Волчья падь

(Рассказ).

I.

Они шли уже второй месяц, как считал старый Евтих. Молодым было не до счета. Не все ли равно, сколько прошло времени... В степи солнце палило нещадно, и многие падали от усталости.

— Юр!! (иди) — кричал кто-нибудь из проводников, и татарская нагайка свистела в воздухе.

Впрочем, женщин проводники не трогали и даже насильно заставляли есть, чтобы они «не потеряли тела». Ведь женщины тогда являлись дорогим товаром, который в Крыму можно было всегда выгодно сбыть, а то и продать за море. Торговля русскими пленными шла бойко по всем крымским гаваням, особенно в славной и богатой Каффе (Феодосии) на южном берегу.

Татарский отряд состоял всего из двенадцати человек, а тринадцатым был седобородый, кривой Юсуф. Он вел отряд. Пленников было около тридцати человек, из них восемь женщин. Они были захвачены из разных мест, главным образом из Приднепровья. В первые дни этого тяжелого пути много было женских слез. Мужчины молчали и старались не смотреть на женщин. Они чувствовали себя виноватыми, потому что не сумели отбить татарского набега и попали в полон. Особенно горевал старый Евтих, потому что в числе пленниц была его внучка Ониска, девочка-подросток четырнадцати лет. Она так жалобно смотрела на него своими карими очами... Кривой Юсуф с первых дней пути относился к Ониске с особенным вниманием, и когда она выбивалась из сил — сажал ее к себе на лошадь. Сначала девочка стыдилась и не хотела ехать верхом, когда другие женщины должны были тащиться пешком, а потом как-то вся замерла и делала все, что ей приказывал Юсуф.

— Ты совсем глупая караджа (коза)... — ворчал Юсуф. — Другие дойдут, а ты сиди... У меня есть своя такая же караджа.

Ониске казалось, что кривой Юсуф добрый. Да, совсем добрый, если бы не бил до крови своей нагайкой обессилевших пленников, которые уже не могли идти и падали от усталости. Ах, как они кричали и бились, когда нагайка Юсуфа зловеще свистела в воздухе. Он не трогал только старого Евтиха. Мужчины шли со связанными руками. Чтобы они не разбежались, их привязали к крепкому волосяному аркану, а когда останавливались на ночлег — связывали и ноги. Вообще, этот невольничий караван двигался вперед с большой осторожностью, и татары караульные часто делали поездки в сторону, высматривая, нет ли где-нибудь неприятельской засады. Еще с большей осторожностью пошли вперед, когда с юга потянуло прохладой.

— Деныз (море)... — коротко объяснил Юсуф своей маленькой пленнице.

Самым опасным местом был Перекопский перешеек, около которого поджидали добычу казаки. Невольничий караван перешел по нему глубокой ночью.

— Ну, теперь мы дома, — говорил старый Юсуф.

Навстречу каравану стали попадаться татарские вершники, которые о чем-то долго толковали с Юсуфом, осматривали пленников и часто повторяли слова: «Бахчисарай» и «Каффа». Вдали в синей дымке летнего марева рисовались тяжелые силуэты гор.

— Чатыр-Даг... — показывал Юсуф на самую высокую вершину.

По сторонам дороги паслись отары (стада) овец и лошади. Их сторожили чабаны (пастухи) с длинными палками в руках и громадные злые собаки. Чабаны с любопытством осматривали пленников и по-своему делали оценку каждого. Всех удивлял Евтих. На рынке невольников он ничего не стоил.

— Я его вместе с караджей продам, — объяснил Юсуф. — Ей будет веселее.

Хитрый старик рассчитывал по-своему так, что одна Ониска стоит всех остальных пленниц, если ее хорошенько откормить, а без деда она стала бы тосковать и сделалась бы тощей, как щепка.

Мусульмане не любят тощих женщин и красивыми считают только полных.

В Бахчисарай пленников привели ночью. У городских ворот их задержала караульная стража. Старый Юсуф долго торговался с начальником стражи, который требовал слишком большой «бакшиш», т.-е. взятку за пропуск в город. После пропуска пленников повели какими-то узкими, кривыми улицами, где татарские каменные сакли точно срастались своими деревянными балкончиками, защищенными деревянными решетками. Кое-где мелькали приветливые огоньки; где-то лаяли собаки. Юсуф вел свой караван нарочно не по главной улице, чтобы не возбуждать ненужного любопытства. Наконец, караван остановился в одной из кривых, узких боковых уличек, у запертых ворот, в высокой каменной стене. Юсуф, не слезая с коня, что-то крикнул. В ответ послышался лай собак, и только потом отворились ворота. Седой широкоплечий татарин, кривой на один глаз, встретил хозяина с низкими поклонами и проговорил:

— В добрый час!..

— Да будет благодарение Богу!.. — степенно ответил Юсуф.

Юсуф подождал, пока ввели в ворота пленников и считал их по головам, как считают баранов, и только потом последним въехал сам. Двор был небольшой, но длинный, а по обеим сторонам тянулись низенькие каменные постройки, защищенные деревянными навесами. В глубине виднелся небольшой садик с громадными орехами и журчавшим под их тенью небольшим фонтаном. Замелькали огоньки, послышались осторожные голоса, выскочили прислужники. Юсуф слез с коня и осторожно снял Ониску, которую и передал какой-то женщине, закрывавшей лицо накинутым на голову платком.

— Вот тебе караджа... получай, — ласково проговорил Юсуф. — Да смотри, чтобы она не убежала...

Женщина низко поклонилась и за руку повела пленницу в тот конец двора, где журчал фонтан. Ониска шла с трудом, потому что отсидела ноги. Она несколько раз оглядывалась, напрасно отыскивая глазами в толпе пленников старого Евтиха. Он крикнул ей сам:

— Прощай, Ониска...

Пленных женщин отделили от мужчин и повели куда-то в другую сторону. Они громко плакали и причитали, прощаясь с мужчинами. Юсуф еще раз пересчитал последних, и сам повел их в противоположный конец двора, где стояла низкая каменная сакля без окон и всего с одной дверью. Стражники татары перемешались с прислужниками Юсуфа и громко что-то разговаривали. Это не понравилось старику, он обругал их и даже замахнулся плетью. Из дворовых татар выделялся и по виду, и по платью небольшого роста горбатый татарин Мамет, который, очевидно, был здесь после хозяина главным лицом. Он повел пленников на другой двор, окруженный глухой стеной. Там были две длинных и низких каменных сакли, с узенькими оконцами и тяжелыми дубовыми дверями.

— Вы — сюда, а вы — сюда, — командовал Мамет, разделяя пленных.

Внутри обе сакли были совершенно пусты и плохо освещались крохотными оконцами, походившими на отдушины, какие делаются в конюшнях. Впрочем, они по зимам и служили конюшнями. Измученные пленники были рады и этому, благо здесь было не жарко, и можно было вытянуться на соломе и отдохнуть.

Все молчали, и слышались только тяжелые вздохи. Усталость взяла свое, и скоро все заснули мертвым сном. Плохо спал один Евтих. Он все время прислушивался к тому, что делается во дворе. Но все крепко спали, и даже неслышно было собак. Старик заснул только утром, когда занялась заря.

II.

Пленниц привели сначала в небольшой садик, где журчал небольшой фонтан, и выстроили в ряд. Каменный одноэтажный низкий дом выходил сюда широкой деревянной террасой, а рядом стоял двухэтажный домик с висячими балкончиками, прикрытыми зелеными деревянными решетками. Везде по стенам вился зелеными кудрями виноград и дикий плющ.

Появление пленниц в садике вызвало в обоих домах сильное движение. Сквозь деревянные решетки мелькали любопытные женские лица. Слышался осторожный говор и сдержанный смех. Но все сразу замерло, когда на террасе показалась низенькая, толстая старуха, которую вели под руки две аячки. Из-за ее спины пугливо выглядывали детские личики. Это была старшая жена Юсуфа. Звали ее Ятмах. Она посмотрела на пленниц своими большими, темными глазами и что-то сказала аячкам.

— Якши... — отозвалась та, которая привела пленниц.

Начался подробный осмотр приведенного живого товара. Пленниц по очереди подводили к «ханым», и она подробно осматривала каждую и даже ощупывала руками. Всего больше обращала она внимание на зубы и заставляла дышать на себя. Последней по очереди была Ониска, но старуха не стала ее осматривать, а велела увести в комнату. Девочка страшно перепугалась и пробовала сопротивляться.

— Совсем глупая караджа... — заметила старуха, сморщив брови.

Ониску унесли на руках во второй этаж. Она отчаянно защищалась руками и ногами, царапалась и кричала, пока ей не завязали рот платком.

— Ах, глупая, глупая! — удивлялись аячки.

Комната, куда принесли Ониску, была маленькая, с низким потолком и одним окошечком, выходившим в сад. Пол был покрыт коврами, а по углам лежали горкой подушки. На стене против двери были устроены две деревянные полки, расписанные пестрыми узорами; под ними широкая «тахта», т.-е. низкий диван, покрытая тоже ковром. Такая же «тахта» была устроена под окном.

— Это твоя тошек (постель), — объяснила аячка, укладывая Ониску на тахту около стены. — Здесь тебя никто не смеет тронуть, даже сам падишах... Постель — это крепость каждой женщины. И Юсуф не смеет сюда войти...

Ониска не понимала по-татарски, но чувствовала, что аячка ее жалеет и говорит что-то хорошее.

Потом аячка повела ее куда-то в полутемную комнату, где стояли медные тазы и кувшины, и долго ее мыла, напрасно стараясь отмыть дорожную грязь, въевшуюся в молодую кожу.

— Ничего, потом само собой пройдет, — утешала она молчавшую пленницу. — Белая будешь... Женщина должна всегда быть чистой. Так велел Аллах...

Ониска давно слышала про Аллаха и решала про себя, что это татарский бог. Все — Аллах, везде — Аллах и никуда без Аллаха... Дедушка Евтих не признавал этого Аллаха и называл его татарским болваном. Конечно, Ониска верила больше дедушке Евтиху, но пока молчала, чтобы не раздражать окружавших татар. Потихоньку, когда ее никто не видел, девочка часто крестилась и шептала обрывки молитв, какие сохранились в ее детской памяти.

Дорожная усталость, пережитые волнения и принятая ванна сделали то, что Ониска не помнила, как дошла из умывальной комнаты, как аячка ее раздевала, и как она заснула на своей «тошёк». Она не слыхала, как потом приходила старая Ятмах и долго любовалась ее невинным детским сном.

— Будет красавица... — вслух думала старуха. — Юсуф хитер и дорого продаст ее в Каффу туркам. Только надо откормить хорошенько.

Остальных пленниц разместили по другим комнатам, причем они роптали на аячек, плакали и ссорились между собой. Они поступили в распоряжение двух младших жен Юсуфа. Одна, Иулдыз, красила свои волосы в огненно-красный цвет, была худа и все время злилась. Вторая, Харылгач, русоволосая, толстая с большими серыми глазами и ленивой улыбкой. Она отнеслась к пленницам с чисто детским любопытством, и ее все как-то сразу полюбили.

— Она добрая, — шептались пленницы между собой.

— И на татарку совсем не походит...

— Может, наша, православная...

Дети, жившие с матерями, сначала дичились невольниц и украдкой разглядывали их издали, а потом сделались смелей. Их было человек десять, больше половины девочки. Старшая дочь Юсуфа, Фатьма, совсем взрослая, очень красивая девушка, не показывалась из своей комнаты, в которой жила вместе с матерью Ятмах. Она была одета лучше всех. Отец очень ее любил и баловал. Старшие три сына жили на мужской половине, в своих комнатах. Был еще один, сын, самый старший, Кази-Магома, но он был давно женат, имел свою семью и жил отдельно от отца.

Крепко спала Ониска всю ночь и проспала бы, кажется, и весь день, но пришла аячка и разбудила. Когда девочка открыла глаза, она увидела какую-то красивую, молодую татарку, которая сидела у нее на тахте и с улыбкой смотрела на нее своими чудными, большими, темными глазами. Красавица что-то сказала аячке, почтительно стоявшей в дверях, и засмеялась. Эта красавица не понравилась Ониске.

— Вставай, вставай!.. — говорила она и погладила Ониску по голове. — Пора вставать, а то ханым рассердится... Ханым не любит, когда долго спят. Ты уж совсем большая...

— Ведь она ничего не понимает еще по-татарски… — заметила аячка.

— А... — протянула капризно Фатьма, поднялась и вышла.

Фатьма всегда удивлялась и сердилась, что русские пленницы не хотят говорить по-татарски. Она не могла себе представить, что кто-нибудь мог не знать татарского языка и была убеждена, что пленницы просто обманывают и притворяются. О, Фатьма хотя и была еще молодая девушка, но отлично знала, как все женщины умеют притворяться, когда это нужно... Она это постоянно видела на своей жен-ской половине, когда приходил туда отец. Все жены казались при нем овечками, а стоило ему выйти, как поднимались вечные ссоры.

Погуляв по садику, Фатьма пошла к матери и сказала:

— Отдай мне караджу...

— Как: отдай? Она не моя...

— Я буду жить с ней в одной комнате... выучу говорить по-татарски... петь татарские песни... танцовать...

Старуха слушала любимую дочь, качала ? головой и улыбалась. Фатьма рассердилась.

— Разве караджа моя? — точно оправдывалась старая Ятмах. — Проси отца. Он хочет продать эту девчонку в Стамбул... дорого продать... Юсуф любит деньги... Если мы ее откормим, она будет хорошенькая...

Избалованная Фатьма только презрительно пожала своими тонкими плечами. Мало ли что захочет отец? У мужчин свои мысли, а у женщин — свои. Фатьме надоели свои аячки-татарки, а с русской пленницей она могла делать все, что хотела, как с большой, живой куклой. А когда Фатьму отец выдаст замуж, она возьмет с собой и Ониску, как живое приданое.

Да, все думали по-своему, и только одна Ониска ничего не понимала. Ей было скучно с этими татарками, которые ее не понимали, и которых она не понимала. В течение длинной дороги она выучила десятка два татарских слов, но делала вид, что ничего не понимает.

Первые дни Ониска ужасно тосковала и решила уморить себя голодом. Она забивалась куда-нибудь в угол и сидела там, как затравленный маленький зверек. Последнее ужасно злило Фатьму. Она уговаривала маленькую пленницу быть умной, ласкала ее, а когда ничего не действовало — принималась ее бить. Ониска продолжала молчать, а свое горе выплакивала по ночам, спрятав лицо в подушку, чтобы никто не слыхал ее рыданий. Ятмах сердилась на упрямую девчонку, которая ничего не хотела слушать, но сдерживала себя и. делала вид, что ничего не замечает, как будто Ониски и на свете не существует.

— Умру... — повторяла про себя Ониска, — А попы будут молиться за мою душу... Бог все видит. Если бы я была мужчиной, то перебила бы татар, всех до одного. Дедушка Евтих говорит, что скоро придут казаки и возьмут всех татар в плен.

Девочка часто просыпалась ночью и прислушивалась. Ей все казалось, что казаки уже близко... ЕІо это шли и ехали татары, возвращавшиеся с далеких горных пастбищ. Конское ржанье, блеянье и глухой топот овечьего стада, лай сторожевых собак, дикие окрики пастухов — все это ночью казалось громче. Этот шум напоминал ей родную хохлацкую деревушку, свою хату, свое маленькое хозяйство. Теперь ничего не осталось... При нападении татар отец был убит, а куда девалась мать, сестры и братья — Ониска не знала. Вероятно, и они тоже попали в плен или перебиты... Особенно жалела девочка маленького братишку Павлика, с которым няньчилась, и которого вырвал у нее из рук во время набега какой-то татарин. Еде теперь Павлик? Как он кричал и плакал, когда рыжий татарин схватил его за одну руку и перекинул к себе на седло.

III.

Медленно тянулись дни для пленниц, особенно для Ониски, которая оставалась одна одинешенька. Другие русские пленницы при встрече где-нибудь на работе могли хоть словом перекинуться и поплакать вместе, а она оставалась со своим горем одна. Было хорошо уже и то, что ее оставляли на время в покое.

Раз ночью она проснулась в ужасе. Было темно, но Ониска чувствовала, что в комнате есть еще кто-то. Она уже хотела со страха крикнуть, но ее остановил во-время ласковый старушечий шепот.

— Это я, касаточка... Не бойся старой Мамыси... Мне сказали, что ты тут одна, ну, я и пришла проведать...

Ониска замерла от радости.

— Я-то из-под Рязани города... — продолжала старуха вполголоса. — Давно уж в полоне... лет с двадцать... молодая в полон-то попала.

Старуха замолчала и тяжело вздохнула. Ониска бросилась к ней на шею, и обе долго и молча плакали.

— Обижают тебя? — спрашивала Мамыся. — Старуха-то только вид сердитый показывает, а сама добрая. А другие жены всяковаты...

— А Харылгач?

— Ну, и эта тоже добрая, только силы ей нет, потому как не первая жена... У них тоже свой счет, у жен. Да... А вот Фатьма, значит, старшая дочь, — эта уж прямо змея подколодная. Отец-то ей в глаза так и глядит... Ну, девичий век короток, а Фатьма красивая и богатая, и в девках не засидится. Уж сколько было засылок от женихов, да только Юсуф уж очень гордится дочкой и хочет ее за какого-то князя замуж выдать... А что из того, что он князь? Все одно такой же татарин... Князь по-ихнему «бек» называется.

Мамыся была рада поговорить на родном языке и поделиться своими мыслями с родной русской душой.

— А ты не ссорься, Ониска, — советовала она. — Здесь не своя воля... Где и покориться надо. Вот я была глупая, когда в полон-то попала, и вот как воевала, когда стали меня переряжать в татарскую одежу... Ну, там рубаха ихняя — это ничего, только с рукавами, а вот шаравары... А теперь вот как привыкла, и даже куды в них способнее, особенно зимой. Напрасно бабы в нашей стороне их не носят... Тоже вот и в грязь способнее, чем с мокрым подолом ходить.

Старуха еще что-то долго рассказывала, пока Ониска не заснула, убаюканная ее старческим шепотом. Мамыся только не рассказала, что у нее есть сын татарченок, и что он уж совсем большой и с другими татарами тоже ездит в поход против русских. Последнее больше всего убивало старуху, как и то, что сын «мухамедова закону», а не своей христианской веры. Никто не знает, сколько она пролила из-за этого слез; а что поделает беззащитная баба, да еще в полоне... Вон русские пленники и те принимают татарский закон, женятся на татарках и разводят свои семьи. Значит, такая Божья воля...

Когда Ониска проснулась на другой день, у ней было легко на душе, точно она видела хороший сон, какие снятся только в детстве. Да, она уже не чувствовала себя одинокой и не подозревала, что Мамысю подсылала к ней хитрая Фатьма, а неблагодарная старуха оговорила свою же госпожу. И относительно татарского женского костюма Мамыся говорила по наказу Ятмах. Русские пленницы до последней крайности старались сохранить свою родную одежду и принимали из-за этого много напрасного бабьего горя, которого мужчины-пленники не знали совсем.

Пленников-мужчин не неволили так костюмом, да они и сами охотно одевались по-татарски, особенно молодые. Татарская одежа была и удобнее, и наряднее своей русской. Но зато у них была беда похуже, именно по части Магометова закона. Женщин не трогали, а мужчин насильно делали мусульманами, причем особенно усердствовали свои же русские, которые «потурчились» раньше. Свои ока-зывались похуже татар, точно старались на других выместить свою измену христианскому закону.

Этих отступников от своей родной веры подпускали к новым пленным не сразу, а незаметно, главным образом, на общих работах в поле и на бахчах.

— Бог-то один у всех, а только название разное... — говорили в свое оправдание изменники.

Когда старый Евтих, работая на бахче, где росли дыни и арбузы, встретил первого такого «потурчившегося», то едва не убил его колом. И убил бы, ежели бы не вступились другие. Старика за его ревность связали и сильно избили нагайками.

Об этом узнала Мамыся и побежала с жалобой к старой Ятмах. Старухи больше понимали друг друга, чем молодые.

— Ты скажи своему-то Юсуфу, что это же не порядок... — пожаловалась Мамыся. — Евтих человек старый, и ему грешно менять закон. Да с молодых-то и Бог не так взыщет, потому слабеньки еще и на всякое лакомство пойдут.

Старухи потолковали, погоревали, и Ятмах обещала пожаловаться мужу.

— Это все горбатый Мамет придумывает... — объясняла Ятмах, покачивая головой. — Уж такой злой, такой злой! А Юсуф верит каждому его слову. Мамет скажет, а Юсуф сделает.

Горбуна Мамета ненавидели все, а он делал вид, что ничего не замечает. Свое физическое уродство он вымещал на других.

Происшествие с Евтихом имело совершенно не-ожиданные последствия, которые заинтересовали всех жен Юсуфа. Когда Ониска узнала, что Мамет избил дедушку Евтиха, она подкараулила его в саду и ударила палкой по горбатой спине. Но злой Мамет не рассердился на Ониску, а только засмеялся. Мало этого, горбун старался при всяком удобном случае чем-нибудь услужить сердитой пленнице. В комнату Ониски какая-то рука-невидимка приносила разные фрукты, сласти и разные дешевенькие женские безделушки. Конечно, все это стало известно на женской половине, где сразу угадали, кому принадлежала эта благодетельница рука-невидимка. Старый Юсуф, несмотря на свою сдержанность, хохотал до слез, когда ему донесли обо всем.

— Ах, глупый ишак! (осел) — повторял он.

Под веселую руку раз вечером он вызвал Мамета к себе и спросил:

— Мамет, тебе нравится караджа?

Горбун посмотрел на него исподлобья и только улыбнулся.

— Ну, если нравится, так купи ее у меня, — продолжал Юсуф, поглаживая бороду. — Только торопись, а то я продам ее в Стамбул... Вот только откормлю ее и продам за хорошие деньги...

— А сколько тебе надо денег? — смело спросил Мамет, забывая, что он просто слуга.

— Сколько денег? О, я больше всего на свете люблю деньги... У кого много денег, у того сто рук... да. А караджа стоит много денег, столько серебра, сколько она весит сама...

Горбун Мамет опустил глаза, точно его раздавила эта страшная сумма. А старый Юсуф продолжал весело смеяться над глупым, горбуном и прибавил, стараясь быть серьезным:

— Это только цена для тебя, а в Стамбуле я возьму за нее столько золота, сколько она весит вся. Юсуф видал много красавиц, а такой еще не видал.

Мамет молчал, опустив глаза. О, он слишком много переносил всяких оскорблений на своем веку, чтобы сердиться из-за пустяков.

— Подожди, старый верблюд, будешь ты помнить несчастного горбуна, над которым сейчас потешаешься — думал Мамет.

У горбуна Мамета были свои мысли... О! много своих мыслей. Во сне он часто видел себя настоящим богатырем, который никого не боялся и всех побеждал. Его боялись и русские, и свои — татары. Одно его имя проносилось по степи, как пожар... Какие чудные красавицы ему улыбались во сне, а он никого не хотел знать. Да, он понимал, что они любили не его, а его славу, и ему делалось жаль самого себя, потому что он все-таки был жалкий горбун... После таких снов Мамет просыпался ужасно злым, и всем доставалось от него. Его злой улыбки побаивалась даже старая Ятмах.

— У него злые мысли в голове... — повторяла она. — Мамет все может сделать.

Ятмах пробовала говорить о Мамете с мужем, но Юсуф только смеялся. Он по-своему жалел горбуна и старался его оправдать.

— Все уроды злые и в этом не виноваты. А Мамет умный... Будет старше, тогда совсем будет умный...

Старый Юсуф точно ослеп и ничего не хотел видеть, а Ятмах была убеждена, что горбун околдовал его чем-нибудь. Ведь все горбуны знаются с шайтаном... Потом Мамет удивительно пел грустные татарские песни. Никто так не умел петь во всем Бахчисарае. Беда была только в том, что Мамета нельзя было заставить петь, как нельзя заставить петь птицу. Все девушки заслушивались, когда он пел, а старушки потихоньку плакали. Когда Ониска услышала в первый раз его пение, то никак не могла поверить, что это поет злой горбун Мамет.

— Это в нем бес поет... — ворчала старая Мамыся. — Тошно ему, бесу, вот он и завоет человечьим голосом.

Между прочим Мамыся потихоньку предупредила старого Евтиха, чтобы он остерегался Мамета, как огня.

— Он и русскую речь вот как понимает, оборотень татарский, — объявила старуха. — А только притворяется, что ничего не знает... Змей подколодный, ежели сказать правду.

IV.

У старого Евтиха гвоздем засела в голове мысль о бегстве из татарской неволи. Не он первый, не он последний. Другие вот как ловко уходили. Сегодня здесь, а завтра — концы в воду. Потихоньку переговоры о бегстве велись еще дорогой, но все это держалось в страшной тайне.

— Мы-то, мужики, уйдем, — говорил рассудительный Евтих, — а бабы останутся... Ну, татары обозлятся и начнут все вымещать на бабах да на других пленниках. Тоже надо и о них подумать...

Молодые с ним спорили, что все равно погибать, и что на все воля Божья.

— Надо обождать... Ужо присмотримся ко всему, тогда и видно будет, — объяснял Евтих.

Прижившиеся среди татар старые пленники не советовали бежать, потому что если поймают татары такого беглого, то плохо ему придется да и всем другим достанется. Такие случаи бывали.

— Все от Бога... — упрямо повторял Евтих. — Бога надо бояться, а не злого татарина...

Когда пленники немного отдохнули, и раны у них на ногах поджили, их распределили по разным работам. Кого в поле, кого к овечьей отаре (стадо), кого на бахчи ходить за дынями и арбузами, кого в сады. Старый Евтих попал на бахчу. Дело было хотя для него и незнакомое, но не тяжелое. Обидно было только то, что всех новых полоняников разогнали далеко друг от друга, с очевидной целью, чтобы они не могли сговориться между собой относительно побега.

Работа на бахче считалась легкой, и туда посылали неокрепших еще подростков или таких стариков, как Евтих.

— Что же, жить можно, — думал Евтих, при-смотревшись к своей новой должности. — И даже вот как можно...

И работавшие на бахче татары были народ смирный и забитый. Совсем не походили на тех разбойников, которые делали набеги. Пища была тоже ничего и даже совсем бы хороша, если бы прибавить ржаного русского хлебушка... Тоже вот и относительно щец или квашеной капустки татарва как есть ничего не понимала, а уж о каше и говорить нечего. Больше всего Евтих боялся как бы грешным делом не поесть кобылятины или не напиться кобыльего молока. Ну, да татары и не давали, потому что кобылятина да кумыс у них считались и для себя-то редким угощеньем. Зато овощу было вволю, и яблока, и арбуза, и кукурузы, и проса. Вот насчет рыбы татарин тоже слаб, потому как постов и постных дней не соблюдает, а если бывает ихний татарский пост «ураза», так до солнцезаката и совсем ничего не ест. Вообще, мудреный народ.

Старому Евтиху нравилось, что татары, если при-водилось, были «злы на работу» и могли работать за двоих. Конечно, работала своя татарская голь да бедность, которым жилось не лучше пленников. Вот если кто из последних знал какое-нибудь ремесло — кузнец, плотник, сапожник, — так тому даже и совсем было хорошо. Таких мастеров, особенно в Бахчисарае, ценили высоко и берегли.

— Эх бы знать какое ни на есть рукомесло... — жалел старый Евтих, почесывая в затылке. — Вот как бы рукомесло-то вызволило здесь.

Хвалить что-нибудь татарское старому Евтиху было тяжело, но как не похвалить, когда татарин вот как знает свой закон и соблюдает его до конца. Вина не пьет, — Аллах не велел, чушку (свинью) есть не будет, хоть убей. А вот характер у него — не дай Бог. Расстервенится — и себя не помнит. Даже визжит со злости, как лютый зверь. Раз Евтих своими глазами видел, как татары привели бежавшего пленника. Совсем еще молодой паренек, белокуренький, глаза серые, добрые... Уж они его били-били... Он зайдется, совсем мертвый лежит, а они его холодной водой отольют и опять бить. На глазах у всех били, чтобы другим было не повадно бегать из полону. А паренек очувствуется и твердит свое:

— Вот ужо придут казаки... они с вас с живых у всех шкуры сдерут...

С этого битья паренек-то (Васей звать) и ума решился. Отлежался, как будто поправился, а ума-то и не стало. Все смеется да песни поет...

Так потом рассказывали очевидцы.

Много было горя и своего, и чужого. Только вот пожалеть некому. Чего же и ждать от злой татарской неволи... Хорошо еще хоть то было, что татары не мешали молиться по своему христианскому закону.

— Бог один, а только вера разная, — говорили муллы в белых чалмах.

Старый Евтих больше всего ненавидел этих благочестивых стариков и приписывал им всякое зло. Ведь все татары слепо уважали свое духовное начальство и во всем их слушались. Если бы не муллы, так и веру никто не заставлял бы менять.

— Настоящие идолы... — ворчал Евтих. — Нашепчут да навоют у себя в мечети своим татарам, ну, те и лютуют, как оглашенные бесы.

Одна беда не приходит.

Раз утром старый Евтих проснулся, хотел помолиться и забыл, какой сегодня день... Это его так огорчило, что старик даже заплакал. Значит, Господь отступился от грешного человека... Небойсь, татары не забывают своих дней, а он забыл. Спрашивал других русских пленников, так те говорят все разное. Чего уж с баб спрашивать, когда сам растерял все дни... Старая Мамыся тоже потеряла всякий счет дням и только махнула рукой. Однако она подала хороший совет: кто-нибудь из татар поедет в Каффу, а там живут греческие купцы, — те все знают.

— Вера-то у нас с греками одна, — объясняла старуха. — Тоже вот тут недалеко есть греческий монастырек... Четыре монаха живут и службу правят. У них можно узнать... Я-то не бывала у них, а другие сказывают. Правильно живут и веру христианскую соблюдают...

Последний совет пришелся по душе Евтиху, и он успокоился. Ежели монахи правят христианскую веру, так кому же и знать всякий церковный порядок. У Евтиха как-то сразу полегчало на душе. И поговеть можно, и грехи исповедать... А придет смертный час, — монахи и отпоют.

Как-то пришел на бахчу сам хозяин Юсуф. Тогда работники так и замерли от страха. Юсуф внимательно осмотрел грядки и похвалил Евтиха.

— Якши... Бик якши! (очень хорошо).

Эта похвала придала Евтиху смелость, и он попросился сходить в монастырек. Юсуф нахмурился, пытливо посмотрел на него и ответил уклончиво:

— Юсуф подумает.

Евтиху нравилось, что Юсуф всегда держал свое слово. Сказал, — точно отрубил. Тоже напрасно и не придирался, а взыскивал за дело. Ежели бы не татарин, так совсем хороший человек...

Улучив удобную минуту, старый Евтих осмелился и попросил Юсуфа отпустить с ним Ониску. До монастыря было недалеко.

— Нельзя... — коротко ответил Юсуф и нахмурился. — Ступай один...

Старый Юсуф отлично понимал, что Евтих без Ониски никуда не убежит и вернется.

Евтих вечерком отправился в монастырь и не мог надивиться, что он был совсем близко. Церкви и монашеские кельи были высечены в горе. Братия состояла всего из четырех человек, да и те все были греки. Увидав золотой крест над одной пещерой, Евтих упал на землю и долго мо — лился со слезами на глазах. Монах-привратник встретил Евтиха довольно равнодушно. Старик от дряхлости плохо видел и слышал. Другие монахи были помоложе, но по-русски никто не говорил. Последнее крайне огорчило Евтиха, хотя его и впустили в церковь. Она была выдолблена в известковой скале, и в ней могло поместиться не больше двадцати человек. Внутреннее убранство отличалось бедностью, образа незнакомого греческого письма. Показывал церковь молоденький служка в черном подряснике и черной скуфейке. Он что-то долго объяснял Евтиху, показывая на образ Богоматери, — это был чудотворный образ, которого не трогали даже татары. Евтиха огорчило, когда служка протянул к нему руку за подаянием.

— Ничего у меня нет, кроме креста на шее... — ответил Евтих.

Монастырь вел свое маленькое хозяйство. Был небольшой виноградник, фруктовый садик, огород. Были и свои овцы, и куры, и недоставало только коровы, потому что за последней некому было ходить.

Монашек объяснил Евтиху, что у них есть один брат, который говорит по-русски, но он сейчас по делал в Каффе. Евтих ничего не понял и только разводил руками.

— Какая-то им всем Кафа далась... — ворчал он. — Кафа, Кафа, а настоящего ничего понять нельзя...

Домой Евтих вернулся успокоенный и почти радостный. Хоть и татарская неволя, а все-таки есть и свои, православного закону.

V.

Тихо тянется время в неволе... Вся осень простояла ведреная и теплая. Первые заморозки подошли только к зимнему Николе. Да и то, какие заморозки: выпадет снег и сейчас же растает. Старый Евтих как-то особенно затосковал, когда в ноябре шел перелет разной птицы. По небу длинными косяками тянулись утки, гуси, лебеди и журавли. Прежде чем пуститься через море, птица делала себе отдых в Крыму. Старый Евтих провожал каждую стаю со слезами на глазах. «Вольная, Божья тварь: куда захотела, туда и полетела. А главное, вся эта птица летела из матушки Расеи... Погуляла, вывела деток — и домой, в теплую сторону... Вот только сказать не умеет, что там делается, откуда летит». Смертная тоска охватывала Евтиха, когда в небе раздавалось жалобное журавлиное курлыканье...

Раз Евтих встретил Ониску на дворе. Она была одета уже по-татарски, и старик не сразу ее узнал. На шее бусы, волосы заплетены в мелкие косички, на ногах татарские туфли...

— Ониска, да это ты?! — удивился Евтих.

— Я, дедушка... — бойко ответила девочка и засмеялась. — А что?

Евтих обратил особенное внимание на длинные рукава татарской рубахи и синие шаравары, выставлявшияся из-под платья. Старик отвернулся и только махнул рукой... «Сразу отатарилась девчонка, да еще сама же и смеется. Ох, глупа еще и ничего не понимает. Да и то сказать: в настоящий разум не вошла, и взыскивать не с кого»... Старик даже всплакнул потихоньку. Он себя не жалел. Много, ли ему и жить на свете осталось... А девчонку жаль. Пропадет она, пропадет в татарской неволе...

Другие пленницы как-то сразу были розданы по рукам, и никто не знал, где они пропадают. Особенно красивых не было, и все работали где-нибудь по баштанам, бахчам и садам. Русскую бабу татары ценили, как хорошую работницу, а главное за то, что и сторожить ее не надо... Куда баба побежит... А тут еще дети пойдут, ну, а от своих-то детей уж некуда бабе уйти.

Хозяин Юсуф перед Рождеством куда-то уезжал на целую неделю и вернулся домой вместе с другим татарином стариком. Гость был, видимо, человек важный, и Юсуф ухаживал за ним. Горбун Мамет разыскал Евтиха в овчарне и проговорил нарочно по-русски:

— Магома приехал... У! у! богатый Магома... Магома любит красивый девка... Магома купит, твой Ониска... У! у! богатый Магома!..

У старого Евтиха так и ёкнуло сердце. Вот когда пришла настоящая-то беда... Он от своих слыхал про какого-то Магому, который приезжает из Каффы и скупает живой товар, главным образом молоденьких девочек, которых перепродает в Турцию богатым пашам. То-то старый Юсуф так и рассыпается пред ним мелким бесом... Встревоженный старик разыскал Мамысю. и сообщил ей свои подозрения...

— Он, он и есть самый змей... — подтвердила Мамыся, качая седой головой. — Он по всему Крыму скупает молоденьких девчонок... Сказывают про него, что очень уж хорошо умеет откармливать девчонок, которые не в теле. У него на это свое снадобье есть... Турки любят толстых, ну, он и старается.

Тяжело было слушать Евтиху такие речи, и старое сердце горело огнем, а пособить горькому горю нечем.

Магома загостился у Юсуфа чуть не с неделю, и успел высмотреть весь живой товар. Делалось это незаметно, чтобы не смущать пленниц. Приходила какая-то старая полуслепая татарка, и та окончательно осматривала всех. Хитрая была старуха и не показывала виду, кто ей нравился, и кто не нравился.

— Якши... Бик якши! — шамкала она.

Ониска догадалась, в чем дело, и с горя захворала. Перестала есть, плохо спала и все время зябла, как ее ни кутали аячки. Старая Ятмах окончательно рассердилась на нее и сказала мужу:

— Караджа притворяется... Нужно ее хорошенько бить, чтобы выколотить дурь из головы. Не по дням, а по часам худеет. Кому она будет нужна, когда станет походить на ободранного зайца... Уж, кажется, я ли не ухаживаю за ней... Она — злая караджа.

Старый Юсуф молчал. Он не любил спорить с женами и выслушивал их терпеливо. Женщины все одинаковы, и не нужно им мешать, когда они хотят говорить. Вот скверно, когда женщина замолчит. Это не к добру. Он посоветовал Ятмах, чтобы она на время оставила караджу в покое.

— Караджа молода и глупа... — объяснял он. — Караджа не понимает своего счастья. Когда выйдет замуж, — будет умнее. Все женщины одинаковы... А вот ты корми ее хорошенько, чтобы была жирная, как степной баран.

Ятмах только качала головой. По ее мнению, Юсуф говорил пустые слова и не хотел видеть, что в упрямой девчонке поселился шайтан.

— Вези ее в Каффу и продай, — советовала Ятмах. — А то она скоро состарится...

Юсуф молчал. В важных делах он не любил даром терять слов, а слушал старую жену только из вежливости. Другие жены не смели с ним так разговаривать.

Только раз Юсуф рассердился и строго сказал жене:

— Будет тебе болтать пустые женские слова... Я знаю лучше тебя, что делаю. Да... Захочу и тебя продам. Мне надоело слушать твои пустые слова...

По своему закону Юсуф не имел права продавать старшей жены, тем более, что от нее у него был старший сын, но сгоряча сам говорил мужские пустые слова. Он не догадывался, что жену настраивает одна из аячек, худенькая, черноглазая Азу. Бедная девушка мечтала сама сделаться же-ной Юсуфа. Горбун Мамет давно заметил это и при встречах дразнил Азу.

— Старый верблюд женится на молодой козе... повторял горбун, улыбаясь своей загадочной улыбкой. — У старого верблюда сердце совсем молодое... да!..

— А зачем он привозил старого Магому? — спорила Азу.

— А для того, чтобы всех вас обмануть... да. Вот увидите... Горбун Мамет все знает... у! как знает... Он и меня дразнит Ониской, чтобы никто не догадался, что у него самого на душе. А вы, я знаю, весело смеялись над дураком Маметом, когда его дразнил Юсуф... А горбун Мамет посмеется над вами, когда Юсуф заставит вас всех служить Ониске.

Все эти разговоры, конечно, сейчас же доходили до Юсуфа, но он только разглаживал свою бороду и смеялся над горбуном. Сердиться на урода Юсуф не мог, и его что-то тянуло к Мамету. Когда Юсуфу делалось скучно, он любил разговаривать с горбуном по-прежнему и по-прежнему дразнил его. С другими слугами Юсуф из хозяйской важности редко разговаривал и, вообще, держал себя строго, а тут делался совсем другим человеком и даже любил пошутить с лукавым и злым рабом.

— По-твоему, Мамет, я похож на старого верблюда? — спрашивал Юсуф однажды. — И очень похож?

— Верблюд — хорошая скотина, — отвечал горбун. — Верблюда все любят...

— Так, так... А почему любят? Не говори, я сам тебе скажу. Верблюда любят потому, что он возит много тяжестей.,, так? Ну, так это совсем не обидно... Аллах создал верблюда на пользу человеку, а не для обиды. Пред всемогущим Аллахом мы все должны работать, как верблюды. Ты меня понимаешь, глупый ишак?

— Мамет все понимает... И доброе и злое понимает.

— Все понимаешь? — смеялся Юсуф. — Это тяжело... Не всякий человек может носить большую мудрость. Да... это все равно, если бы богатого человека заставить постоянно носить с собой все его деньги и все его сокровища... Он бросил бы все и просил бы Аллаха оставить ему одну бедность, которая сама носит человека. Знаешь, что сказал пророк: «Моя бедность — моя гордость»... А ты гордишься своей мудростью. И мне жаль тебя, Мамет... Ты не хочешь заметить своей глупости, которая притаилась в твоей голове, как летучая мышь в пустой пещере. Говорю тебе это, потому что жалею твою гордость...

После таких разговоров Мамет забирался куда-нибудь подальше, где его никто не мог видеть, и здесь мурлыкал про себя свои любимые песни.

В последнее время он любил ходить к Евтиху на бахчу. Старик устроил себе землянку и жил в ней. Крымская зима совсем не страшна. Так, «поманит холодком», — и опять тепло. А, главное, на своей бахче Евтих был то, что называется: сам-большой, сам-маленький. Юсуф не трогал его. Пусть живет старик. Никому не мешает, а пользу приносит.

Горбун приходил к Евтиху, садился по-татарски на корточки около огонька и так сидел целые часы. Евтиха занимало, о чем может думать горбун-татарченок?

— Худое что-нибудь замышляет, не иначе... — решил про себя старик.

Раз Мамет сидел-сидел у огонька и неожиданно для Евтиха заговорил по-русски.

— Старик, бежим отсюда...

В первую минуту Евтих совсем растерялся.

— Куда бежим-то, Мамет?

— А к твой у рус бежим... Мамет знает дорога... Мамет украдет двух самых дорогих аргамаков... Мамет украдет караджа...

— Да ты, паренек, с ума спятил?!..

— Мамет умный... Мамет умнее всех татар... Мамет обманет старого верблюда Юсуфа...

Евтиху было страшно слушать эти слова... А Мамет сидел на корточках пред огнем, грел руки и с улыбкой смотрел на старика. Он наслаждался испугом Евтиха... Да, такой большой и здоровый, а испугался его, несчастного горбуна.

— Где ты по-нашему-то говорить выучился? — спросил Евтих.

— А на что русские-то пленники, которых Юсуф каждый год приводит? Юсуф не умеет говорить с ними, а Мамет умеет. Юсуф боится Мамета, потому что Мамет все может сделать. И старая ханым Ятмах тоже боится... Все боятся горбуна Мамета, потому что он никого и ничего не боится...

Это хвастовство рассмешило Евтиха, и он, покачав головой, добродушно заметил:

— Ну, сколько тебя над землей — так даже совсем не страшно... Может, под землей много осталось. А промежду прочим: дело твое.

Оглядевшись кругом, Мамет прибавил:

— Я самого себя боюсь, Евтих...

— Ну-у?!.. Да ты это правду говоришь?

— Вот когда Мамет ляжет спать... — продолжал горбун, — когда будет совсем тихо... Ух! какие мысли в голове у Мамета... страшно... У Мамета нет жалости... Мамет первого убьет Юсуфа... Когда бывает ночью темно, горбуна Мамета нет... Есть батырь Мамет... Все будут бояться батыря Мамета... А батырь Мамет украдет твою Ониску...

— Ну, ты это уж врешь, татарская морда! — ругался Евтих. — Еще маленько рылом не вышел, чтобы такие слова разговаривать... Просто, драть тебя надо, шалаго!

— Мамет будет всех драть...

— Ах, ты, змееныш! — удивлялся Евтих. — Уродится же такая тварь!

Старый Евтих и горбун Мамет часто ссорились; а раз татарченок так разозлился, что бросился на старика с палкой. Но эти размолвки скоро забывались, и дружба делалась точно еще крепче.

Раз горбун остался ночевать на бахче. Евтих догадался, что он это сделал неспроста. «Что-нибудь замышляет, змей!» — думал Евтих. — Действительно, Мамет долго ворочался, что-то бормотал по-татарски себе под нос и, наконец, проговорил:

— Старик... а, старик?

— Ну... Чего тебе? Опять старое будешь говорить?

— Отчего ты не бежишь к себе домой?

— А Ониска?

— Ониску с собою уведи...

— Ишь ты, какой ловкий выискался... Попробуй-ка сам.

— И убегу... Уговори Только Ониску: я и ее увезу.

— Ах, ты, змееныш... Да куда ты с ней денешься-то?

— Куда она велит... Мамет все может сделать. А Юсуф пусть бородой своей трясет, как старый козел...

— Перестань дурить... Спи!.. В который раз говоришь пустяки...

Но эта болтовня взволновала Евтиха. Ведь, Мамет сделает все, что ему втемяшится в башку... Одним словом, отчаянный человек.

VI.

Евтих слыхал еще дома, что в татарской стороне зимы не бывает, но как-то не мог этому поверить. Как же можно жить без зимы? А теперь пришлось своими глазами увидеть. Снежок перепадал, но сейчас же и таял. Евтиху делалось как-то даже обидно. Вот до чего дожил на старости лет... И зимы настоящей нет.

Наступило Рождество. Евтих два раза ходил в монастырек к грекам и остался недоволен. Служить служат, молятся как будто по-нашему, а понять ничего невозможно.

— Лучше уж не ходить... — решил Евтих. — Только себя понапрасну растравляешь... Ох, грехи, грехи!..

Бесснежная крымская зима миновала как-то незаметно, точно ее и не было. И весна наступила тоже не по настоящему, точно краденая шапка на чужой голове. Заиграли овражки, зазеленели поля, начали распускаться деревья. Только земля по ночам давала пар. А тут как-то сразу степь покрылась цветами... Хорошо было кругом, а у Евтиха на душе лежала ночь темная... Тоска его заела. Весеннее солнышко грело чужим, обидным теплом... Но старик крепился и никому не показывал вида, как ему тяжело. Все от Бога, и все надо терпеть...

Потом огорчала старика Ониска. Она как-то вдруг изменилась и не льнула к нему, как бывало прежде. Правда, видать ее Евтиху приходилось редко, да и то лучше бы и не видать совсем. Девчонка точно переродилась... Начала полнеть, лицо сделалось белое... Еще год, так и родная мать, пожалуй, не узнает. Вот тебе и неволя... Это ее татарки раскармливают, чтоб подороже продать.

Один раз Ониска обидела старика до слез. Евтих пришел по какому-то делу в Бахчисарай к хозяину. Юсуфа не оказалось дома, и пришлось его дожидаться. Дворня была знакомая, и Евтих сидел под навесом около садика. Вдруг его точно кто-то толкнул. Он почувствовал, что Ониска где-то совсем недалеко. Действительно, она смотрела на него, спрятавшись в кусты садика.

— Ониска! — позвал ее тихонько Евтих.

Она посмотрела на него, покачала головой и только рассмеялась. Этот смех резнул старика точно ножом.

— Ониска, иди сюда...

Девочка не ответила и скрылась, как ящерица.

У Евтиха выступили слезы на глазах. Вот до чего дожил... Родная внучка не хочет знать. Теперь ничего не оставалось, как только умереть. Да, умереть на чужой стороне, где и глаза некому будет закрыть... Припомнилась старику Мамыся, которая так отатарилась, что и про родную сторону забыла совсем. И Ониска такая же будет.

— Ох, уж лучше бы ей помереть, Ониске-то, — раздумывал Евтих. — Теперь еще она никакого греха не знает... Чистая душенька... А как отатарится, тогда все и пропало. Надела татарскую одежду, — и дедушки стало стыдно... Вот оно куда пошло... А што потом-то будет? Ох! изведут старухи-татарки несмысленую девчонку разным татарским лакомством... Ловки они на такие дела, и много ли робенку надо?

Думал и передумывал Евтих и ничего хорошего не мог придумать, кроме того, что на все воля Божья... Да и не один он с Ониской в татарском полоне томится.

В другой раз Евтих слышал, как Ониска с кем-то разговаривала по-татарски. Так и лопочет, непутевая... Окончательно старик махнул на внучку рукой, когда услышал, как она татарские песни распевала... И когда успела выучиться? А тут горбун Мамет пристает:

— Слышал, старик... Ониска татарская песня, ух! хорошо поет...

— Отстань, татарская смола, — ругался старик. — Убью...

Мамет только скалил свои белые зубы. Он любил подразнить старика.

— Вот скоро вода с гор совсем пройдет... — говорил Мамет уже серьезно. — Жарко будет... море не будет сердиться... Ну, купцы в Каффу приедут... русских девушек будут покупать... Ониска жирная стала... Ее Юсуф продаст в Стамбул...

Горбун повторял это уже несколько раз и наслаждался, если Евтих сердился.

Весной в Бахчисарае собирались татары со всех сторон. Бродят по базару, лопочут по-своему «не знаю что», гоняют на дорогих степных аргамаках, и Евтиху казалось, что все они радуются чему-то недоброму и что-то замышляют... А что они могли замышлять, кроме набега на Москву?

Больно было видеть Евтиху эту весеннюю татарскую радость, и день и ночь ныло его старое сердце. Ох, кажется, лег бы да сейчас же и умер, только бы не видеть ничего... О своей семье Евтих не любил раздумывать. Дети остались большие дома и старуху не оставят, пока он не вернется домой. С последней мыслью старик ложился спать и вста-вал...

Перед самой Пасхой, как рассчитывал Евтих, опять приезжали купцы из Каффы, с крашеными красными бородами. Мамет объяснил Евтиху, что это армяне, которые тоже покупают пленных, но только мужчин, и то выбирают самых молодых. Старый Юсуф не любил их и принял довольно сурово.

— Нехорошие люди... — ворчал он себе в бороду. — Зачем ездят в Бахчисарай, когда есть Каффа?.. Там всякий товар есть.

И другие татары не любили армян, но те делали вид, что ничего не замечают и осматривали пленников. Юсуф не показал им своего товара.

— Ничего у меня нет... — сердито ответил он. — Ничего не продаю... Пусть у других покупают.

Армяне все-таки купили у одного татарина двух русских пленников и увезли их. Но по дороге в Каффу этих армян убили, а пленников вернули назад. Где убили и кто убил — осталось неизвестным, хотя татары, конечно, и знали. Они умели молчать, когда было нужно...

— Разбойники и есть разбойники, — решил Евтих. — Да и те хороши...

Евтиха смущало только то, что армяне, как и греки, правят христианский закон, а занимаются таким нехорошим делом. Ну, значит, по делом вору и мука...

— Смелы уж очень... Прямо: отчаянные! — ворчал Евтих. — А Бог-то и нашел... Похуже воровства живыми-то людьми торговать. Человек-то не скотина, в ем душа...

Армян никто не жалел, а только завидовали тем смелым счастливцам, которые воспользовались их деньгами. Всех больше завидовал горбун Мамет. Он, сжимая свои детские кулаки, уверял всех, что когда достанет себе лошадь, тоже будет грабить по дороге в Яффу богатых армян.

— Мамет ничего не боится, а у глупых армян целые мешки с золотом...

Когда Юсуфа не было дома, его жены зазывали на свою половину горбуна Мамета и начинали его дразнить, как дикого волчонка. Даже старая Ятмах хохотала до слез над злым уродцем, который потешал всех.

— Подожди, мы тебя женим, — смеялась старая Ятмах. — Только тебе надо жену высокую и большую, чтобы она тебя могла носить на руках, как баранчука (ребенка)...

Старой «ханым» Мамет побаивался и злился притворно, чтобы угодить ей.

Другие жены побаивались Мамета и прятались от него. Мамет это знал и был счастлив, что есть люди, которые его боятся. О, все его будут бояться, от Каффы до Перекопа будут бояться...

Самым терпеливым слушателем Мамета по-прежнему оставался старик Евтих. Он умел слушать безумные речи будущего разбойника и только покакачивал головой.

— Что ты головой болтаешь? — спрашивал Мамет.

— Я-то? А так... Жаль мне тебя, Мамет...

— Зачем жаль?

— А так... Тяжело тебе будет со своей злостью на свете жить.

— А я разбогатею и буду добрым. Богатому человеку ничего не стоит быть добрым... У богатого все есть, — вот и вышел добрый.

Евтих только удивлялся умным словам горбуна. Откуда, подумаешь, берется... А, с другой стороны, почему богатые-то люди злее бедных? Богатому-то все мало, и последний кусок изо рта у нищего вытащит...

VII.

Евтих давно заметил, что татары начали беспокоиться еще с зимы. Ездят по своим улусам, о чем-то тайно переговариваются и к чему-то, видимо, готовятся.

— Не иначе, как опять поход на Москву задумали... — решил Евтих с глубокой скорбью в душе. — Христианский народ будут зорить... города жечь... полон забирать... Ох, горюшко!..

Эти подозрения оправдались. Татары двинулись в поход. Выступали они ночью, отдельными маленькими отрядами... Местом соединения назначен был Перекопский перешеек. Бахчисарай сразу опустел. О походе никто и ничего не говорил. Только женщины потихоньку плакали. Из таких походов много татар домой не возвращалось.

На этот раз Юсуф остался дома. Старику что-то нездоровилось. Да и года были уж не те, когда море по колено. Юсуф ходил по своему дому, как тень, ко всем придирался и точно искал в каждом углу что-то потерянное. Это потерянное — была молодость... Домашние старались не попадаться к нему на глаза.

— У! шайтан... — ругался Мамет, которому от хозяина попала не одна трепка.

Даже старой Ятмах доставалось на орехи, хотя она и не боялась мужа. Она понимала, как обидно Юсуфу сидеть дома, когда другие отправились в поход. Да, эти другие вернутся домой с награбленным русским добром, приведут русских пленников и пленниц... Юсуф тосковал, как подстреленный коршун, который не может летать...

Чтобы разогнать тоску, Юсуф часто уезжал куда-нибудь в горы, где у него было много старых знакомых. Иногда он проводил там дня три-четыре.

Последним и воспользовался горбатый Мамет. Он заранее приготовил двух лучших иноходцев, подговорил одного знакомого татарина и выкрал Ониску из гарема. Ее, спутанную как овцу, с завязанным ртом и глазами, вынесли из Бахчисарая ночью. Охваченная ужасом, девушка даже не пробовала сопротивляться. Потом ее посадили на лошадь, у которой копыта были обвязаны войлоком (чтобы не слышно было топота и не оставалось следов), и повезли куда-то в горы.

Когда старому Юсуфу дали знать, что Ониску выкрали, старик прилетел домой, как волк в свое логовище. Первым его встретил Мамет. Юсуф затрясся от бешенства и несколько раз ударил горбуна нагайкой.

— Я тебя убью, шайтана!!.. — рычал Юсуф.

Горбун не кричал, а только корчился от боли. О, он был глубоко счастлив... Пусть Юсуф бесится, а Ониски все-таки не найдет.

Впоследствии Юсуф пожалел, что погорячился. Не следовало и виду показывать, что он подозревает горбуна, а нужно было только следить за каждым его шагом. Одной Ониске некуда деваться, и девчонка припрятана где-нибудь в укромном местечке. Ох, напрасно погорячился старый Юсуф!

Не даром говорится, что у кого украли, у того сто дорог разыскивать украденное добро, а у вора — одна дорога.

Весь дом Юсуфа точно замер от страха. Оставался спокойным один Мамет. Он, как ни в чем не бывало, продолжал исполнять свои обязанности и по-прежнему что-то мурлыкал себе под нос. Юсуф приглашал к себе даже муллу, чтобы почтенный человек уговорил Мамета признаться. Но из этого ничего не вышло.

— Для чего мне, уроду, такая красавица? — говорил Мамет мулле. — Ее шайтан украл... Шайтан любит красивых девушек.

— Ты сам — шайтан! — обругал Мамета благочестивый мулла, и даже плюнул.

Между прочим, хитрый старик дал Юсуфу добрый совет:

— Ты не горячись и делай вида, что тебе все равно... Девушка не иголка... сама найдется... Выкрал ее Мамет, это верно, но он хитер, как раненая лисица. Надо подождать...

Юсуф слушал эти умные советы, опустив голову. Нужно уважать старших... Но, все-таки, мулла глуп от старости.

А тут еще старик Евтих точно сошел с ума. Когда по всему Бахчисараю разнеслась весть о пропавшей Ониске, он прибежал к Юсуфу и накинулся на хозяина. Старик весь трясся и не помнил себя от ярости. Юсуф выслушал его и заметил с достоинством:

— Ты напрасно, старик, говоришь злые слова... Мы с тобой оба — старые ишаки, и караджа обманула нас обоих. Но я ее найду, будь спокоен...

Чтобы окончательно убедить Евтиха, Юсуф прибавил:

— Я сделаю караджу своей женой...

Это называется попасть из огня да в полымя. Старый Евтих точно одервенел. Э! будь, что будет... На людях и смерть красна. Вон горбун Мамет ничего не боится, да еще на хозяина же и рычит. У них, у нехристей, никакой жалости нет...

Юсуф не находил себе покоя. Весь Бахчисарай говорил о выкраденной невольнице, и друзья Юсуфа вслух жалели его. Последнее было всего обиднее. А тут еще кто-то распустил молву, что приезжавшие из Каффы купцы предлагали ему за девчонку целую тысячу червонцев. Русских женщин на Востоке всегда ценили, но такие бешеные деньги платили только за черкешенок в Турции, где так много богатых людей.

Вся эта история закончилась тем, что горбун Мамет бежал, захватив из табуна Юсуфа двух лучших иноходцев. Когда Юсуф узнал об этом, то, к удивлению всех, совершенно спокойно проговорил:

— Ну, теперь он будет мой... и караджу ворочу... А горбуна зарежу своими руками.

Никогда старик не хвалился ничем, и если что обещал, то исполнял. Он живо снарядил погоню по всем дорогам, куда могли бежать Мамет с караджей, а сам решил ехать через горы прямо в Каффу. Но накануне отъезда Юсуфа нашли зарезанным в своей спальне. Всем было ясно, что это мог сделать только отчаянный Мамет, которого знали все дворовые собаки и пропустили.

Бывали нередко случаи побега русских пленников, но такого дерзкого и отчаянного никто не запомнил. Беглецы точно в воду канули. Правда, о них приходили разные слухи; их видели то по дороге к Перекопу, то в горах, то на базаре в Каффе. Но все дело слухами и оканчивалось. А беглецы были уже далеко за Перекопом в благодатной необъятной степи. Мамет переодел Ониску в мужское платье, и она походила на молодого татарчонка. Ехали они о дву-конь, т.-е. попеременно то на одной лошади, то на другой. По ночам огня не разводили, а прятались где-нибудь по степным балкам и речным оврагам. Через неделю этого отчаянного пути Ониска вдали завидела блестевший на солнце крест станичной церкви и радостно вскрикнула.

Они были спасены... Ониска радовалась, но Мамет хмурился и молчал. Он сделал свое дело, а теперь... куда он теперь денется? С казачьей вышки уже заметили смелых путешественников, и навстречу им вылетела лихая казацкая «пятерка». Казаки окружили беглецов, и в воздухе свистели сабли.

— Не троньте нас... мы — пленники, — остановила их Ониска.

Казаки забрали добычу и торжественно привели в станицу, где Ониска и рассказала казачьему кругу историю своего плена, а также подробности своего бегства. Казаки выслушали ее внимательно и похвалили отчаянного Мамета.

— Хоть и татарин, а молодчина... Мы его примем к себе на службу.

Так Ониска и осталась в станице, и когда Мамет крестился, вышла за него замуж. Ведь она ему одному была обязана своим спасением...