«Закон»

Рассказ.

— У вас в гимназии так делают? Гм... Ну, что же, пусть делают.

Мама в этих случаях обыкновенно молчала, потому что вообще не любила спорить, и трудно было угадать, что она думает. Даже когда Володя немного завирался, она только строго смотрела на него или улыбалась. Последнее для Володи было хуже всего, и он сейчас же краснел, что с гимназистами второго класса иногда случается.

Было еще одно обстоятельство, которое тоже подкрепляло в глазах Любочки авторитет Володи, именно: домой он являлся только дорогим гостем, а гостям позволяется гораздо больше, чем обыкновенным людям, т.-е. тем, которых видят каждый день. Как его провожали каждый раз в гимназию, точно куда-нибудь в экспедицию к северному полюсу, хотя до губернского города, где была гимназия, было всего полтораста верст, а потом — как ждали его приезда на каникулы, высчитывая сначала месяцы, потом недели, потом дни и часы. Наконец, он являлся в ореоле маленького героя, и гувернантка m-me Блок находила каждый раз, что он страшно вырос, чему она удивлялась от чистого сердца. M-me Блок, впрочем, удивлялась всему на свете: пролетит ворона, закричит петух, залает собака Тузик, пойдет снег, или пробежит лошадь, — и m-me Блок непременно удивляется.

Но, несмотря на все эти обстоятельства, был один пункт, когда Любочка никак не могла согласиться с братом Володей и даже плакала от огорчения. Дело в том, что к ним через день приходил учить ее Закону Божию простой деревенский батюшка о. Василий, худенький и болезненный старичок, и Володя называл его попом. Любочка очень любила батюшку и считала это название личным оскорблением для себя.

— Батюшка, а не поп! — спорила она до слез.

— Какой там батюшка, — иронизировал Володя. — В деревнях везде просто попы. Спроси любую бабу...

M-me Блок ничего не могла сказать по этому вопросу и только удивлялась. Выручила Любочку мать, которая случайно услышала этот спор.

— Володя, а как вы называете своего законоучителя? — спросила она.

— Законоучитель, мама, совсем другое... У него наперстный крест и шелковая ряса. Он городской священник...

— Однако, как вы его называете?

— У нас в гимназии его называют «Законом»...

— А у нас в деревне священника называют батюшкой...

— Нет, мама, и я тоже буду называть о. Василия «Законом», — вмешалась Любочка. — Он меня учит Закону Божию, значит и выходит «закон»...

— Что же, если нравится, называй «Законом». Во всяком случае, это не поп, как называют священника одни мужики, потому что они даже не понимают, как это не хорошо. Мужики ведь не учатся в гимназии, и от них нельзя требовать, чтобы они понимали все...

— «Закон», «Закон!» — торжествовала Любочка.

Володя при матери не стал спорить, а только замолчал. Он умел как-то необыкновенно обидно молчать и выводил этим Любочку из терпения, как и сейчас. Когда мать вышла, Володя заявил с самым решительным видом:

— Пусть для тебя твой о. Василий будет «Законом», а для меня он все-таки поп...

— Ах, Володя, Володя, как тебе не стыдно!..

— Наш «Закон» кончил курс в духовной академии и имеет магистерский крест, а твой «Закон» только из семинарии. Да-с... Впрочем, все равно, ты этого не поймешь, потому что девчонка.

Любочка плакала. Она так любила Володю, а он называл ее девчонкой. Когда он был кругом виноват и ничего не мог сказать в собственное оправдание, он прибегал к этому обидному слову. В данном случае он ее обижал, потому что она любила о. Василия. И Володю любила, и о. Василия, а в результате получалось, что Любочка просто девчонка. Любочке было восемь лет, она готовилась тоже в гимназию и на этом основании совсем не желала быть девчонкой. Не называла же она Володю мальчишкой, даже когда сердилась. Впрочем «девчонка» гораздо обиднее, чем «мальчишка», как это хорошо известно всем.

«Все мальчишки злые, — решила, наконец, про себя Любочка: — они дерутся, бросают камнями в собак, выталкивают из гнезд маленьких птенчиков... Злые, злые!.. И Володя злой».

Вопрос о злости все чаще и чаще занимал Любочку. Зачем люди злые? Как бы было хорошо жить на свете, если бы все были такие добрые, как батюшка о. Василий!.. Да, он добрый и хороший, и поэтому Володя называет его попом. Злые никого не любят, и им обидно, что на свете существуют добрые люди. В конце концов Любочке даже сделалось жаль Володи, который, очевидно, не понимал, что поступает не хорошо. А он еще упорствует, спорит и дразнит ее.

Володя, как всегда, приехал к Рождеству. Он был уже в третьем классе и страшно важничал. Впрочем, Любочка отнеслась к нему довольно снисходительно. Она была уже большая и готовилась к первой исповеди в Великом посту, а о. Василий говорил, что нужно любить даже своих врагов. Это было очень трудно, как всякий знает. Потом Любочка нынче в первый раз шла к Христовой заутрени, к чему тоже готовилась. Все большие идут, и она пойдет. Любочка мечтала об этом торжественном моменте целую осень, а о. Василий так хорошо рассказывал о том, как все человечество ждало появления Мессии, как появилась звезда на востоке, и как волхвы шли в Вифлеем. О, она видела этот маленький-маленький Вифлеем, видела удивленных вифлеемских пастухов и пещеру, где творилось величайшее чудо. Когда она начинала думать об этом, ей хотелось плакать. И жутко, и хорошо, и страшно...

Любочке страшно хотелось, чтобы и Володя чувствовал то же самое, что чувствовала она, но он как-то избегал разговаривать с нею и точно даже стыдился. M-me Блок готова была даже поплакать вместе, но была занята, главным образом, белым платьем Любочки. Говоря правду, и Любочку тоже интересовало это платье, и она несколько раз примеряла его перед зеркалом.

— Ты походишь на неудавшегося ангела, — вышучивал ее Володя. — Такой клоп, а уж кокетничает... Предупреждаю, если очень уж часто будешь смотреть в зеркало, то на нем будет мозоль.

Володя говорил еще много других обидных вещей, но Любочка понимала, что он это делает из зависти, — гимназистам белых платьев не полагается.

Наступил торжественный день. Любочка, к ужасу m-me Блок, не ела до вечерней звезды, как делала няня, улеглась спать она пораньше, чтобы встать в четыре часа и успеть одеться к заутрени.

Старая няня как-то особенно была сегодня ласкова с нею и все повторяла:

— День-то какой, касаточка, день-то какой... Спи, ангел с тобой...

— Няня, у каждого человека есть свой ангел?

— А как же?.. Ежели што неладно, так он сядет у кровати и плачет...

Няня умела говорить все так понятно, гораздо понятнее, чем m-me Блок. Когда Любочка объяснила, что земля круглая, няня только качала головой и уверяла, что это грешно. Вообще, по географии старушка знала на два с минусом, но зато так хорошо умела рассказывать что-нибудь божественное, причем, лицо у нее делалось такое грустное, и голос принимал жалобный тон.

Вставать в четыре часа было, говоря правду, не легко, а особенно умываться холодной водой. Володя уже ждал в гостиной, когда Любочка вышла совсем одетою, вся такая свеженькая, чистенькая и беленькая. В этот момент загудел церковный колокол. Любочке казалось, что случится вот сейчас что-то необыкновенное, чего еще никогда не было. Начинался необыкновенный день...

От усадьбы до деревенской церкви было рукой подать, но детей отправили на лошади. Володе хотелось идти пешком, и он надулся на Любочку, потому что, конечно, из-за нее пришлось ехать. Вечно эти девчонки мешаются, куда им не следует. M-me Блок удивилась, что церковь уже полна народа, хотя они и приехали сейчас после благовеста. Их провели вперед, к самому левому клиросу, при чем Володя еще раз обиделся: благодаря все той же Любочке, ему пришлось стоять на женской половине. Оставить Любочку с m-me Блок на произвол судьбы он не решился, потому что женщины, особенно в такой толпе, совершенно беспомощны.

Любочка выстояла всю заутреню с благоговением и усердно молилась. Она так любила свою деревенскую церковь, о. Василия, всех. На клиросе пели ученики народной школы. Им подтягивал тенорком лавочник Аким, рыжебородый мужик с зверским лицом. Церковь была битком набита. Набрались все простые люди, которые умели так хорошо молиться. Все одеты были по-праздничному и казались Любочке такими добрыми и хорошими. M-me Блок редко бывала в русской церкви и удивлялась всему: о. дьякону, который кадил, певчим, о. Василию в ризе, которого она привыкла видеть в рясе, и т. д.

Когда служба кончилась, Любочка ни за что не хотела ехать домой, не поздравив батюшку с праздником. Володя еще раз обиделся, это уж был просто каприз.

— Володя, милый, минуточку подожди, — умоляла Любочка.

— Тебе хочется показать «Закону» свое белое платье? — ядовито заметил Володя.

Пока они спорили, о. Василий незаметно вышел из правых пономарских дверей и прошел прямо к прилавку церковного старосты. Народ уже успел разойтись, и батюшку окружили какие-то старушки в лохмотьях, обвязанные тряпицами и рваными платками. Какая-то старушка горько плакала, и о. Василий что-то ей говорил. За нею принялись жаловаться и плакать другие старушки.

— Ну, этим старушонкам конца не будет, — негодовал Володя. — И охота «Закону» терять с ними напрасно время... Им умирать давно пора, а они лезут.

Любочка нарочно вышла на самое видное место, чтобы о. Василий ее заметил, но он ничего сегодня не желал замечать и продолжал разговаривать со старушками. Староста тоже его ждал; m-me Блок окончательно удивилась такому невниманию. Выручил всех Володя, который растолкал старух и проговорил:

— Батюшка, мы ждем вас поздравить с праздником...

— Ах, это ты!..

О. Василий поздоровался со всеми (Любочке показалось, что он даже не заметил ее) и торопливо проговорил:

— Извините, мне сейчас некогда, детки...

Он опять обратился к своим плакавшим старушкам. Любочка чувствовала себя страшно сконфуженною. Она думала, что батюшка ее любит, а он предпочитает ей каких-то противных старушонок-побирушек. Володя торжествовал молча.

Возвращаясь домой, Любочка рассчитывала на великодушие Володи, но он оказался гораздо хуже, чем она думала.

Это было за чаем, когда вся семья сошлась в столовой. Любочка так любила этот праздничный чай, когда вся семья собиралась за одним столом. Володя, кажется, нарочно выжидал этого момента, чтобы отомстить Любочке за все неприятности. Сначала он рассказывал в самом смешном виде, как подпевал рыжебородый Аким, потом раскритиковал деревенский хор («у нас в гимназии разве так поют!») и вообще остроумничал так, что даже папа улыбнулся несколько раз.

— Если ты ходишь в церковь только за этим, — строго заметила мама, — то я не завидую тебе, Володя. Я знаю, что в столицах поют еще лучше, чем у вас в гимназии, но это еще ничего не доказывает. Я думаю, что в церковь прежде всего ходят затем, чтобы молиться...

— Ах, мама!.. Вот я именно это и хотел сказать, — подхватил Володя. — Именно, молиться... да. А не показывать свои белые платья. Кстати, мама, как сегодня Любочка была огорчена...

— Володя, меня ты можешь оставить в покое! — заявила Любочка, вся вспыхнув.

— Ты тут не причем. Люба... Я хочу сказать только, что твой «Закон» не обратил на тебя никакого внимания. Разве это не правда? Вот и m-me Блок подтвердит то же самое...

Мама сделала Володе строгий выговор; но Любочка расплакалась и убежала к себе в комнату.

— Ты злой мальчишка и больше ничего, — говорила мама. — Тебе нравится дразнить Любочку, а сам не понимаешь, о чем говоришь. О. Василий прекрасный священник и знает, что делает...

— Да, мама, я же ничего не сказал такого...

— Хорошо, хорошо... Довольно.

— В детской няня едва успокоила рыдавшую Любочку.

— Няня... я думала... батюшка меня любит...

— И любит, касаточка, — уговаривала старушка. — Вот сама увидишь, как любит. Хочешь, я сама спрошу...

— Ах, нет, няня... Пожалуйста, ничего не говори.

Светлый праздничный день был испорчен. Любочка успокоилась, но не могла забыть слов Володи. Это было настоящее детское горе. Когда о. Василий приехал с крестом, Любочка не решилась выйти, она боялась расплакаться самым глупым образом. Ее больше всего смущал Володя, который все подмечает, и опять будет смеяться над нею.

Так прошли и все святки. Любочка никак не могла забыть своего горя и со страхом ждала того времени, когда после Крещения начнутся опять уроки с батюшкой. Ей начинало казаться, что и она тоже не так уже любит его, как это было раньше, и это сильно огорчало ее. Как любить человека, который вас не любит?

О своем горе Любочка никому не рассказывала, потому что боялась показаться смешною. Один Володя чего стоит...

Володя, наконец, уехал в свою гимназию. Любочка ждала первого урока Закона Божия со страхом; она боялась за себя. О. Василий никогда не опаздывал на свой урок, и девочка вздрогнула, когда услышала в передней его покашливание. С холода батюшка всегда кашлял. Прежде она бежала в переднюю его встречать, а теперь дождалась в гостиной. О. Василий был по-прежнему в своей старенькой люстриновой ряске, и от него по-прежнему пахло «церковью», как называла Любочка запах восковых свеч и ладана. Он поздоровался с нею, вошел в классную комнату и сел на свое место у стола.

— На чем мы остановились в прошлый раз? — спросил он, как всегда спрашивал.

В классной сидела обыкновенно m-me Блок и слушала целый урок батюшки, хотя и не была обязана этого делать. Она тоже любила простого деревенского батюшку и удивлялась, что он такой хороший. Теперь m-me Блок имела полное право удивляться, потому что Любочка ничего не ответила на вопрос о. Василия, а только покраснела.

— На чем мы остановились в прошлый раз? — повторил о. Василий, перелистывая учебник.

— Я... я не знаю...

Дальше Любочка не могла говорить и расплакалась. О. Василий не мог понять.

— Кто-нибудь вас огорчил? — спросил он.

— Нет... то есть, да...

Сквозь слезы Любочке рассказала всю историю, ничего не скрывая. M-me Блок встревожилась и несколько раз хотела ее остановить.

Она говорила Любочке по-французски; но о. Василий понимал, о чем идет речь, и заметил:

— Сейчас мы объяснимся, сударыня... Никто и ни в чем не виноват, но есть некоторое недоразумение. Да... Я, действительно, был невнимателен, потому что был занят своими старушками. Ведь, я давно служу в этом приходе, когда еще вас не было, Любочка, на свете, и знаю всякую старушку наизусть, как хорошо выученный урок. Большинство из них — круглые сироты, хотя сиротами и принято называть по преимуществу детей. Но дети со временем, Любочка, вырастут и сделаются большими людьми, — одним словом, у них есть будущее, а у старушек впереди, кроме смерти, ничего не осталось. Осталась еще церковь, куда они приходят молиться и приносить свое бесконечное горе... Сколько горя у каждой такой старушки, Любочка, если бы вы могли узнать!.. И они находят единственное утешение и единственную радость только в церкви, нашей общей матери. Как же я могу обойти их? Много значит уже одно то, что они находят человека, которому могут открыть душу, посоветоваться, просто поплакать... А вы, — такая молодая, здоровая, счастливая, позавидовали им... Я не обвиняю и Володю, — он тоже не понимает, над чем смеется.

«Закон» говорил так просто и понятно, что Любочке сделалось еще раз совестно, но на этот раз так хорошо совестно.

— Батюшка, я больше не буду... — по-детски проговорила она.

— Я в этом уверен, Любочка... Заметьте еще одно: Христос родился не для счастливых, богатых и сильных, а для несчастных, бедных и изнуренных... Ну-с, на чем мы остановились в прошлый раз?