишься? О, бывают совсем упрямые светлячки... Совсем упрямые.

— Понимаю, о ком ты говоришь...

— Не о тебе, а о других светлячках.

Она старалась не спорить со мной, хотя это было и не легко. Бедняжка употребляла все усилия, чтобы не раздражать меня, и в течение целого дня ни разу даже не заикнулась о противных рябчиках, точно их никогда и на свете не существовало.

Да, болезни научают терпению, как самих больных, так особенно их окружающих. В природе каждого светлячка таинственно скрыта неисчерпаемая доброта, и если он дерется с другими светлячками до того, что способен откусить ногу ближнего, то это простое недоразумение. Если бы все светлячки подумали, как нехорошо драться и ссориться вообще, то на земле царило бы самое тихое счастье и общее блаженство.

Лежа в своей ямке, от нечего делать я выучил наизусть все, что было кругом меня. Кажется, что могло быть интересного, а между тем это был целый мир. Да, именно мир, хотя и маленький. Дело не в величине. Например, как хорош был покрывавший ямку побуревший березовый лист!

Я внимательно изучал все его строение, все жилки, из которых образовался скелет листа, точно сетка. Сколько красоты в одном таком листе! А кругом жизнь так и кипела. Несколько раз прибегали маленькие, черные жучки, шевелили черными усиками и спрашивали:

— Ты еще жив, Светлячок?

— Ничего, пока жив...

— А... Ну, мы потом придем, когда ты умрешь.

Это было очень мило. Это жучки-могильщики приходили зарыть меня. Я даже не мог на них рассердиться. Что лее, у каждого видно, свое собственное занятие.

Потом ночью лежу и слышу, как кто-то подталкивает меня снизу в бок. Тут уж я рассердился.

— Кто тут? — крикнул я довольно сердито.

— Ах, извините... — залепетали тоненькие детские голоса. — Мы — зеленая травка. Немножко запоздали в земле, проспали, если говорить правду, и теперь торопимся наверх... Вы чуть-чуть посторонитесь, Светлячок.

Травка просила так вежливо, что я с удовольствием повернулся на другой бок, Говоря откровенно, еще вчера я с удовольствием бы съел ее, но сегодня у меня не было аппетита. Что же, пусть растет, ее счастье.

II.

Это была пятая ночь моей жизни. К утру мне надоело лежать, и я попробовал выползти из ямки. Ничего, выполз на самый край. Как было хорошо кругом, так что я даже крикнул:

— Ведь я здоров! совершенно здоров!.. Ур-ра!..

Моя подруга от усталости задремала и страшно испугалась.

— Что такое случилось? Где ты?.. Ах, какой ты неосторожный!.. Разве можно так делать?..

Как я ни уверял, что совершенно здоров, но пришлось повиноваться и не ползти дальше. Мне не хотелось огорчить лучшего из всех светлячков на свете. Что же, можно и около ямки полежать, благо, все было видно кругом. Раньше я только и думал о том, чтобы ползти все вперед и вперед, а тут приходилось поневоле наблюдать, как живут другие. Тут я в первый раз увидел и Лешего. Он шагал по лесу, точно двигалась громадная тень, и гоготал самым диким голосом:

— Го-го-го! Все по местам... Эй, вы, зайчики короткохвостые, совы лупоглазые, волки серые, медведи косолапые, — все идите сюда. Что, разве не узнали хозяина?!. Вот ужо я вас...

Сколько Леший ни кричал, никто ему не откликался и никто к нему не шел. Покружились летучие мыши, прокуковала кукушка, упала камнем в траву сова, — только и всего. А потом ухнул из дупла старый-старый филин и захохотал.

— Здравствуй, Лесной Царь!.. Ха-ха!.. Каково поживаешь?

— Ничего, живем, — хвастался Леший, выворачивая для собственного удовольствия целую сосну. — Любят меня все, — чего же мне больше? Вот как любят... Немножко боятся, а все-таки любят. Знают, что я строг... Го-го-го! Эй, вы, белки пушистые, олени рогатые, глухари, рябчики и все мелкие пташки, идите сюда! Али не узнаете хозяина?

Леший был простоват и добр, и все его любили, и никто не слушался. Но он не огорчался последним. Что из того, что не слушают, а все-таки величают Лесным Царем. Сначала я испугался, когда услышал его гоготанье и хохот, а потом тоже полюбил. Как-то оно даже было бы неудобно, если бы не было в лесу хозяина. А тут знаешь, что есть Леший, и совершенно спокоен.

Впрочем, раз я видел такую историю. К Лешему прибежал красавец Олень, за которым гнались волки, и начал умолять:

— Хозяин, что же это такое? Не стало нам, оленям, в лесу у тебя житья от волков... Защити!..

Леший страшно обрадовался и крикнул на весь лес:

— Го-го-го!.. Идите все сюда. Слушайте, что скажет хозяин. Го-го-го!..

Первой подошла Лисичка-сестричка, под-вернула под себя пушистый хвост, присела в сторонке и облизывается. За ней тяжело приковылял косолапый Медведь и улегся рядом.

— Здравствуй, сестрица...

— Здравствуй, кум.

Пришли журавли длинноногие, прискакали белки, налетели мелкие пташки, а волки собрались целой стаей.

Леший сидел на пеньке и весело покрикивал:

— Все собрались?.. Ну, говори сначала ты, Олень... А потом будут говорить Волки. Я вас рассужу... Только, чур! — не обманывать.

— А они меня не съедят? — спрашивал Олень.

— Нет, не смеют... Говори чистую правду.

— Да, собственно, и говорить нечего, — жаловался Олень. — Я никого не обижал никогда... Поем травки, отдохну, побегаю и еще отдохну. Я никого не трогаю... А они ни с того, ни с сего как бросятся за мной и разорвали бы в клочья, если бы не ты. Вот и все. Я никогда не обижал ни одного волка...

— Довольно, — решил Леший. — Ну, теперь ваша речь, Серые Волки. Люблю я вас за удаль и ловкость, а правда дороже вас.

Волки хотя отличались и удалью, и ловкостью, а говорить не умели. Сидят, облизываются, подталкивают друг друга, а никаких слов нет.

— Позволь, хозяин, я за них скажу, — вызвалась Лисица. — Я эти дела отлично понимаю.

Леший посмотрел на Лису, почесал в затылке и проворчал:

— Знаю я тебя, кумушка. Очень уж ты хитра... А впрочем, говори.

Лиса выступила вперед и начала:

— Говорить все можно, и всякий будет говорить в свою пользу. Так, хозяин?

— Так, кумушка, так...

— Олень жалуется на Волков, а может быть, и Волки не раз отведали оленьих рогов и копыт. Так, хозяин?

— Так, так, кумушка.

— Вон про меня мало ли что болтают...

— Ну, ты это уж напрасно, кумушка. Правду, кумушка, про тебя говорят... Шубка у тебя хороша, а славушка худа.

— Ну, я не спесива и не обижаюсь, что про меня напрасно болтают! Так, к слову сказалось...

— А ты не виляй, кума, — начал сердиться Леший. — Говорить, так говори дело, а то только время напрасно проводишь. Смотри, у меня не хитри...

— Я сейчас, хозяин. Разговоров-то всех не переслушаешь, а надо показать все на деле, чтобы все видели. Тогда всякий и увидит, кто прав и кто виноват. Олень, ты покажи, как ел траву...

Олень отошел в сторону и начал щипать траву.

— Отлично, — похвалила Лиса. — А теперь вы, Волки, покажите, как бросались на него...

Волкам только это и было нужно. Они всей стаей кинулись за Оленем, который исчез в лесу, как тень. Одураченный Леший вывернул со злости пень, на котором сидел, и хотел им зашибить хитрую Лису, а от нее и след простыл. Только хвостик мелькнул.

— Ах, лукавая! Ах, негодяйка!.. — орал Леший, бросаясь в погоню за Лисой. — Вот я ей покажу... Го-го-го!..

Через час Лиса вернулась. Она едва дышала, — до того наелась свежей оленины.

— Ах, трудно жить на белом свете, — вздыхала она, укладываясь спать. — Волки поймали Оленя, ну, и мне кусочек достался.

Не успела Лиса заснуть, как явился Леший.

— Где Лиса?!. — орал он. — Я ее разорву на мелкие части...

— Дяденька, вон она спит, — пискнула сверху Белка.

— А!.. Ну, кума, теперь я с тобой рассчитаюсь. Узнаешь, как обманывать хозяина...

Лиса притворилась, заохала и со слезами заговорила:

— Ох, смерть моя... Чуть меня Волки в клочья не разорвали. Я у них хотела отнять Оленя, а они накинулись на меня. Едва жива ушла...

— А ты не врешь? — грозно допрашивал Леший.

— Да разве я смею врать, хозяин? Уж бежала я, бежала, чуть из своей кожи не выскочила... Все тебе старалась угодить, а ты меня же на мелкие части хочешь разорвать...

Задумался Леший, почесал в затылке и заговорил:

— Может быть, и правда, кума, а все-таки врешь. Смотри, в другой раз не попадайся...

III.

Этот случай заставил меня задуматься. Раньше все было так просто. Я всех животных делил на хороших и злых. Хорошие — те, которые не обижают нас, светлячков, а худые — те, которые нас едят.

Чего, кажется, проще? А тут получалось совсем другое, и я никак не мог по-прежнему разделить животных. Выходило как-то так, что злые оказывались иногда добрыми, а добрые — злыми. Потом только я понял, что всякое животное может быть и добрым, и злым, смотря по обстоятельствам.

Да, когда поживешь на свете и насмотришься всего, то поневоле сделаешься умным, хотя я знаю и таких светлячков, которые решительно ни о чем не желают думать. Вероятно, их никогда не клевали рябчики...

— Да, трудно жить на свете, — жаловалась моя подруга, мой чудный Светлячок, повторяя слова хитрой Лисы, — она, как я заметил, любила повторять чужие слова.

Шестая ночь.

 Проживши столько времени, мне казалось, что я уже все испытал, и что новых опасностей невозможно даже придумать. Даже обидно, когда подумаешь, что радости у нашего брата, светлячков, такие маленькие, а неприятности и опасности такие большие. Даже моя подруга, мой дорогой Светлячок, и та роптала:

— Неприятно то, что опасностей уж слишком много... Если бы я устраивала мир, так я сделала бы многое не так. Да... Я уничтожила бы все, что вредит светлячкам.

— Прежде всего, рябчиков, конечно? — пошутил я.

— О, я не могу даже произносить имени этого чудовища... А мало ли других неприятных животных: лягушки, муравьи, жуки? Для чего они существуют? Ведь если разобрать, так мир устроен и существует только для нас, светлячков, следовательно, нужно оставить только то, что приносит нам пользу или удовольствие. Не думаю, что такую простую истину нужно доказывать...

— А я подозреваю, что другие животные думают то же самое, что ты сейчас говоришь. Относительно муравьев я, например, уверен, что они решительно все считают своим и стараются все захватить. Они, если им дать волю, сделали бы из всего мира одну муравьиную кучу и были бы счастливы...

Она задумалась и даже вздохнула. А потом что-то сообразила и проговорила радостно:

— Знаешь что? Мне, когда я была еще совсем-совсем маленькой и совсем-совсем глупенькой, один старый-старый светлячок, который уже умирал от старости, сказал... Ему можно поверить, потому что зачем же он стал бы обманывать совсем глупенького светлячка? Да, так он сказал мне: «Ты смотри чаще на небо, когда вечером на него со всех сторон выползают светлячки. Да, это наши светлячки, и они живут, как мы только ночью, а днем спят, и их никто не может видеть. Ты чаще думай об этом».

— Да, оно, конечно... — говорил я в невольном смущении.

— Ведь не муравьи и не черви выползают на небо и не рябчики, а одни светлячки. Дедушка-светлячок был прав...

— А что же они едят там, в небе? этого он тебе не говорил? Ведь там ни травы, ни цветов, — ничего нет...

— Ну, они питаются одной водой, которую им каждый день приносят облака.

Мне кажется, что это был совершенно пустой разговор, и мы жестоко поплатились за свою светлячковую гордость.

— Смотри, смотри... — едва успела шепнуть мне подруга, перевертываясь на спинку и притворяясь мертвой.

А посмотреть действительно было что... Представьте себе... Нет, это нужно испытать самому, а рассказывать невозможно! Когда я оглянулся, на меня смотрело еще невиданное чудовище остановившимися, злыми глазами. Это была змея... Да, настоящая черная гадюка. Как ужасно она высовывала свой раздвоенный язык и медленно ползла к нам! От страха я совершенно замер и не мог шевельнуть ни одной ножкой, а змеиная голова поднималась все выше, раскрылась громадная розовая пасть и...

— Позвольте, куда вы лезете? — послышался голос из травы, когда змея хотела уже схватить меня. — Это мои светлячки... Положим, они не особенно вкусны, но я их стерегу уже целый час и все не знала, которого съесть сначала.

Это говорила отвратительная толстая лягушка, состоявшая из одного громадного живота. Змея посмотрела на нее и ответила совсем вежливо:

— Мы можем их поделить: вы съедите одного, а я съем другого.

— Благодарю вас... Вы мне великодушно* уступаете мертвого светлячка, который уже успел высохнуть и застрянет в горле, как репейная шишка?

Они заспорили. Змея шипела, а лягушка квакала так громко, точно кто-нибудь колотил ее по животу толстой палкой.

II.

Трудно сказать, чем бы кончился этот странный спор, как вдруг случилось нечто еще более ужасное. Право, мне кажется, что вся жизнь состоит из одних ужасов...

Представьте тебе такую картину: пока змея и лягушка спорили, я подполз к моей подруге и только хотел притвориться мертвым, как вдруг сверху со свистом полетело что-то громадное и вонзилось в землю между нами. Если бы около человека вонзить в землю железный гвоздь с колокольню величиной, то и это было бы менее ужасно. От страшного удара и я, и моя подруга отлетели в стороны, потому что удар пришелся как раз между нами.

— Тьфу! тьфу!.. — ворчал какой-то голос. — Ну, стоит ли есть такую дрянь? Хотел клюнуть обоих червячишек за раз, а только нос завязил в землю... Ба! вот они где, голубчики!..

Змея попробовала спрятаться в траве, но страшный клюв зацепил ее, точно громадными ножницами, и она начала извиваться и шипеть. Другой клюв, не менее страшный, схватил лягушку поперек живота, она точно вспорхнула на воздух, а потом я видел, как мелькнули только задние лапки, когда она целиком точно провалилась в раскрытый клюв.

— Ничего, вкусно... — проговорил клюв, съевший лягушку. — Такая толстая и жирная лягушка.

Змею проглотить было не так-то легко. Она долго извивалась и шипела, напрасно стараясь ужалить беспощадного врага. Но чудовища помогали друг другу; одно чудовище схватило змею за голову, другое — за хвост, и змея была разорвана. Я только теперь рассмотрел этих тварей; длинноногие, с длинными шеями, с ужасными клювами, рост чуть не с человека. Судя по перьям, можно было предположить, что это птицы.

— Это журавли, — объяснила мне моя подруга.

Она оправилась настолько от испуга, что могла разыскать меня в траве.

— Журавли? — обрадовался я. — Так ведь это наши лучшие друзья...

— Самые лучшие. Ты слыхал, как они кричат по зарям: курлы! курлы!..

— Ну, кричат-то друзья очень уж жалобно... Мне их даже было жаль. Точно что потеряли...

— Это нас не касается. Пусть кричат, как им нравится. А вот что они истребляют наших врагов, — это нас касается. Сколько нужно съесть лягушек, змей и разной другой твари, чтобы насытились вот два таких друга... Если бы не они, так нам бы и житья не было!

— Позволь, однако, вот этот друг хотел нас давеча съесть и еще обругал червячишками... Хороши друзья!..

— Нет, это они просто пошутили…

— Хороши шутки, нечего сказать! Чуть-чуть промахнись, и от нас ничего бы не осталось...

— Журавли любят все блестящее, — это их слабость. Они глотают все, что блестит...

— Благодарю покорно... Мне от этого не легче. Мало ли, что им нравится... Впрочем, о вкусах не спорят. А все-таки подальше от таких друзей — будет безопаснее.

— Да, разные бывают друзья, — согласилась со мной моя подруга.

Журавли, очевидно, были муж и жена. Он, видимо, заботился о ней и с чрезвычайною вежливостью уступил ей змеиную голову, но жена клюнула ее раза два и с самым неблагодарным видом проговорила:

— Благодарю покорно... Ешь сам эту гадость. Мягкое, небось, все сам съел, а мне подсовываешь голову.

Он, видимо, не желал спорить и сделал вид, что не слышит. Это мне очень понравилось, и я решился поступать так же, чтобы не было семейных неприятностей. Вот только я не умею стоять на одной ноге, как это сделал Журавль-муж, когда Журавль-жена спрятала голову под крыло и задремала. Очевидно, она порядочно закусила лягушками и хотела отдохнуть, а он сторожил ее, как часовой, и зорко оглядывался кругом, вытягивая шею.

Меня взяло такое любопытство, что я подполз поближе и сказал:

— Здравствуйте, г. Журавль.

Он, видимо, удивился и посмотрел на меня одним глазом, смешно повернув голову боком. Я даже хихикнул, закрыв рот ножкой. Ах, какой смешной Журавль и, должно быть, очень глупый! Такой большой и такой глупый, — что может быть смешнее?

— А тебе, что нужно? — довольно грубо спросил он, переменяя ногу.

— Мне решительно ничего не нужно... Я хотел только сказать, что давеча вы чуть-чуть не убили меня своим ужасным клювом.

— Тебе же лучше... Ползи своей дорогой.

— До свиданья, г. Журавль.

III.

Кроме Журавлей, я познакомился еще с двумя лебедями и одной уткой. Ничего, птицы хорошие. Они, как и светлячки, жили тоже по ночам, когда кормились в камышах. Я их считаю, как и Журавлей, нашими друзьями. Только неприятно было то, что лебеди ужасно гордились. Плавают и гордятся:

— Мы — самая красивая птица! Нет птицы красивее нас! Все нами любуются...

Даже противно слушать. Бывало, подползу к самому берегу и крикну:

— Здравствуйте, г. Лебедь.

Он никогда не ответит сразу, а сначала выгнет шею, похлопает крыльями и потом уже скажет:

— Это ты, Светлячок? Ну, как поживаешь?

— Да ничего... Вот плавать не умею и летать тоже.

— Ладно тебе и так... Зато у тебя вон сколько ножек, и притом ты еще светишься по ночам.

Лебедь-жена завидовала мне. Ах, если бы лебеди могли светиться, как эти червячки!.. Тогда бы уж и желать, кажется, было нечего больше. Не понимаю двух чувств: гордости и зависти. Ну, скажите, пожалуйста, чем тут гордиться, если бы вы обросли белыми перьями, ваша шея вытянулась бы кишкой, и вы кричали бы самым диким голосом? Всего было смешнее, когда лебеди выходили на берег и начинали переваливать на своих кривых черных лапах. Вот вам и красота: пока на воде плавает, — красив, а вылезет на берег, — никуда не годен. Урод уродом переваливает.

Еще смешнее переваливала утка. Она плохо ходила вообще, а кроме того, наедалась всякой дряни до того, что набитый зоб постоянно перетягивал, и она падала на совершенно ровном месте. Вообще обжора была страшная: и гнилую рыбу ест, и червей, и лягушечью икру, и даже речную тину. Впрочем, характер у нее был миролюбивый.

— Я не понимаю, как можно так жить, — удивлялся я. — У вас вся жизнь проходит в еде...

— Что же я поделаю, если у меня такой желудок, — оправдывалась она самым добро-душным образом. — Это мой враг... Сколько ни ем, — все хочется есть, а наелась, — хочется спать. Не увидишь, как и лето пройдет. А там нужно лететь на зиму в теплую сторону, — дорогой-то вот как проголодаешься...

Все эти знакомства, разговоры и собственный опыт привели меня к мысли, что хотя мир и создан для светлячков, в чем не может быть, конечно, сомнения, но сами светлячки могли, как мне кажется, быть устроены несколько иначе. Если бы им дать рост побольше, ноги оленя, зубы и чутье волка, крылья, как у лебедя, хитрость лисицы, трудолюбие муравья, орлиную остроту зрения, силу медведя, — право, если бы все это соединить вместе, то вышел бы великолепный светлячок... Да, такой светлячок прежде всего не боялся бы никого и ничего, а ведь это главное, как хотите. Легко быть храбрым, когда есть сила и ловкость, и хитрость, и быстрые ноги. Чуть что — и убежал. Чем дольше живешь на свете, тем сильнее убеждаешься, что совершенства — увы! — не существует...

Когда я рассказал все это своему другу Светлячку, она по обыкновению сейчас же принялась спорить.

— Не все преимущества в пользу. Да... Особенно опасна красота. Ты не спорь со мной, пожалуйста!

— Да я и не думаю спорить!.. Но, тем не менее, я не совсем тебя понимаю... Кому может помешать красота?

— И даже очень... У оленя — вкусное мясо, — его стреляют, чтобы съесть; у белки — красивая шерсть, — ее убивают, чтобы воспользоваться мехом; птиц убивают и из-за вкусного мяса, и из-за пуха, а красивых насекомых, цветы и камни собирают для украшения.

Она была отчасти права, и притом я вспомнил про Журавля, который не спорил с своей подругой. Только одна мудрость всегда приносит всем пользу.

Последняя ночь.

Да, много было пережито, так что даже трудно при-помнить все по порядку. Мне кажется, что я даже начинаю кое-что перепутывать, а может быть, где-нибудь и прибавил малую толику. Это называется старческой болтливостью. А мне все-таки хочется досказать все до конца.

Наступила седьмая ночь. Мне вдруг сделалось скучно. Да, все я видел на свете, все испытал и все ел, и больше меня ничто не интересовало. Подползешь к травке, — знакомая травка, пробовал ее; увидишь муравья — знакомый муравей, сколько раз бегал от него и прятался; гриб — тоже старый знакомый, лягушка — тоже, рябчик — тоже, мышь, медведь, червяк, журавль, всякая мошка — то же. Одним словом, скучно — и только. Да, наступала седьмая ночь, и мне вдруг пришла в голову мысль: а что, если я всех умнее? Другие светлячки еще только начинают жить, а уж я знаю решительно все на свете. Мне сделалось вдруг весело, не то что весело, а как это лучше сказать: я начал гордиться. Лежу и горжусь.

— Что это с тобой? — удивлялся мой милый Светлячок. — Ты как будто не совсем здоров?

— Ты ошибаешься...

Я гордо замолчал. Очевидно, она и не подозревала, с кем имеет дело, а, кажется, уж могла бы заметить кое-что.

Я гордился до самой полуночи, пока другие глупые светлячки ползали самым глупым образом и еще глупее того ели всякую дрянь. Подползали и ко мне. Посмотрят и спросят:

— Ты что это валяешься... Давай поиграем...

Я делал вид, что не слышу и не понимаю их глупых слов. Помилуйте, я буду с ними играть!.. Вообще глупо. Меня обижало, что они упорно не хотели понимать, с кем разговаривают, и я еще сильнее гордился. Лежу и горжусь. Не скажу, чтобы это было особенно приятное и легкое дело. А нельзя, приходится терпеть.

Мой милый Светлячок ужасно встревожился и будто случайно привел одного старого-старого светлячка, который едва двигался.

— Покажите-ка язык, — проговорил этот нахал. — Нет, ничего, язык в порядке... А позвольте вашу лапку!

Он держал мою ногу и что-то считал и опять ничего не нашел. Он поглупел от старости и совсем не заметил, что я — самый умный Светлячок, а я этого не желал ему говорить. Говоря откровенно, я начал порядочно злиться... Помилуйте, все точно сговорились и ничего не хотели замечать, а, кажется, дело ясно, как лунная летняя ночь.

Прошла и полночь, а я все еще продолжал гордиться.

Пробовали вы наблюдать ночью звездное небо? Это очень интересно. Все небо точно усеяно светлячками, и все они движутся, как и мы, простые светлячки, с той разницей, что их движения гораздо медленнее. Я догадался, что это происходит от важности. Вероятно, они тоже гордились и не хотели ползать с дурацкой быстротой. Куда торопиться умному светлячку? Пусть другие суетятся и хлопочут, сколько их душе угодно. Я даже пробовал с ними заговорить, но они делали вид, что ничего не слышат, как делал и я. Меня это задело за живое.

— А я вас и сам не хочу знать! — крикнул я. — Буду смотреть в землю, — вот вам!..

Они и на этот раз сделали вид, что ничего не слышат. Но я им высказал все, что лежало на душе, и тут же у меня явился новый план. Да если уж знакомиться, так знакомиться с главным светлячком, который светится даже и днем и которого глупые люди принимают за солнце. Когда я лежал больной и не спал целый день, я немного видел этого светлячка, но тогда мне было не до него.

II.

О своем дерзком намерении я, конечно, ничего не сказал своему милому Светлячку и даже притворился спящим, когда наступило утро и занялась заря.

Могу вас уверить, что вы ничего не потеряете, если не поспите всего один день.

Солнце поднималось в тумане, большое и красное, и совсем без лучей, точно оно никак не могло проснуться. Все, что жило ночью, попряталось сразу, и было смешно смотреть, как черви закапывались в землю, мыши прятались в свои норы, совы засыпали в своих дуплах, и вообще вся жизнь точно замирала. Меня сильно клонило ко сну, но я крепился и старался не заснуть. Я ждал, когда солнце совсем проснется.

Нужно сказать, что днем все кругом совсем делалось другим, и я не узнавал родных мест. Трава сделалась слишком зеленой, небо из синего превратилось в голубое, туман поднялся колыхавшейся пеленой, а в кустах и в лесу поднялся настоящий гвалт. Это проснулись дневные птицы и принялись трещать, щелкать и свистеть, как сумасшедшие. Ничего отвратительнее я никогда не слыхал. А тут еще поднялся ветер, деревья начали шуметь, точно жаловались. Люди, которые живут только днем, совсем не понимают, как все это некрасиво, что все живет только ночью. Мне даже жаль этих гордых созданий, которые лучшую часть своей жизни проводят в постелях. Они живут, как нищие, которые питаются крохами, падающими со стола богачей.

А солнце поднималось все выше. Роса, которая покрывала траву брильянтовым дождем, высохла... От цветов шел одуряющий аромат, даже хвойные деревья и простая трава наполняли воздух своим запахом. Когда сделалось совсем жарко, даже глупые птицы попрятались в чаще и перестали петь. Наступило самое подходящее время для знакомства, и я пополз на ближайший пригорок, откуда было удобнее разговаривать.

— Эй, братец-Светлячок, здравствуй! — крикнул я так громко, что даже сам немного испугался.

Ответа не было. И солнце, как звезды, делало вид, что ничего не слышит и не понимает. Странно, что оно имело совсем круглую форму и тысячу светлых ножек, которые расходились кругом, — люди называют их лучами.

— Эй, братец, что же ты молчишь?! — крикнул я во второй раз. — А еще родственник... Ах, как нехорошо!

Ответа не было.

— Братец, ты или глуп, или не умеешь совсем говорить! — крикнул я в третий раз. — Это, наконец, невежливо... Понимаешь?

Опять самое глупое молчание. Это уж было совсем невежливо, и я начал браниться, как самый скверный светлячишка. Не думаю, чтобы я в это время был особенно красив, но что поделаете, когда сердце так расходилось, что никак нельзя было удержаться.

— Ты — просто скверный светлячок! Да... И вид у тебя самый глупый... А это оттого, что ты по ночам спишь и решительно ничего не знаешь, что делается на свете. И свет у тебя самый глупый...

Должно быть, я увлекся и наговорил глупостей, потому что послышался тонкий серебристый смех. Это заливались лесные колокольчики, желтые купавки, серебристые ландыши, пушистые одуванчики...

— Посмотрите, посмотрите, какой злой светлячишка! — повторяли все цветы.

— Он грубиян...

— Он глупый... совсем глупый... Ах, какой глупый!..

Можете себе представить, как я рассердился. Я бросился на всех разом и принялся грызть первую попавшуюся купавку. А она качала своей желтой головкой и только смеялась:

— Глупый, глупый, глупый!..

Тут уж я потерял сознание и пролежал в траве до самого вечера, когда Леший схватил меня и бросил в воду. Холодная вода подействовала на меня освежающим образом, и я сразу очнулся... Мне было очень совестно, но я сделал вид, что ни-чего не помню».

На этом рассказ Светлячка кончился, он зевнул и проговорил усталым голосом:

— Вот я здесь болтаю с вами и совсем забыл о своем милом Светлячке... Ах, какой я неблагодарный Светлячишка! Мне необходимо сейчас же ее разыскать... Белочка, вы отпустите меня?

Маленькая русалочка сладко дремала, наклонив зеленую головку на плечо седого Водяного.

— Не буди ее... — тихо проговорил старик, — Ползи своей дорогой. Скоро уж утро...

Русалочка-Белочка совсем спала, когда старый Водяной взял ее на руки и осторожно унес в камыши. Старик и сам хотел спать. Его белая борода сделалась прозрачной, и он сам точно растаял в воздухе.

— Спать, спать, спать! — гаркнул где-то Леший, обходивший свои владения. — Сейчас взойдет солнце... Го-го! Го-о-о-о!.. Все забирайтесь в норы, в дупла, в щели, прячьтесь в землю, под листья... Го-го-го!..

На дороге ему попался Медведь, который пробирался к пчелиному улью.

— Ты что шатаешься тут? — крикнул на него Леший и дал здорового пинка. — Ступай домой, бродяга!..

— Что же, я и уйду, — согласился Медведь и даже не почесался. — Ты думаешь, очень приятно, когда начнут жалить пчелы?

— Ступай, ступай, сластена... Совсем это тебе не к лицу. Го-го... о-о!.. Совы, филины, луни — по местам!.. Летучие мыши — по дуплам... Терпеть не могу беспорядка...

Леший вышел к озеру и крикнул:

— Эй, вы, утки, по крышам! Сейчас взойдет солнце... Го-го!..

Он присел на берегу, спустил в воду свои козлиные ноги и задумался. Вот все бранят Лешего, а сколько ему работы. Все нужно предусмотреть, всех разогнать по домам, обо всех подумать.

— Дяденька, не видал ли моего Светлячка? — послышался из травы тоненький голосок.

Леший оглянулся. В траве светился зеленым огоньком наш Светлячок, искавший свою подругу.

— Твоего Светлячка? — соображал Леший. — Да, да, помню... Она недавно проползла домой и тоже спрашивала о тебе. Проваливай... Много вас тут по лесу шляется. За всеми не усмотришь...

— Спасибо, дяденька.

Тихо начал подниматься над озером туман, тихо гасли одна за другой звезды на небе, точно их снимала с неба какая-то невидимая рука. Где-то далеко-далеко прокуковала кукушка. Последнее рассердило Лешего. Ну, и птица тоже уродится: и днем кукует, и ночью кукует.

— Пора, брат, спать, — решил Леший, поднимаясь. — Все по местам? — Ну, хорошо. Го-го-го!..

Он пошел и завалился спать под вывороченною бурей елью, но, уже засыпая, вспомнил про давешнюю старуху, которая прогнала его Петровым-Крестом. Леший немного рассердился и, засыпая, бормотал:

— А я ей все-таки задам, старушонке... Вот как меня, Лешего, осрамила!..