Месяц в деревне

Ф червех.

Опять? Да ты нас, батюшка, эдак совсем заиграешь.

(флегматически). Фоземь ф червех.

(Лизавете Богдановне). Каков! С ним играть нельзя.
Лизавета Богдановна улыбается

(Ракитину). Что ж вы перестали? Читайте.

(медленно поднимая книгу). «Monte-Cristo se redressa haletant…» Наталья Петровна, вас это занимает?

Нисколько.

Для чего же мы читаем?

А вот для чего. На днях мне одна дама говорила: «Вы не читали Монте-Кристо? Ах, прочтите — это прелесть». Я ничего ей не отвечала тогда, а теперь могу ей сказать, что читала и никакой прелести не нашла.

Ну да, Если вы теперь уже успели убедиться…

Ах, какой вы ленивый!

Я готов, помилуйте… (Отыскав место, где остановился) Se redressa haletant, et…

(сама перебивая его). Видели вы Аркадия сегодня?

Я с ним встретился на плотине… Её у вас чинят. Он объяснял что-то рабочим и для большей ясности вошел в песок по колена.

Он за все принимается с слишком большим жаром… слишком старается. Это недостаток. Как вы думаете?

Я с вами согласен.

Как это скучно!.. Вы всегда со мною согласны. Читайте.

А! стало быть, вы хотите, чтобы я с вами спорил… Извольте.

Я хочу… Я хочу!.. Я хочу, чтоб вы хотели… Читайте, говорят вам.

Слушаю-с. (Опять принимается за книгу.)

Ф червех.

Как? опять? Это нестерпимо! (Наталье Петровне.) Наташа… Наташа…

Что?

Вообрази себе, Шааф нас совсем заиграл… То и дело семь, восемь в червях.

И деберь зем.

Слышишь? Это ужасно.

Да… ужасно.

Так вист же! (Наталье Петровне.) А где Коля?

Он ушел гулять с новым учителем.

А! Лизавета Богдановна, я вас приглашаю.

(Наталье Петровне). С каким учителем?

Ах да! Я вам и забыла сказать… мы без вас нового учителя наняли.

На место Дюфура?

Нет… Русского учителя. Француза нам княгиня из Москвы пришлет.

Что он за человек, этот русский? старый?

Нет, молодой… Мы его, впрочем, только на летние месяцы взяли.

А! на кондицию.

Да, это у них, кажется, так называется. И знаете ли что, Ракитин? Вы вот любите наблюдать людей, разбирать их, копаться в них…

Помилуйте, с чего вы…

Ну да, да… Обратите-ка на него ваше внимание. Мне он нравится. Худой, стройный, веселый взгляд, смелое выражение… Вы увидите. Он, правда, довольно неловок… а для вас это беда.

Наталья Петровна, вы меня сегодня ужасно преследуете.

Кроме шуток, обратите на него внимание. Мне кажется, из него может выйти человек славный. А, впрочем, бог знает!

Вы возбуждаете мое любопытство…

В самом деле? (Задумчиво.) Читайте.

Se redressa haletant, et…

(вдруг оглядываясь). А где Вера? Я её с утра не видала. (С улыбкой Ракитину.) Бросьте эту книгу… Я вижу, нам сегодня читать не удастся… Расскажите мне лучше что-нибудь…

Извольте… Что ж мне вам рассказать?.. Вы знаете, я несколько дней провел у Криницыных… Вообразите, наши молодые уже скучают.

Почему вы это могли заметить?

Да разве скуку можно скрыть? Все другое можно… но скуку нет.

(поглядев на него). А другое все можно?

(помолчав немного). Я думаю.

(опустив глаза). Так что ж вы делали у Криницыных?

Ничего. Скучать с друзьями — ужасная вещь: вам ловко, вы не стеснены, вы их любите, злиться вам не на что, а скука вас все-таки томит, и сердце глупо ноет, словно голодное.

Вам, должно быть, часто с друзьями скучно бывает.

Как будто и вы не знаете, что значит присутствие человека, которого любишь и который надоедает!

(медленно). Которого любишь… это великое слово. Вы что-то мудрено говорите.

Мудрено… почему же мудрено?

Наталья Петровна, вы сегодня…

Что?

Вы сегодня на меня за что-то сердитесь.

О, тонкие люди, как вы мало проницательны, хотя и тонки!.. Нет, я на вас не сержусь.

А! наконец обремизился! Попался! (Наталье Петровне.) Наташа, злодей наш поставил ремиз.

(кисло). Лисафет Богдановне финоват…

(с сердцем). Извините-с, я не могла знать, что у Анны Семеновны не было червей.

Фперет я Лисафет Богдановне не приклашаю.

(Шаафу). Да чем же она виновата?

(повторяет точно тем же голосом). Фперет я Лисафет Богдановне не приклашаю.

А мне что! Вот еще!..

Чем более я на вас гляжу, Наталья Петровна, тем более я не узнаю вашего лица сегодня.

(с некоторым любопытством). В самом деле?

Право. Я нахожу в вас какую-то перемену.

Да?.. В таком случае сделайте одолженье… Вы ведь меня знаете — угадайте, в чем состоит эта перемена, что во мне такое произошло — а?

А вот погодите…
Коля. вдруг с шумом вбегает из залы прямо к Анне Семеновне.

Бабушка, бабушка! посмотри-ка, что у меня! (Показывает ей лук и стрелы.) Посмотри-ка!

Покажи, душа моя… Ах, какой славный лук! кто тебе его сделал?

Вот он… он… (Указывает на Беляева, который остановился у двери залы.)

А! да как он хорошо сделан…

Я уже стрелял из него в дерево, бабушка, и попал два раза… (Прыгает.)

Покажи, Коля.

(бежит к ней и пока Наталья Петровна рассматривает лук). Ах, maman! как Алексей Николаич на деревья лазит! Он меня хочет выучить, и плавать тоже он меня выучит. Он меня всему, всему выучит! (Прыгает.)

(Беляеву). Я вам очень благодарна за ваше внимание к Коле…

(с жаром её перебивая). Я его очень люблю, maman, очень!

(гладя Колю по голове). Он у меня немножко изнежен… Сделайте мне из него ловкого и проворного мальчика.
Беляев кланяется.

Алексей Николаич, пойдемте в конюшню, отнесем Фавориту хлеба.

Пойдемте.

(Коле). Поди сюда, поцелуй меня сперва…

(убегая). После, бабушка, после!

(глядя вслед Коле). Что за милый ребенок! (К Шаафу и Лизавете Богдановне.) Не правда ли?

Как же-с.

(помолчав немного). Я пасс.

(с некоторой живостью Ракитину). Ну, как он вам показался?

Кто?

(помолчав). Этот… русский учитель.

Ах, извините — я и забыл… Я так был занят вопросом, который вы мне задали…
Наталья Петровна глядит на него с едва заметной усмешкой.
Впрочем, его лицо… действительно… Да; у него хорошее лицо. Он мне нравится. Только, кажется, он очень застенчив.

Да.

(глядя на неё). Но все-таки я не могу себе дать отчета…

Что бы нам с вами позаняться им, Ракитин? Хотите? Окончимте его воспитание. Вот превосходный случай для степенных, рассудительных людей, каковы мы с вами! Ведь мы очень рассудительны, не правда ли?

Этот молодой человек вас занимает. Если б он это знал… его бы это польстило.

О, поверьте, нисколько! О нем нельзя судить по тому, что… наш брат сделал бы на его месте. Ведь он нисколько на нас не похож, Ракитин. В том-то и беда, друг мой: мы самих себя изучаем с большим прилежанием и воображаем потом, что знаем людей.

Чужая душа — темный лес. Но к чему эти намеки… За что вы меня то и дело колете?

Кого же колоть, коли не друзей… А вы мой друг… Вы это знаете. (Жмет ему руку.)
Ракитин улыбается и светлеет.
Вы мой старый друг.

Боюсь я только… как бы этот старый друг вам не приелся…

(смеясь). Одни хорошие вещи приедаются.

Может быть… Только от этого им не легче.

Полноте… (Понизив голос.) Как будто вы не знаете… ce que vous etes pour moil.

Наталья Петровна, вы играете со мной, как кошка с мышью… Но мышь не жалуется.

О, бедный мышонок! Анна Семёновна. Двадцать с вас, Адам Иваныч… Ага!

Я фперет Лисафет Богдановне не приклашаю.

(входит из залы и докладывает). Игнатий Ильич приехали-с.

(входя по его следам). Об докторах не докладывают.

Нижайшее мое почтенье всему семейству. (Подходит к Анне Семеновне к ручке.) Здравствуйте, барыня. Чай, в выигрыше?

Какое в выигрыше! Насилу отыгралась… И то слава богу! Все вот этот злодей. (Указывая на Шаафа.)

(Шаафу). Адам Иваныч, с дамами-то! это нехорошо… Я вас не узнаю.

(ворча сквозь зубы). 3-дамами, з-дамами…

(подходит к круглому столу налево). Здравствуйте, Наталья Петровна! Здравствуйте, Михайло Александрыч!

Здравствуйте, доктор. Как вы поживаете?

Мне этот вопрос очень нравится… Значит, вы здоровы. Что со мною делается? Порядочный доктор никогда болен не бывает; разве вдруг возьмет да умрет… Ха-ха.

Сядьте. Я здорова, точно… но я не в духе… А ведь это тоже нездоровье.

(садясь подле Натальи Петровны). А позвольте-ка ваш пульс… (Щупает у ней пульс.) Ох, уж эти мне нервы, нервы… Вы мало гуляете, Наталья Петровна… мало смеетесь… вот что… Михайло Александрыч, что вы смотрите? А впрочем, можно белые капли прописать.

Я не прочь смеяться…(С живостью.) Да вот вы, доктор… у вас злой язык, я вас за это очень люблю и уважаю, право… расскажите мне что-нибудь смешное. Михайло Александрыч сегодня все философствует.

(украдкою поглядывая на Ракитина). А, видно, не одни нервы страдают, и желчь тоже немножко расходилась…

Ну, и вы туда же! Наблюдайте сколько хотите, доктор, да только не вслух. Мы все знаем, что вы ужасно проницательны… Вы оба очень проницательны.

Слушаю-с.

Расскажите нам что-нибудь смешное.

Слушаю-с. Вот не думал, не гадал- цап-царап, рассказывай… Позвольте табачку понюхать. (Нюхает.)

Какие приготовленья!

Да ведь, матушка моя, Наталья Петровна, вы извольте сообразить: смешное смешному розь. Что для кого. Соседу вашему, например, господину Хлопушкину, стоит только эдак палец показать, уж он и залился, и хрипит, и плачет… а ведь вы… Ну, однако, позвольте. Знаете ли вы Вереницына, Платона Васильевича?

Кажется, знаю или слыхала.

У него еще сестра сумасшедшая. По-моему, они либо оба сумасшедшие, либо оба в здравом смысле; потому что между братом и сестрой решительно нет никакой разницы, но дело не в том. Судьба-с, везде судьба-с, и во всем судьба-с. У Вереницына дочь, зелененькая, знаете, такая, глазки бледненькие, носик красненький, зубки желтенькие, ну, словом, очень любезная девица; на фортепианах играет и сюсюкает тоже, стало быть, все в порядке. За ней двести душ да теткиных полтораста. Тетка-то еще жива и долго проживет, сумасшедшие все долго живут, да ведь всякому горю пособить можно. Подписала же она духовную в пользу племянницы, а накануне я ей собственноручно на голову холодную воду лил — и совершенно, впрочем, напрасно лил, потому что вылечить её нет никакой возможности. Ну, стало быть, у Вереницына дочь, невеста не из последних. Начал он её вывозить, стали женихи появляться, между прочими некто Перекузов, худосочный молодой человек, робкий, но с отличными правилами. Вот-с, понравился наш Перекузов отцу; понравился и дочери… Кажись, за чем бы дело стало? с богом, под венец! И действительно, все шло прекрасно: господин Вереницын, Платон Васильич, уже начинал господина Перекузова по желудку эдак, знаете, хлопать и по плечу трепать, как вдруг откуда ни возьмись заезжий офицер, Ардалион Протобекасов! На бале у предводителя увидал Вереницынову дочь, протанцевал с ней три польки, сказал ей, должно быть, эдак закативши глаза: «О, как я несчастлив!»- барышня моя так разом и свихнулась. Слезы пошли, вздохи, охи… На Перекузова не глядят, с Перекузовым не говорят, от одного слова «свадьба» корчи делаются… Фу ты, господи боже мой, что за притча! Ну, думает Вереницын, коли Протобекасова, так Протобекасова. Благо же он человек тоже с состояньем. Приглашают Протобекасова, дескать, сделайте честь… Протобекасов делает честь; Протобекасов приезжает, волочится, влюбляется, наконец, предлагает руку и сердце. Что ж вы думаете? Девица Вереницына тотчас с радостью соглашается? Как бы не так! Сохрани бог! Опять слезы, вздохи, припадки. Отец приходит в тупик. Что же наконец? Чего надобно? А она что, вы думаете, ему отвечает? Я, дескать, батюшка, не знаю, кого люблю, того или этого. «Как?» — ей-богу, не знаю, и уж лучше ни за кого не выйду, а люблю! С Вереницыным, разумеется, тотчас холера, женихи тоже не знают, что ж такое наконец? а она все на своем. Вот-с, извольте рассудить, какие чудеса у нас происходят!

Я в этом ничего удивительного не нахожу… Как будто нельзя двух людей разом любить?

А! вы думаете…

(медленно). Я думаю… а впрочем, не знаю… может быть, это доказывает только то, что ни того, ни другого не любишь.

(нюхая табак и посматривая то на Наталью Петровну, то на Ракитина). Вот как-с, вот как-с…

(с живостью Шпигельскому). Ваш рассказ очень хорош, но вы все-таки меня не рассмешили

Да, барыня вы моя, кто вас рассмешит теперь, помилуйте? Вам теперь не того нужно.

Чего же мне нужно?

(с притворно-смиренным видом).. А господь ведает!

Ах, какой вы скучный, не лучше Ракитина.

Много чести, помилуйте…
Наталья Петровна. делает нетерпеливое движение

(поднимаясь с места). Ну, наконец. (Вздыхает.) Ноги себе отсидела совсем.

О-ох.

(встает и идет к ним). Охота же вам так долго сидеть..

(Шаафу). За тобою семь гривен, батюшка.
Шааф сухо кланяется.
Не все -тебе нас наказывать. (Наталье Петровне.) Ты сегодня как будто бледна, Наташа. Здорова ты?.. Шпигельский, здорова она?

(нюхая с важностью). Карашо. А фи как?

Покорно благодарю, помаленьку. (Ракитину вполголоса.) Так вы точно не знаете, что с Натальей Петровной сегодня?

Право, не знаю.

Ну, коли вы не знаете… (Оборачивается и идет навстречу Наталье Петровне, которая возвращается от двери.) А у меня есть до вас дельце, Наталья Петровна.

(идя к окну). Неужели? какое?

Мне нужно с вами поговорить наедине…

Вот как… вы меня пугаете.
Ракитин. между тем взял Шаафа под руку, ходит с ним взад и вперед и шепчет ему что-то по-немецки Шааф смеется и говорит вполголоса: «Ja, ja, ja, jawohl, jawohl, sehr gut».

(понизив голос). Это дело, собственно, не до вас одних касается…

(глядя в сад). Что вы хотите сказать?

Мои намерения?

То есть… говоря без обиняков, мой знакомый…

Уж не сватается ли за неё?

Точно так-с.

Вы шутите?

Никак нет-с.

(смеясь). Да помилуйте, она еще ребенок; какое странное поручение!

Чем же странное, Наталья Петровна? мой знакомый…

Вы большой делец, Шпигельский. А кто такой ваш знакомый?

(улыбаясь). Позвольте, позвольте. Вы мне еще ничего не сказали положительного насчет…

Полноте, доктор. Вера еще дитя. Вы сами это знаете, господин дипломат. (Оборачиваясь.) Да вот, кстати, и она.
Из залы вбегают Вера и Коля.

(бежит к Ракитину). Ракитин, вели нам клею дать, клею…

(к Вере). Откуда вы? (Гладит её по щеке.) Как ты раскраснелась…

Из саду…
Шпигельский ей кланяется.
Здравствуйте, Игнатий Ильич.

(Коле). На что тебе клею?

Нужно, нужно… Алексей Николаич нам змея делает… Прикажи…

(хочет позвонить). Постой, сейчас…

Erlauben Sie… Каспадин Колия сифодне сфой лекцион не брочидал… (Берет Колю за руку.) Kommen Sie.

(печально). Morgen, Herr Schaaf, morgen…

(резко). Morgen, morgen, nur nicht heute, sagen alle faule Leute… Kommen Sie…
Коля. упирается.

(Вере). С кем это ты так долго гуляла? Я тебя не видала с утра.

С Алексеем Николаичем… с Колей…

А! (Оборачиваясь.) Коля, что это значит?

(понизив голос). Господин Шааф… Мамаша…

(Наталье Петровне). Они там змея делают, а здесь вот ему урок хотят задать.

(с чувством достоинства). Gnadige Frau…

(строго Коле). Извольте слушаться, довольно вы сегодня бегали… Ступайте с господином Шааф.

(уводя Колю в залу). Es ist unerhort!

(уходя, шепотом Ракитину). А ты все-таки клей прикажи…
Ракитин кивает

(дергая Колю). Kommen Sie, mein Herr…

(Вере). Сядь… ты, должно быть, устала… (Садится сама.)

(садясь). Никак нет-с.

(с улыбкой Шпигельскому)., Шпигельский, посмотрите на неё, ведь она устала?

Да ведь это Вере Александровне здорово.

Я не говорю… (Вере.) Ну, что вы в саду делали?

Играли-с; бегали-с. Сперва мы смотрели, как плотину копают, а потом Алексей Николаич за белкой на дерево полез, высоко-высоко, и начал верхушку качать… Нам всем даже страшно стало… Белка наконец упала, и Трезор чуть-чуть её не поймал… Однако она ушла.

(с улыбкой взглянув на Шпингельского). А потом?

А потом Алексей Николаич Коле лук сделал… да так скоро… а потом он к нашей корове на лугу подкрался и вдруг ей на спину вскочил… корова испугалась и побежала, забрыкала… а он смеется (смеется сама), а потом Алексей Николаич хотел нам змея сделать, вот мы и пришли сюда.

(треплет её по щеке). Дитя, дитя, совершенное ты дитя… а? как вы думаете, Шпигельский?

(медленно и глядя на Наталью Петровну). Я с вами согласен.

То-то же.

Да ведь это ничему не мешает… Напротив…

Вы думаете? (Вере.) Ну, и очень вы веселились?

Да-с… Алексей Николаич такой забавный.

Вот как. (Помолчав немного.) Верочка, а сколько тебе лет?
Вера с некоторым изумлением глядит на неё.
Дитя… дитя…

(хлопотливо). Ах, я и забыл… у вас кучер болен… а я его еще не видал…

Что у него?

Горячка; впрочем, опасности нет никакой.

(ему вслед). Вы у нас обедаете, доктор?

Если позволите. (Уходит в залу.)

Mon enfant, vous feriez bien de mettre une autre robe pour le diner…

Подойди ко мне… (Целует её в лоб.) Дитя, дитя! Вера целует у ней руку и идет в кабинет.

(тихонько Вере, мигая глазом). А я Алексею Николаичу послал все, что нужно.

(вполголоса). Благодарствуйте, Михаиле Александры ч. (Уходит.)

(подходит к Наталье Петровне. Она ему протягивает руку. Он тотчас её пожимает). Наконец мы одни… Наталья Петровна, скажите мне, что с вами?

Ничего, Michel, ничего. И Если что было, теперь все прошло. Сядьте.

С кем этого не случается? Ходят же по небу тучки Что вы на меня так глядите?

Я гляжу на вас… Я счастлив.

(улыбается ему в ответ). Откройте окно, Michel. Как хорошо в саду!

Здравствуй, ветер. (Смеется.) Он словно ждал случая ворваться…(Оглядываясь.) Как он завладел всей комнатой… Теперь его не выгонишь…

Вы сами теперь мягки и тихи, как вечер после грозы.

(задумчиво повторяя последние слова). После грозы… Да разве была гроза?

(качая головой). Собиралась.

В самом деле? (Глядя на него, после небольшого молчания.) А знаете ли что, Мишель, я не могу вообразить себе человека добрее вас. Право.
Ракитин хочет её остановить.
Нет, не мешайте мне высказаться. Вы снисходительны, ласковы, постоянны. Вы не изменяетесь. Я вам многим обязана.

Наталья Петровна, зачем вы мне это говорите именно теперь?

Не знаю; мне весело, я отдыхаю; не запрещайте мне болтать…

(жмет ей руку). Вы добры, как ангел.

(смеясь). Сегодня поутру вы бы этого не сказали…Но послушайте, Michel, вы меня знаете, вы должны меня извинить. Наши отношения так чисты, так искренни…и все-таки не совсем естественны. Мы с вами имеем право не только Аркадию, но всем прямо в глаза глядеть… Да; но… (Задумывается.) Вот оттого-то мне иногда и тяжело бывает, и неловко, я злюсь, я готова, как дитя, выместить свою досаду на другом, особенно на вас… Вас это предпочтение не сердит?

(с живостью). Напротив…

Да, иногда весело помучить, кого любишь… кого любишь… Ведь я, как Татьяна, тоже могу сказать: «К чему лукавить?»

Наталья Петровна, вы…

(перебивая его). Да… я вас люблю; но знаете ли что, Ракитин? Знаете ли, что мне иногда странным кажется: я вас люблю… и это чувство так ясно, так мирно. Оно меня не волнует… я им согрета, но… (С живостью.) Вы никогда не заставили меня плакать… а я бы, кажется, должна была… (Перерываясь.) Что это значит?

(несколько печально). Такой вопрос н>е требует ответа.

(задумчиво). А ведь мы давно с вами знакомы.

Четыре года. Да, мы старые друзья.

Друзья… Нет, вы мне более, чем друг…

Наталья Петровна, не касайтесь до этого вопроса… Я боюсь за мое счастье, как бы оно не исчезло у вас под руками.

Нет… нет… нет. Все дело в том, что вы слишком добры… Вы мне слишком потакаете… Вы меня избаловали…Вы слишком добры, слышите?

(с улыбкою). Слушаю-с.

(глядя на него). Я не знаю, как вы… Я не желаю другого счастья… Многие могут мне позавидовать. (Протягивав! ему обе руки.) Не правда ли?

Я в вашей власти… делайте из меня, что хотите…
В зале раздается голос Ислаева «Так вы послали за ним?»

(быстро приподнимаясь). Он! Я не могу теперь его видеть… Прощайте! (Уходит в кабинет.)

(глядя ей вслед). Что это такое? Начало конца или просто конец? (Помолчав немного.) Или начало?

Здравствуй, Michel.

Мы уже виделись сегодня.

А! Извини… Я совершенно захлопотался. (Ходит по комнате.) Странное дело! Русский мужик очень смышлен, очень понятлив, я уважаю русского мужика… а между тем иногда говоришь ему, говоришь, толкуешь, толкуешь… Ясно, кажется, а пользы никакой. У русского мужика нет этого… этого…

Да ты все еще над плотиной хлопочешь?

Этого… так сказать… этой любви к работе нету… именно любви нет. Он тебе мненья твоего хорошо высказать не даст. «Слушаю, батюшка…» А какое: слушаю- просто ничего не понял. Посмотри-ка на немца — то ли дело! Терпенья у русского нет. Со всем тем, я его уважаю… А где Наташа? Не знаешь?

Она сейчас здесь была.

Да который час? Пора бы обедать. С утра на ногах — дела пропасть… А еще сегодня на постройке не был. Время так вот и уходит. Беда! — просто никуда не поспеваешь!
Ракитин улыбается.
Ты, я вижу, смеешься надо мной… Да что ж, брат, делать? Кому что. Я человек положительный, рожден быть хозяином- и больше ничем. Было время — я о другом мечтал; да осекся, брат! Пальцы себе обжег — во как! Что это Беляев не идет?

Кто такое Беляев?

А новый наш учитель, русский. Дичок еще порядочный; ну, да привыкнет. Малый неглупый, Я его попросил сегодня посмотреть, что постройка…

А, да вот и он! Ну, что? Как там? Ничего не делают небось? А?

Нет-с; работают.

Второй сруб кончили?

Начали третий.

А насчет венцов — вы сказали?

Сказал.

Ну — а они что?

Они говорят, что иначе они и не делали никогда.

Гм. Ермил-плотник там?

Там.

А!.. Ну, благодарствуйте!

А! Наташа! здравствуй!

Что ты это сегодня со всеми двадцать раз здороваешься?

Говорят тебе, захлопотался. Ах, кстати! Я тебе не показывал новую мою веялку? Пойдем, пожалуйста; это любопытно. Вообрази — ураган из неё, просто ураган. До обеда еще успеем… Хочешь?

Изволь.

А ты, Наташа, не идешь с нами?

Будто я понимаю что в ваших веялках! Ступайте вы одни — да смотрите не замешкайтесь.

(уходя с Ракитиным). Мы сейчас…
Беляев собирается за ними идти.

Нет-с, я целое утро был на воздухе!

А! ну в таком случае сядьте… Сядьте здесь. (Указывая на стул.) Мы с вами еще не поговорили как следует, Алексей Николаич. Мы еще не познакомились.

А я желаю с вами познакомиться.

Я-с… мне очень лестно.

(с улыбкой). Вы меня теперь боитесь, я это вижу…но погодите, вы меня узнаете, вы перестанете меня бояться. Скажите… Скажите, сколько вам лет?

Двадцать один год-с.

Ваши родители живы?

Мать моя умерла. Отец жив.

И давно ваша матушка скончалась?

Давно-с.

Но вы её помните?

Как же… помню-с.

А батюшка ваш в Москве живет?

Никак нет-с, в деревне.

А! что, у вас есть братья… сестры?

Одна сестра.

Вы её очень любите?

Люблю-с. Она гораздо моложе меня.

А как её зовут?

Натальей.

(с живостью). Натальей? Это странно. И меня также Натальей зовут… (Останавливается.) И вы очень её любите?

Да-с.

Скажите, как вы находите моего Колю?

Он очень милый мальчик.

Не правда ли? И такой любящий! Он уже успел привязаться к вам.

Я готов стараться… Я рад…

Вот, видите ли, Алексей Николаич, конечно, я бы желала сделать из него дельного человека. Я не знаю, удастся ли это мне, но во всяком случае я хочу, чтобы он всегда с удовольствием вспоминал о времени своего детства. Пусть он растет себе на воле — это главное. Я сама была иначе воспитана, Алексей Николаич; мой отец был человек не злой, но раздражительный и строгий… все в доме, начиная с маменьки, его боялись. Мы с братом, бывало, всякий раз украдкой крестились, когда нас звали к нему. Иногда мой отец принимался меня ласкать, но даже в его объятиях я, помнится, вся замирала. Брат мой вырос, и вы, может быть, слыхали об его разрыве с отцом… Я никогда не забуду этого страшного дня… Я до самой кончины батюшки осталась покорною дочерью… он называл меня своим утешеньем, своей Антигоной… (он ослеп в последние годы своей жизни); но самые его нежные ласки не могли изгладить во мне первые впечатления моей молодости…. Я боялась его, слепого старика, и никогда в его присутствии не чувствовала себя свободной… Следы этой робости, этого долгого принужденья, может быть, до сих пор не исчезли совершенно… я знаю, я с первого взгляда кажусь… как это сказать?.. холодной, что ли… Но я замечаю, что я рассказываю вам о самой себе, вместо того чтобы говорить вам о Коле. Я только хотела сказать, что я по собственному опыту знаю, как хорошо ребенку расти на воле… Вот вас, я думаю, в детстве не стесняли, не правда ли?

Как вам сказать-с… Меня, конечно, никто не стеснял… мной никто не занимался.

(робко). А ваш батюшка разве…

Ему было не до того-с. Он все больше по соседям ездил… по делам-с… Или хотя и не по делам, а… Он через них, можно сказать, хлеб свой добывал. Через свои услуги.

А! И так-таки никто не занимался вашим воспитанием?

По правде сказать, никто. Впрочем, оно, должно быть, заметно. Я слишком хорошо чувствую свои недостатки.

Может быть… но зато… (Останавливается и продолжает с некоторым смущением.) Ах, кстати, Алексей Николаич это вы вчера в саду пели?

Когда-с?

Вечером, возле пруда, вы?

Я-с. (Поспешно.) Я не думал… пруд отсюда так далеко… Я не думал, чтобы здесь можно было слышать..

Да вы как будто извиняетесь? У вас очень приятный, звонкий голос, и вы так хорошо поете. Вы учились музыке?

Никак нет-с. Я понаслышке пою-с… одни простые песни.

(громко и развязно). Вообразите себе, Наталья Петровна, какие дела у вас происходят. Вхожу я в людскою, спрашиваю больного кучера, глядь! а мой больной сидит за столом и в обе щеки уписывает блин с луком. Вот после этого и занимайся медициной, надейся на болезнь да на безобидные доходы!

(принужденно улыбаясь). А! в самом деле…
Беляев хочет уйти.
Алексей Николаич, я забыла вам сказать…

(вбегая из залы). Алексей Николаич! Алексей Николаич! (Она вдруг останавливается при виде Натальи Петровны.)

(с некоторым удивлением). Что такое? Что тебе надобно?

(краснея и потупя глаза, указывает на Беляева). Их зовут.

Кто?

Коля… то есть Коля меня просил насчет змея…

А! (Вполголоса Вере.) On n’ent-re pas comme cela dans une chambre… Cela ne convient pas.

А вот, позвольте. (Вынимает часы из кармана.) Теперь-с… теперь-с, доложу вам — пятого двадцать минут.

Вот видите. Пора.

(смеясь, вполголоса). Неужели?

(кивая головой, тоже вполголоса). Да, да, так и упала.

(с притворным равнодушием оборачиваясь к Вере). Что такое? кто упал?

(с смущением). Нет-с… там качели Алексей Николаич устроил, так нянюшка вот вздумала…

(не дожидаясь конца ответа, к Шпигельскому). Ах, кстати, Шпигельский, подите-ка сюда… (Отводит его в сторону и обращается опять к Вере.) Она не ушиблась?

О нет-с!

Да… а все-таки, Алексей Николаич, это вы напрасно…

(входит из залы и докладывает). Кушанье готово-с.

А! Да где ж Аркадий Сергеич? Вот они опять опоздают с Михаилом Александровичем.

Они уж в столовой-с.

А маменька?

В столовой и оне-с.

А! ну, так пойдемте. (Указывая на Беляева.) Вера, allez en avant avec monsieur.

(Наталье Петровне). Вы мне что-то хотели сказать?

Ах да! Точно… Вот видите ли… Мы еще с вами поговорим о… о вашем предложенье.

Насчет… Веры Александровны?

Да. Я подумаю… я подумаю.

Так как же, Катерина Васильевна? Извольте наконец объясниться, убедительно вас прошу.

Матвей Егорыч, я, право…

Вам, Катерина Васильевна, слишком хорошо известно, как то есть я к вам расположен. Конечно, я старше вас летами; об этом точно спорить нельзя; но все-таки я еще постою за себя, я еще в самом прыску-с. Нрава я тоже, как вы изволите знать, кроткого; кажется, чего еще?

Матвей Егорыч, поверьте, я очень чувствую, очень благодарна, Матвей Егорыч… Да вот… Подождать, я думаю, надо.

Да чего ждать, помилуйте, Катерина Васильевна? Прежде, позвольте вам заметить, вы этого не говорили-с. А что касается до уваженья, кажется, я могу за себя то есть поручиться. Такое уважение получать будете, Катерина Васильевна, какого лучше и требовать нельзя. Притом я человек непиющий, ну, и от господ тоже худого слова не слыхал.

Право, Матвей Егорыч, я не знаю, что мне вам сказать…

Эх, Катерина Васильевна, это вы недавно что-то начали того-с…

(слегка покраснев). Как недавно? Отчего недавно?

Да уж я не знаю-с… а только прежде вы… вы со мной прежде иначе изволили поступать.

(глянув в кулисы, торопливо). Берегитесь… Немец идет.

(с досадой) А ну его, долгоносого журавля!.. А я с вами еще поговорю-с. (Уходит направо.)

(вслед Каге). Кута? Кута, Катерин?

(останавливаясь). Нам малины велено набрать, Адам Иваныч.

Да, люблю.

Хе, хе!.. И я…и я тоже. Я фзе люблю, что фи любит. (Видя, что она хочет уйти.) О Катерин, ботождит немношко.

Да некогда-с. Ключница браниться будет.

Э! ничефо. Фот и я иту… (Указывая на уду.) Как это скасать, рибить, фи понимайт, рибить, то ись риб брать. Фи любит? риб?

Да-с.

Э, хе, хе, и я, и я. А знаете ли, чево я вам зкажу, Катерин… По-немецки есть безенка (поет): «Cathrinchen, Cathrinchen, wie Heb ich dich so sehr!», то исть по-русски: «О Катринушка, Катринушка, фи карош, я тиебия люблю». (Хочет обнять её одной рукой.)

Полноте, полноте, как вам не стыдно… Господа вон идут. (Спасается в малинник.)

(принимая суровый вид, вполголоса). Das ist dumm…

(Шаафу). А! Адам Иваныч! вы идете рыбу удить?

Дочно дак-с.

А где Коля?

З Лисафет Богдановне… урок на фортепиано…

А! (Оглядываясь.) Вы здесь одни?

Атин-с.

Вы не видали Алексея Николаича?

Никак нет.

(помолчав). Мы с вами пойдем, Адам Иваныч, хотите? посмотрим, как-то вы рыбу ловите?

Я одшень рад.

(вполголоса Наталье Петровне). Что за охота?

(Ракитину). Пойдемте, пойдемте, beau tehebreux…

(осторожно выставляя голову из малинника). Ушли… (Выходит, немного останавливается и задумывается.) Вишь, немец!.. (Вздыхает и опять принимается рвать малину, напевая вполголоса.)
Не огонь горит, не смола кипит, А кипит-горит ретиво сердце…
А Матвей Егорыч-то прав! (Продолжая напевать.)
А кипит-горит ретиво сердце Не по батюшке, не по матушке…
Крупная какая малина… (Продолжая напевать.)
Не по батюшке, не по матушке… Экая жара! Даже душно. (Продолжая напевать.)
Не по батюшке, не по матушке… А кипит-горит по…

(проходя мимо малинника, Кате). Что ж ты перестала, Катя? (Поет.)
А кипит-горит по красной девице…

Вот так. Смотрите же, держите прямо. (Начинает привязывать хвост.) Что же вы?

Да эдак я вас не вижу.

Да на что ж вам меня видеть?

То есть я хочу видеть, как вы привязываете хвост.

А! ну, постойте. (Устраивает так змей, что ей можно его видеть.) Катя, что ж ты не поешь? Пой.
Спустя немного Катя начинает напевать вполголоса.

Скажите, Алексей Николаич, вы в Москве тоже иногда пускали змея?

Не до змеев в Москве! Подержите-ка веревку… вот так. Вы думаете, нам в Москве другого нечего делать?

Что ж вы делаете в Москве?

Как что? мы учимся, профессоров слушаем.

Чему же вас учат?

Всему.

Вы, должно быть, очень хорошо учитесь. Лучше всех других.

Нет, не очень хорошо. Какое лучше всех! Я ленив.

Зачем же вы ленитесь?

А бог знает! Таким уж, видно, родился.

(помолчав). Что, у вас есть друзья в Москве?

Как же. Эх, эта веревка не довольно крепка.

И вы их любите?

Еще бы!.. Вы разве не любите ваших друзей?

Друзей… У меня нет друзей.

То есть я хотел сказать, ваших приятельниц.

(медленно). Да.

Ведь у вас есть приятельницы?..

Да… только я не знаю, отчего… я с некоторых пор что-то мало об них думаю… даже Лизе Мошниной не отвечала, а уж она как меня просила в своем письме.

Как же это вы говорите, у вас нет друзей… а я-то что?

(с улыбкой). Ну, вы… Вы другое дело. (Помолчав.) Алексей Николаич!

Что?

Вы пишете стихи?

Нет. А что?

Так. (Помолчав.) У нас в пансионе одна барышня писала стихи.

(затягивая зубами узел). Вот как! и хорошие?

Я не знаю. Она нам их читала, а мы плакали.

Отчего же вы плакали?

От жалости. Так её было жаль нам!

Вы воспитывались в Москве?

В Москве, у госпожи Болюс. Наталья Петровна меня оттуда в прошлом году взяла.

Вы любите Наталью Петровну?

Люблю; она такая добрая. Я её очень люблю.

(с усмешкой). И, чай, боитесь её?

(тоже с усмешкой). Немножко.

(помолчав). А кто вас в пансион поместил?

Натальи Петровны матушка покойница. Я у неё в доме выросла. Я сирота.

(опустив руки). Вы сирота? И ни отца, ни матери вы не помните?

Нет.

И у меня мать умерла. Мы оба с вами сироты. Что ж делать! Унывать нам все-таки не следует.

Говорят, сироты меж собою скоро дружатся.

(глядя ей в глаза). В самом деле? А вы как думаете?

(тоже глядя ему в глаза, с улыбкой). Я думаю, что скоро.

(смеется и снова принимается за змей). Хотел бы я знать, сколько уж я времени в здешних местах?

Сегодня двадцать восьмой день.

(подходя к ним с корзинкой). Хотите еще малины?

Нет, спасибо, Катя.
Катя молча отходит.

Коля с Лизаветой Богдановной.

И охота же в такую погоду ребенка в комнате держать!

Лизавета Богдановна нам бы только мешала…

Да я не об ней говорю…

(поспешно). Коля без неё не мог бы с нами пойти… Впрочем, она вчера об вас с большой похвалой отзывалась.

В самом деле?

Вам она не нравится?

Ну её! Пусть себе табак нюхает на здоровье!.. Зачем вы вздыхаете?

(помолчав). Так. Как небо ясно!

Так вы от этого вздыхаете?

Вам, может быть, скучно?

Мне скучно? Нет! Я иногда сама не знаю, о чем я вздыхаю… Мне вовсе не скучно. Напротив… (Помолчав.) Я не знаю… я, должно быть, не совсем здорова. Вчера я шла наверх за книжкой — и вдруг на лестнице, вообразите, вдруг села на ступеньку и заплакала… Бог знает отчего, и потом долго все слезы навертывались… Что такое это значит? А между тем мне хорошо…

Это от роста. Вы растете. Это бывает. То-то у вас вчера вечером глаза как будто распухли.

А вы заметили?

Как же.

Вы все замечаете.

Ну, нет… не все.

(задумчиво). Алексей Николаич…

Что?

(помолчав). Что бишь я хотела спросить у вас? Я забыла, право, что я хотела спросить.

Вы так рассеянны?

Нет… но… ах да! Вот что я хотела спросить. Вы мне, кажется, сказывали — у вас есть сестра?

Есть.

Скажите — похожа я на неё?

О нет. Вы гораздо лучше её.

Как это можно! Ваша сестра… я бы желала быть на её месте.

Как? вы желали бы быть теперь в нашем домишке?

Я не то хотела сказать… У вас разве домик маленький?

Очень маленький… Не то что здесь.

Да и на что так много комнат?

Как на что? вот вы со временем узнаете, на что нужны комнаты.

Со временем… Когда?

Когда вы сами станете хозяйкой…

(задумчиво). Вы думаете?

Вот вы увидите. (Помолчав.) Так что ж, сходить за Колей, Вера Александровна… а?

Отчего вы меня не зовете Верочкой?

А вы меня разве можете называть Алексеем?..

Отчего же… (Вдруг вздрагивая.) Ах!

Что такое?

(вполголоса). Наталья Петровна сюда идет.

(тоже вполголоса). Где?

(указывая головой). Вон — по дорожке, с Михаилом Александрычем.

(вставая). Пойдемте к Коле… Он, должно быть, уж кончил свой урок.

Пойдемте… а то- я боюсь, она меня бранить будет…

(останавливаясь). Это, кажется, господин Беляев уходит с Верочкой?

Да, это они…

Они как будто от нас убегают.

Может быть.

(помолчав). Однако я не думаю, чтобы Верочке следовало… эдак, наедине с молодым человеком, в саду… Конечно, она дитя; но все-таки это неприлично… Я ей скажу.

Сколько ей лет?

Семнадцать! Ей уже семнадцать лет… А сегодня жарко. Я устала. Сядемте.

А я так вообразил, что вы сегодня не в духе смеяться.

Почему вы это думали?

Так!

Потому что мне сегодня все чувствительное не нравится? О да! предупреждаю вас, сегодня решительно ничего не в состоянии меня тронуть. Но это не мешает мне смеяться, напротив. Притом мне нужно было с Шпигельским переговорить.

Можно узнать — о чем?

Нет, нельзя. Вы и без того все знаете, что я думаю, что я делаю… Это скучно.

Извините меня… Я не предполагал…

Мне хочется хоть что-нибудь скрыть от вас.

Помилуйте! из ваших слов можно заключить, что мне все известно…

(перебивая его). А будто нет?

Вам угодно смеяться надо мной.

Так вам точно не все известно, что во мне происходит? В таком случае я вас не поздравляю. Как? человек наблюдает за мной с утра до вечера…

Что это, упрек?

Упрек? (Помолчав.) Нет, я теперь точно вижу: вы не проницательны.

Может быть… но так как я наблюдаю за вами с утра до вечера, то позвольте мне сообщить вам одно замечание…

На мой счет? Сделайте одолжение.

Вы на меня не рассердитесь?

Ах нет! Я бы хотела, да нет.

Вы с некоторых пор, Наталья Петровна, находитесь в каком-то постоянно раздраженном состоянии, и это раздраженье в вас невольное, внутреннее: вы словно боретесь сами с собою, словно недоумеваете. Перед моей поездкой к Криницыным я этого не замечал; это в вас недавно.
Наталья Петровна чертит зонтиком перед собой.
Вы иногда так глубоко вздыхаете… вот как усталый, очень усталый человек вздыхает, которому никак не удается отдохнуть.

Что ж вы из этого заключаете, господин наблюдатель?

Я ничего… Но меня это беспокоит.

Покорно благодарю за участие.

И притом…

(с некоторым нетерпением). Пожалуйста, переменимте разговор.

Вы никуда не намерены выехать сегодня? Наталья Петровна. Нет. Ракитин. Отчего же? Погода хорошая. Наталья Петровна. Лень.

Да.

Что за вопрос? Не далее как третьего дня мы с ним у вас играли в преферанс.

Что он за человек, желаю я знать.

Большинцов?

Да, да, Большинцов.

Вот уж этого я, признаться, никак не ожидал!

(с нетерпением). Чего вы не ожидали?

Чтобы вы когда-нибудь стали спрашивать о Большинцове! Глупый, толстый, тяжелый человек — а впрочем, дурного ничего об нем сказать нельзя.

Он совсем не так глуп и не так тяжел, как вы думаете.

Может быть. Я, признаюсь, не слишком внимательно изучал этого господина.

(иронически). Вы за ним не наблюдали?

(принужденно улыбается). И с чего вам вздумалось…

Так!
Опять молчание.

Посмотрите, Наталья Петровна, как хорош этот темно-зеленый дуб на темно-синем небе. Он весь затоплен лучами солнца, и что за могучие краски… Сколько в нем несокрушимой жизни и силы, особенно когда вы его сравните с той молоденькой березой… Она словно вся готова исчезнуть в сиянии, её мелкие листочки блестят каким-то жидким блеском, как будто тают, а между тем и она хороша…

Знаете ли что, Ракитин? Я уже давно это заметила… Вы очень тонко чувствуете так называемые красоты природы и очень изящно, очень умно говорите об них… так изящно, так умно, что, я воображаю, природа должна быть вам несказанно благодарна за ваши изысканно счастливые выражения; вы волочитесь за ней, как раздушенный маркиз на красных каблучках за хорошенькой крестьянкой… Только вот в чем беда: мне иногда кажется, что она никак бы не могла понять, оценить ваших тонких замечаний, точно так же, как крестьянка не поняла бы придворных учтивостей маркиза; природа гораздо проще, даже грубее, чем вы предполагаете, потому что она, слава богу, здорова… Березы не тают и не падают в обморок, как нервические дамы.

Quelle tirade! Природа здорова… то есть, другими словами, я болезненное существо.

Не вы одни болезненное существо, оба мы с вами не слишком здоровы.

О, мне известен также этот способ говорить другому самым безобидным образом самые неприятные вещи… Вместо того чтобы сказать ему, например, прямо в лицо: ты, братец, глуп, стоит только заметить ему с добродушной улыбкой: мы ведь, дескать, оба с вами глупы.

Вы обижаетесь? Полноте, что за вздор! Я только хотела сказать, что мы оба с вами… слово болезненный — вам не нравится… что мы оба стары, очень стары.

Почему же стары? Я про себя этого не думаю.

Ну, однако, послушайте; вот мы с вами теперь сидим здесь… может быть, на этой же самой скамейке, за четверть часа до нас, сидели… два точно молодые существа.

Беляев и Верочка? Конечно, они моложе нас… между нами несколько лет разницы, вот и все… Но мы от этого еще не старики.

Между нами разница не в одних летах…

А! я понимаю… Вы завидуете их… naivete, их свежести, невинности… словом, их глупости…

Вы думаете? А! вы думаете, что они глупы? у вас, я вижу, все глупы сегодня. Нет, вы меня не понимаете. Да и притом… глупы! Что за беда! Что хорошего в уме, когда он не забавляет?.. Ничего нет утомительнее невеселого ума.

Гм. Отчего вы не хотите говорить прямо, без обиняков? я вас не забавляю — вот что вы хотите сказать… К чему вы ум вообще за меня грешного заставляете страдать?

Это вы все не то…

Что это, ты малины набрала, Катя?

Точно так-с. Наталья Петровна. Покажи-ка..

Славная малина! Какая алая… а твои щеки еще алей.

Катя улыбается и потупляет глаза.
Ну, ступай.

Вот еще молодое существо в вашем вкусе. Наталья Петровна. Конечно. (Встает.) '. Ракитин. Куда вы?

Во-первых, я хочу посмотреть, что делает Верочка… Пора ей домой… а во-вторых, признаюсь, наш разговор что-то мне не нравится. Лучше на некоторое время прекратить наши рассуждения о природе и молодости. Ракитин. Вам, может быть, угодно гулять одной? Наталья Петровна. По правде сказать, да. Мы увидимся скоро… Впрочем, мы расстаемся друзьями? (Протягивает ему руку.)

А, Алексей Николаич! И вы вышли погулять на свежий воздух?

Да-с.

То есть, признаться, воздух сегодня не совсем свеж; жара страшная, но здесь, под этими липами, в тени, довольно сносно. (Помолчав.) Видели вы Наталью Петровну?

Я сейчас их встретил… Оне с Верой Александровной в дом пошли.

Да уж это не вас ли я с Верой Александровной здесь видел, с полчаса тому назад?

Да-с… Я с ней гулял.

А! (Берет его под руку.) Ну, как вам нравится жизнь в деревне?

Я люблю деревню. Одна беда: здесь охота плохая.

А вы охотник?

Да-с… А вы?

Я? нет; я, признаться, плохой стрелок. Я слишком ленив.

Да и я ленив… только не ходить.

А! Что ж вы — читать ленивы?

Нет, я люблю читать. Мне лень долго работать; особенно одним и тем же предметом заниматься мне лень.

(улыбаясь). Ну, а, например, с дамами разговаривать?

Э! да вы надо мной смеетесь… Дам я больше боюсь.

(с некоторым смущением). С чего вы вздумали… с какой стати стану я над вами смеяться?

Да так… что за беда! (Помолчав.) Скажите, где здесь можно достать пороху?

Да в городе, я думаю; он там продается под именем мака. Вам нужно хорошего?

Нет; хоть винтовочного. Мне не стрелять, мне фейерверки делать.

А! вы умеете…

Умею. Я уже выбрал место: за прудом. Я слышал, через неделю именины Натальи Петровны; так вот бы кстати.

Наталье Петровне будет очень приятно такое внимание с вашей стороны… Вы ей нравитесь, Алексей Николаич, скажу вам.

Мне это очень лестно… Ах, кстати, Михайло Александрыч, вы, кажется, получаете журнал. Можете вы мне дать почитать?

Извольте, с удовольствием… Там есть хорошие стихи..

Я до стихов не охотник.

Почему же?

Да так. Смешные стихи мне кажутся натянутыми, да притом их немного; а чувствительные стихи… я не знаю… Не верится им что-то.

Вы предпочитаете повести?

Да-с, хорошие повести я люблю… но критические статьи — вот те меня забирают,

-А что?

Теплый человек их пишет…

А сами вы — не занимаетесь литературой?

О нет-с! Что за охота писать, коли таланту бог не дал. Только людей смешить. Да и притом вот что удивительно, вот что объясните мне, сделайте одолженье: иной и умный, кажется, человек, а как возьмется за перо — хоть святых вон неси. Нет, куда нам писать — дай бог понимать написанное!

Знаете ли что, Алексей Николаич? Не у многих молодых людей столько здравого смысла, сколько у вас.

Покорно вас благодарю за комплимент. (Помолчав.) Я выбрал место для фейерверка за прудом, потому что я умею делать римские свечи, которые горят на воде…

Это, должно быть, очень красиво… Извините меня, Алексей Николаич, но позвольте вас спросить… Вы знаете по-французски?

Нет. Я перевел роман Поль де Кока «Монфермельскую молочницу» — может быть, слыхали — за пятьдесят рублей ассигнациями; но я ни слова не знаю по-французски. Вообразите: «катр-вен-дис» я перевел: четыре двадцать-десять… Нужда, знаете ли, заставила. А жаль. Я бы желал по-французски знать. Да лень проклятая. Жорж Санда я бы желал по-французски прочесть. Да выговор… как с выговором прикажете сладить? ан, он, ен, ен… Беда!

Ну, этому горю еще можно помочь…

Позвольте узнать, который час?

(смотрит на часы). Половина второго.

Что это Лизавета Богдановна так долго Колю держит за фортепианами… Ему, чай, смерть теперь хочется побегать.

(ласково). Да ведь надобно же и учиться, Алексей Николаич…

(со вздохам). Не вам бы это говорить, Михаиле Александрыч — не мне бы слушать… Конечно, не всем же быть такими шалопаями, как я.

Ну, полноте…

Да уж про это я знаю…

А я, так напротив, тоже знаю, и наверное, что именно то, что вы в себе считаете недостатком, эта ваша непринужденность, ваша свобода — это именно и нравится.

Кому, например?

Да хоть бы Наталье Петровне.

Наталье Петровне? С ней-то я и не чувствую себя, как вы говорите, свободным.

А! В самом деле?

Да и наконец помилуйте, Михаиле Александрыч, разве воспитание не первая вещь в человеке? Вам легко говорить… Я, право, не понимаю вас… (Вдруг останавливаясь.) Что это? Как будто коростель в саду крикнул? (Хочет идти.)

Может быть… но куда же вы?

За ружьем…Идет в кулисы налево, навстречу ему выходит Наталья Петровна.

(увидав его, вдруг улыбается). Куда вы, Алексей Николаич?

Я-с…

За ружьем… Он коростеля в саду услыхал…

Нет, не стреляйте, пожалуйста, в саду… Дайте этой бедной птице пожить… Притом вы бабушку испугать можете.

Слушаю-с.

(смеясь). Ах, Алексей Николаич, как вам не стыдно? «Слушаю-с» — что это за слово? Как можно… так говорить? Да постойте; мы вот с Михаилом Александрычем займемся вашим воспитаньем… Да, да… Мы уже с ним не раз говорили о вас… Против вас заговор, я вас предупреждаю. Ведь вы позволите мне заняться вашим воспитанием?

Помилуйте… Я-с…

Во-первых — не будьте застенчивы, это к вам вовсе не пристало. Да, мы займемся вами. (Указывая на Ракитина.) Ведь мы с ним старики- а вы молодой человек… Не правда ли? Посмотрите, как это все хорошо пойдет. Вы будете заниматься Колей — а я… а мы вами.

Я вам буду очень благодарен.

То-то же. О чем вы тут разговаривали с Михайлой Александрычем?

(улыбаясь). Он мне рассказывал, каким образом он перевел французскую книгу -ни слова не знавши по-французски.

А! Ну вот мы вас и по-французски выучим. Да кстати, что вы сделали с вашим змеем?

Я его домой отнес. Мне показалось, что вам… неприятно было…

(с некоторым смущением). Отчего ж вам это показалось? Оттого, что я Верочке… что я Верочку домой взяла? Нет, это… Нет, вы ошиблись. (С живостью.) Впрочем, знаете ли что? Теперь Коля, должно быть, кончил свой урок. Пойдемте возьмемте его, Верочку, змея — хотите? И вместе все отправимся на луг. А?

С удовольствием, Наталья Петровна

И прекрасно. Ну, пойдемте же, пойдемте. (Протягивает ему руку.) Да возьмите же мою руку, какой вы неловкий! Пойдемте… скорей.

(глядя им вслед). Что за живость, что за веселость… Я никогда у ней на лице такого выражения не видал. И какая внезапная перемена! (Помолчав.) Souvent femme varie… Но я… я решительно ей сегодня не по нутру. Это ясно. (Помолчав.) Что ж! Увидим, что далее будет. (Медленно.) Неужели же… (Махает рукой.) Быть не может!.. Но эта улыбка, этот приветный, мягкий, светлый взгляд… Ах, не дай бог мне узнать терзания ревности, особенно бессмысленной ревности! (Вдруг оглядываясь.) Ба, ба, ба… какими судьбами?

Здравствуйте, господа… Я, признаться, Шпигельский, вас сегодня не ожидал… (Жмет им руки.)

Да и я сам того-с… Я сам не воображал… Да вот заехал к нему (указывая на Большинцова), а он уж в коляске сидит, сюда едет. Ну, я тотчас оглобли назад да вместе с ним и вернулся.

Что ж, добро пожаловать.

Я точно собирался…

(заминая его речь). Нам люди сказали, что господа все в саду… По крайней мере, в гостиной никого не было…

Да вы разве не встретили Наталью Петровну?

Когда?

Да вот сейчас.

Нет. Мы не прямо из дому сюда пришли. Афанасию Иванычу хотелось посмотреть, есть ли в рощице грибы?

(с недоумением). Я…

Ну да, мы знаем, что вы до подберезников большой охотник. Так Наталья Петровна домой пошла? Что ж? И мы можем вернуться.

Конечно.

Да, она пошла домой для того, чтобы позвать всех гулять… Они, кажется, собираются пускать змея.

А! И прекрасно. В такую погоду надобно гулять.

Вы можете остаться здесь… Я пойду скажу ей, что вы приехали.

Для чего же вы будете беспокоиться… Помилуйте, Михаиле Александрыч…

Нет… мне и без того нужно…

А! ну в таком случае мы вас не удерживаем… Без церемонии, вы знаете…

До свиданья, господа. (Уходит налево.)

До свидания. (Большинцову.) Ну-с, Афанасий Иваныч…

(перебивая его). Что это вам, Игнатий Ильич, вздумалось насчет грибов… Я удивляюсь; какие грибы?

А небось мне, по-вашему, следовало сказать, что, дескать, заробел мой Афанасий Иваныч, прямо не хотел пойти, попросился сторонкой?

Оно так… да все же грибы… Я не знаю, я, может быть, ошибаюсь…

Наверное ошибаетесь, друг мой. Вы вот лучше о чем подумайте. Вот мы с вами сюда приехали… сделано по-вашему. Смотрите же! не ударьте лицом в грязь.

Да, Игнатий Ильич, ведь вы… Вы мне сказали то есть… Я бы желал положительно узнать, какой ответ…

Почтеннейший мой Афанасий Иваныч! От вашей деревни досюда считается пятнадцать верст с лишком; вы на каждой версте по крайней мере три раза предлагали мне тот же самый вопрос… Неужели же этого вам мало? Ну, слушайте же: только это я вас балую в последний раз. Вот что мне сказала Наталья Петровна: «Я…»

(кивая головой). Да.

(с досадой). Да… Ну, что «да»? Ведь я еще вам ничего не сказал… «Я, говорит, мало знаю господина Большинцова, но он мне кажется хорошим человеком: с другой стороны, я нисколько не намерена принуждать Верочку; и потому пусть он ездит к нам, и, Если он заслужит…»

Заслужит? Она сказала: заслужит?

«Если он заслужит её расположение, мы с Анной Семеновной не будем препятствовать…»

«Не будем препятствовать»? Так-таки и сказала? Не будем препятствовать?

Ну да, да, да. Какой вы странный человек! «Не будем препятствовать их счастью».

Гм.

«Их счастью». Да; но, заметьте, Афанасий Иваныч, в чем теперь задача состоит… Вам теперь нужно убедить самою Веру Александровну в том, что для неё брак с вами точно счастье; вам нужно заслужить её расположение.

(моргая). Да, да, заслужить… точно; я с вами согласен.

Вы непременно хотели, чтобы я вас сегодня же сюда привез… Ну, посмотрим, как вы будете действовать.

Действовать? да, да, нужно действовать, нужно заслужить, точно. Только вот что, Игнатий Ильич… Позвольте мне признаться вам, как лучшему моему другу, в одной моей слабости: я вот, вы изволите говорить, желал, чтобы вы сегодня привезли меня сюда…

Не желали, а требовали, неотступно требовали.

Ну да, положим… я с вами согласен. Да вот, видите ли: дома… я точно… я дома на все, кажется, был готов; а теперь вот робость одолевает.

Да отчего ж вы робеете?

(взглянув на него исподлобья). Рыск-с.

Что-о?

Рыск-с. Большой рыск-с. Я, Игнатий Ильич, должен вам признаться, как…

(прерывая). Как лучшему вашему другу… знаем, знаем… Далее?

Точно так-с, я с вами согласен. Я должен вам признаться, Игнатий Ильич, что я… я вообще с дамами, с женским полом вообще, мало, так сказать, имел сношений; я, Игнатий Ильич, признаюсь вам откровенно, просто не могу придумать, о чем можно с особой женского пола поговорить- и притом наедине… особенно с девицей.

Вы меня удивляете. Я так не знаю, о чем нельзя с особой женского пола говорить, особенно с девицей, и особенно наедине.

Ну, да вы… Помилуйте, где ж мне за вами? Вот по этому-то случаю я бы желал прибегнуть к вам, Игнатий Ильич. Говорят, в этих делах лиха беда начать, так нельзя ли того-с, мне для вступленья в разговор — словечко, что ли, сообщить какое-нибудь приятное, вроде, например, замечанья — а уж там я пойду. Уж там я как-нибудь сам.

Словечка я вам никакого не сообщу, Афанасий Иваныч, потому что вам никакое словечко ни к чему не послужит… а совет я вам дать могу, Если хотите.

Да сделайте же одолженье, батюшка… А что касается до моей благодарности… Вы знаете…

Полноте, полноте; что я, разве торгуюсь с вами?

(понизив голос). Насчет троечки будьте покойны.

Да полноте же наконец! Вот видите ли, Афанасий Иваныч… Вы бесспорно прекрасный человек во всех отношениях…
Большинцов слегка кланяется.
человек с отличными качествами…

О, помилуйте!

Притом у вас, кажется, триста душ?

Триста двадцать-с.

Не заложенных?

За мной копейки долгу не водится.

Ну, вот видите. Я вам сказывал, что вы отличнейший человек и жених хоть куда. Но вот вы сами говорите, что вы с дамами мало имели сношений…

(со вздохом). Точно так-с. Я, можно сказать, Игнатий Ильич, сызмала чуждался женского пола.

(со вздохом). Ну, вот видите. Это в муже не порок, напротив; но все-таки в иных случаях, — например, при первом объяснении в любви, — необходимо хоть что-нибудь уметь сказать… Не правда ли?

Я совершенно с вами согласен.

А то ведь, пожалуй, Вера Александровна может подумать, что вы чувствуете себя нездоровыми- и больше ничего. Притом фигура ваша хотя тоже во всех отношениях благовидная, не представляет ничего такого, что эдак в глаза, знаете ли, бросается, в глаза; а нынче это требуется.

(со вздохом). Нынче это требуется.

Девицам по крайней мере это нравится. Ну, да и лета ваши наконец… словом, нам с вами любезностью брать не приходится. Стало быть, вам нечего думать о приятных словечках. Это опора плохая. Но у вас есть другая опора, гораздо более твердая и надежная, а именно ваши качества, почтеннейший Афанасий Иваныч, и ваши триста двадцать душ. Я на вашем месте просто сказал бы Вере Александровне...

Наедине?

О, непременно наедине! «Вера Александровна!»
По движениям губ Большинцова заметно, что он шепотом повторяет каждое слово за Шпигельским.
«Я вас люблю и прошу вашей руки. Я человек добрый, простой, смирный и не бедный: вы будете со мною совершенно свободны; я буду стараться всячески вам угождать. А вы извольте справиться обо мне, извольте обратить на меня немножко побольше внимания, чем до сих пор, — и дайте мне ответ, какой угодно и когда угодно. Я готов ждать, и даже за удовольствие почту».

(громко произнося последнее слово). Почту. Так, так, так… я с вами согласен. Только вот что, Игнатий Ильич: вы, кажется, изволили употребить слово: смирный… дескать, смирный я человек…

А что ж, разве вы не смирный человек?

Та-ак-с… но все-таки, мне кажется… Будет ли оно прилично, Игнатий Ильич? Не лучше ли сказать, например…

Например?

Например… например… (Помолчав.) Впрочем, можно, пожалуй, сказать и смирный.

Эх, Афанасий Иваныч, послушайтесь вы меня; чем проще вы будете выражаться, чем меньше украшений вы подпустите в вашу речь, тем лучше дело пойдет, поверьте мне. А главное, не настаивайте, не настаивайте, Афанасий Иваныч. Вера Александровна еще очень молода; вы её запугать можете… Дайте ей время хорошо обдумать ваше предложение. Да! еще одно… чуть было не забыл; вы ведь мне позволили вам советы давать… Вам иногда случается, любезный мой Афанасий Иваныч, говорить: крухт и фост… Оно, пожалуй, отчего же… можно… но, знаете ли: слова — фрукт и хвост как-то употребительнее; более, так сказать, в употребление вошли. А то еще, помнится, вы однажды при мне одного хлебосольного помещика назвали бонжибаном; дескать, «какой он бонжибан!» Слово тоже, конечно, хорошее, но, к сожалению, оно ничего не значит. Вы знаете, я сам не слишком горазд насчет французского диалекта, а настолько-то смыслю. Избегайте красноречья, и я вам ручаюсь за успех. (Оглядываясь.) Да вот они, кстати, все идут сюда.
Большинцов хочет удалиться.
Куда же вы? опять за грибами?
Большинцов. улыбается, краснеет и остается. Главное дело не робеть!

(торопливо). А ведь Вере Александровне еще ничего не известно?

Еще бы!

Впрочем, я на вас надеюсь…

Наталья Петровна очень в духе.

(Большинцову и Шпигельскому). А, здравствуйте, господа; здравствуйте, Шпигельский; я вас не ожидала сегодня, но я всегда вам рада. Здравствуйте, Афанасий Иваныч.
Большинцов кланяется с некоторым замешательством.

(Наталье Петровне, указывая на Большинцова). Вот этот барин непременно желал привести меня сюда…

(смеясь). Я ему очень обязана… Но разве вас нужно заставлять к нам ездить?

Помилуйте! но… Я только сегодня поутру… Отсюда… Помилуйте…

А запутался, запутался, господин дипломат!

Мне, Наталья Петровна, очень приятно видеть вас в таком, сколько я могу заметить, веселом расположении духа.

А! вы считаете нужным это заметить… Да разве со мною это так редко случается?

О, помилуйте, нет… но…

Monsieur le diplomate, вы более и более путаетесь.

(который все время нетерпеливо вертелся около Беляева и Веры). Да что ж, maman, когда же мы будем змея пускать?

Когда хочешь… Алексей Николаич, и ты, Верочка, пойдемте на луг… (Обращаясь к остальным.) Вас, господа, я думаю, это не может слишком занять. Лизавета Богдановна, и вы, Ракитин, поручаю вам доброго нашего Афанасья Иваныча.

Да отчего, Наталья Петровна, вы думаете, что это нас не займет?

Вы люди умные… Вам это должно казаться шалостью… Впрочем, как хотите. Мы не мешаем вам идти за нами… (К Беляеву и Верочке.) Пойдемте.

(посмотрев с некоторым удивлением на Ракитина, Большинцову). Добрый наш Афанасий Иваныч, дайте же руку Лизавете Богдановне.

(торопливо). Я с большим удовольствием… (Берет Лизавету Богдановну под руку.)

(Ракитину). А мы пойдем с вами, Если позволите, Михайло Александрыч. (Берет его под руку.) Вишь, как они бегут по аллее. Пойдемте посмотримте, как они будут змей пускать, хотя мы и умные люди… Афанасий Иваныч, не угодно ли вперед идти?

(на ходу Лизавете Богдановне). Сегодня погода очень, можно сказать, приятная-с.

(жеманясь). Ах, очень!

(Ракитину). А мне с вами, Михайло Александрыч, нужно переговорить…
Ракитин. вдруг смеется. О чем вы?

Так… ничего… Мне смешно, что мы в ариергард попали.

Авангарду, вы знаете, очень легко сделаться ариергардом… Все дело в перемене дирекции.

Так как же, Михаиле Александрия, помогите мне, сделайте одолжение.

Да чем могу я вам помочь, Игнатий Ильич?

Как чем? помилуйте. Вы, Михайло Александрыч, войдите в мое положение. Собственно я в этом деле сторона, конечно; я, можно сказать, действовал больше из желания угодить… Уж погубит меня мое доброе сердце!

(смеясь). Ну, до погибели вам еще далеко.

(тоже смеясь). Это еще неизвестно, а только мое положение действительно неловко. Я Большинцова по желанью Натальи Петровны сюда привез, и ответ ему сообщил с её же позволенья, а теперь, с одной стороны, на меня дуются, словно я глупость сделал, а с другой, Большинцов не дает мне покоя. Его избегают, со мной не говорят…

И охота же вам была, Игнатий Ильич, взяться за это дело. Ведь Большинцов, между нами, ведь он просто глуп.

Вот тебе на: между нами! Экую новость вы изволили сказать! Да с каких пор одни умные люди женятся? Уж коли в чем другом, в женитьбе-то не следует дуракам хлеб отбивать. Вы говорите, я за это дело взялся… Вовсе нет. Вот как оно состоялось: приятель просит меня замолвить за него слово… Что ж? мне отказать ему было, что ли? Я человек добрый: отказывать не умею. Я исполняю поручение приятеля; мне отвечают: «Покорнейше благодарим; не извольте то есть более беспокоиться…» Я понимаю и более не беспокою. Потом вдруг сами мне предлагают и поощряют меня, так сказать… Я повинуюсь; на меня негодуют. Чем же я тут виноват?

Да кто вам говорит, что вы виноваты… Я удивляюсь только одному: из чего вы так хлопочете?

Из чего… из чего… Человек мне покоя не дает.

Ну, полноте…

Притом же он мой старинный приятель.

(с недоверчивой улыбкой). Да! ну, это другое дело.

(тоже улыбаясь). Впрочем, я с вами хитрить не хочу… Вас не обманешь. Ну, да… он мне обещал… у меня пристяжная на ноги села, так вот он мне обещал…

Другую пристяжную?

Нет, признаться, целую тройку.

Давно бы вы сказали!

(живо). Но вы, пожалуйста, не подумайте… Я бы ни за что не согласился быть в таком деле посредником, это совершенно противно моей натуре,
Ракитин улыбается.
Если б я не знал Большинцова за честнейшего человека… Впрочем, я и теперь желаю только одного: пусть мне ответят решительно — да или нет?

Разве уж до того дело дошло?

Да что вы воображаете?.. Не о женитьбе речь идет, а о позволении ездить, посещать…

Да кто ж это может запретить?

Экие вы… запретить! Конечно, для всякого другого… но Большинцов человек робкий, невинная душа, прямо из златого века Астреи, только что тряпки не сосет… Он на себя мало надеется, его нужно несколько поощрить. Притом его намеренья — самые благородные.

Да и лошади хороши.

И лошади хороши. (Нюхает табак и предлагает Ракитину табакерку.) Вам не угодно?

Нет, благодарствуйте.

Так, так-то, Михайло Александрыч. Я вас, вы видите, не хочу обманывать. Да и к чему? Дело ясное, как на ладони. Человек честных правил, с состоянием, смирный… Годится — хорошо. Не годится — ну, так и сказать.

Все это прекрасно, положим; да я-то тут что? Я, право, не вижу, в чем я могу.

Эх, Михайло Александрыч! Разве мы не знаем, что Наталья Петровна вас очень уважает и даже иногда слушается вас… Право, Михайло Александрыч (сбоку обнимая его), будьте друг, замолвите словечко…

И вы думаете, что хороший это муж для Верочки?

(принимая серьезный вид). Я убежден в этом. Вы не верите… Вот вы увидите. Ведь в супружестве, вы сами знаете, главная вещь — солидный характер! А уж Большинцов на что солиднее! (Оглядывается.) А вот, кажется, и сама Наталья Петровна сюда идет… Батюшка, отец, благодетель! Две рыжих на пристяжке, гнедая в корню! Похлопочите!

(улыбаясь). Ну, хорошо, хорошо…

Смотрите же, я полагаюсь на вас… (Спасается в залу.)

(глядя ему вслед). Экой проныра этот доктор! Верочка… и Большинцов! А, впрочем, что же? Бывают свадьбы и хуже. Исполню его комиссию, а там не мое дело!

(нерешительно). Это… вы… я думала, что вы в саду…

Вам как будто неприятно…

(прерывая его). О, полноте! (Идет на авансцену.) Вы здесь одни?

Шпигельский сейчас ушел отсюда.

(слегка наморщив брови). А! этот уездный Талейран… Что он вам такое говорил? Он все еще тут вертится?

Этот уездный Талейран, как вы его называете, сегодня у вас, видно, не в милости… а, кажется, вчера…

Он смешон; он забавен точно; но… он не в свои дела мешается… Это неприятно. Притом он, при всем своем низкопоклонстве, очень дерзок и навязчив… Он большой циник.

(подходя к ней). Вы вчера не так об нем отзывались…

Может быть. (Живо.) Так что ж он вам такое говорил?

Он мне говорил… о Большинцове…

А! об этом глупом человеке?

И об нем вы вчера иначе отзывались.

(принужденно улыбаясь). Вчера — не сегодня.

Для всех… но, видно, не для меня.

(опустив глаза). Как так?

Для меня сегодня то же, что вчера.

(протянув ему руку). Я понимаю ваш упрек, но вы ошибаетесь. Вчера я бы не созналась в том, что я виновата перед вами…
Ракитин хочет остановить её.
Не возражайте мне… Я знаю, и вы знаете, что я хочу сказать… а сегодня я сознаюсь в этом. Я сегодня многое обдумала… Поверьте, Мишель, какие бы глупые мысли ни занимали меня, что бы я ни говорила, что бы я ни делала, я ни на кого так не полагаюсь, как на вас.(Понизив голос.) Я никого… так не люблю, как я вас люблю…
Небольшое молчание.
Вы мне не верите?

Я верю вам… но вы сегодня как будто печальны… что с вами?

(не слушает его и продолжает). Только я убедилась в одном, Ракитин: ни в каком случае нельзя за себя отвечать, и ни за что нельзя ручаться. Мы часто своего прошедшего не понимаем… где же нам отвечать за будущее! На будущее цепей не наложишь.

Это правда.

(после долгого молчания). Послушайте, я хочу быть с вами откровенной, может быть я немножко огорчу вас… но я знаю: вас бы еще более огорчила моя скрытность. Признаюсь вам, Мишель, этот молодой студент… этот Беляев произвел на меня довольно сильное впечатление…

(вполголоса). Я это знал.

А! вы это заметили? Давно ли?

Со вчерашнего дня.

А!

Уже третьего дня, помните, я говорил вам о перемене, происшедшей в вас… Я тогда еще не знал, чему приписать её. Но вчера, после нашего разговора… и на этом лугу… Если б вы могли себя видеть! Я не узнавал вас; вы словно другою стали. Вы смеялись, вы прыгали, вы резвились, как девочка, ваши глаза блестели, ваши щеки разгорелись, и с каким доверчивым любопытством, с каким радостным вниманьем вы глядели на него, как вы улыбались… (Взглянув на неё.) Вот даже теперь ваше лицо оживляется от -одного воспоминания… (Отворачивается.)

Нет, Ракитин, ради бога, не отворачивайтесь от меня… Послушайте: к чему преувеличивать? Этот человек меня заразил своею молодостью — и только. Я сама никогда не была молода, Мишель, с самого моего детства и до сих пор… Вы ведь знаете всю мою жизнь… С непривычки мне все это в голову бросилось, как вино, но, я знаю, это так же скоро пройдет, как оно пришло скоро… Об этом даже говорить не стоит. (Помолчав.) Только вы не отворачивайтесь от меня, не отнимайте у меня вашей руки… Помогите мне…

(вполголоса). Помочь вам… жестокое слово! (Громко.) Вы сами не знаете, Наталья Петровна, «то с вами происходит. Вы уверены, что об этом говорить не стоит, и просите помощи… Видно, вы чувствуете, что она вам нужна!

То есть… да… Я обращаюсь к вам, как к другу.

(горько). Да-с… Я, Наталья Петровна, готов оправдать вашу доверенность… но позвольте мне немного собраться с духом.

Собраться с духом? Да разве вам грозит какая-нибудь… неприятность? Разве что изменилось?

(горько). О нет! все по-прежнему.

Да что вы думаете, Мишель? Неужели вы можете предполагать…

Я ничего не предполагаю.

Неужели ж вы до того меня презираете…

Перестаньте, ради бога. Поговоримте лучше о Большинцове. Доктор ожидает ответа насчет Верочки, вы знаете.

(печально). Вы на меня сердитесь.

Я? О нет. Но мне жаль вас.

Право, это даже досадно. Мишель, как вам не стыдно…
Ракитин молчит. Она пожимает плечами и продолжает с досадой
Вы говорите, доктор ждет ответа? Да кто его просил вмешиваться…

Он уверял меня, что вы сами…

(перебивая его). Может быть, может быть… Хотя я, кажется, ничего ему не сказала положительного… Притом я могу переменить свои намеренья. Да и, наконец, боже мой, что за беда! Шпигельский занимается делами всякого рода, в его ремесле не все же ему должно удаваться.

Он только желает знать, какой ответ…

Какой ответ… (Помолчав.) Мишель, полноте, дайте мне руку… к чему этот равнодушный взгляд, эта холодная вежливость?.. Чем я виновата? Подумайте, разве это моя вина? Я пришла к вам в надежде услышать добрый совет, я ни одно мгновенье не колебалась, я не думала от вас скрываться, а вы… Я вижу, напрасно я была откровенна с вами…Вам бы и в голову не пришло… Вы ничего не подозревали, вы меня обманули. А теперь вы бог знает что думаете.

Я? помилуйте!

Дайте же мне руку…

Вы решительно отворачиваетесь от меня? Смотрите же, тем хуже для вас. Впрочем, я не пеняю на вас… (Горько.) Вы ревнуете!

Я не вправе ревновать, Наталья Петровна… Помилуйте, что вы?

(помолчав). Как хотите. А что касается до Большинцова, я еще не поговорила с Верочкой.

Я мог) вам её сейчас послать.

Зачем же сейчас!.. Впрочем, как хотите.

(направляясь к двери кабинета). Так прикажете прислать её?

Мишель, в последний раз… Вы мне сейчас говорили, что вам меня жаль… Так-то вам жаль меня! Неужели ж…

(холодно). Прикажете?

(с досадой). Да.

И этот! Да что ж это такое? Он… и он! А я еще на него надеялась. А Аркадий? Боже мой! Я и не вспомнила о нем! (Выпрямись) Я вижу, пора прекратить все это…

Да… пора

(робко). Вы меня спрашивали, Наталья Петровна?

(быстро оглядываясь). А! Верочка! Да, я тебя спрашивала.

(подходя к ней). Вы здоровы?

Я? Да. А что?

Мне показалось…

Нет, это так. Мне немножко жарко… Вот и все. Сядь.

Послушай, Вера; ведь ты теперь ничем не занята?

Нет-с.

Я спрашиваю это у тебя потому, что мне нужно с тобой поговорить… серьезно поговорить. Вот, видишь, душа моя, ты до сих пор была еще ребенком; но тебе семнадцать лет; ты умна… Пора тебе подумать о своей будущности. Ты знаешь, я люблю тебя, как дочь; мой дом всегда будет твоим домом… но все-таки ты в глазах других людей — сирота; ты не богата. Тебе со временем может наскучить вечно жить у чужих людей; послушай — хочешь ты быть хозяйкой, полной хозяйкой в своем доме?

(медленно). Я вас не понимаю, Наталья Петровна.

(помолчав). У меня просят твоей руки.
Вера с изумлением глядит на Наталью Петровну.

Вера вдруг закрывает лицо руками.
Вера. что это? ты плачешь? (Берет её за руку.) Ты вся дрожишь?.. Неужели ты меня боишься, Вера?

Ну, слушай же… Пододвинься поближе. Вот так. Во-первых: так как ты моя сестра, положим, то мне не для чего уверять тебя, что ты здесь у себя, дома: такие глазки везде дома. Стало быть, тебе и в голову не должно прийти, что ты кому-нибудь на свете в тягость и что от тебя хотят отделаться… Слышишь? Но вот в один прекрасный день твоя сестра приходит к тебе и говорит: вообрази себе, Вера, за тебя сватаются… А? что ты ей на это ответишь? Что ты еще очень молода, что ты и не думаешь о свадьбе?

Да-с.

Да не говори мне: да-с. Разве сестрам говорят: да-с?

(улыбаясь). Ну… да.

Твоя сестра с тобой согласится, жениху откажут, и делу конец. Но Если жених человек хороший, с состояньем, Если он готов ждать, Если он просит только позволенья изредка тебя видеть, в надежде со временем тебе понравиться.

А кто этот жених?

А! ты любопытна. Ты не догадываешься?

Нет.

Ты его сегодня видела.
Вера вся краснеет.
Он, правда, не очень собой хорош и не очень молод… Большинцов.

Афанасий Иваныч?

Да… Афанасий Иваныч.

(глядит некоторое время на Наталью, вдруг начинает смеяться и останавливается). Вы не шутите?

(улыбаясь). Нет… но, я вижу, Большинцову больше нечего здесь делать. Если бы ты заплакала при его имени, он бы мог еще надеяться, но ты рассмеялась. Ему остается одно: отправиться с богом восвояси.

Извините меня… но, право, я никак не ожидала… Разве в его лета еще женятся?

Да что ты думаешь? Сколько ему лет? Ему пятидесяти лет нету. Он в самой поре.

Может быть… но у него такое странное лицо…

Ну, не станем больше говорить о нем. Он умер, похоронен… Бог с ним! Впрочем, оно понятно: девочке в твои лета такой человек, как Большинцов, не может понравиться… Вы все хотите выйти замуж по любви, не по рассудку, не правда ли?

Да, Наталья Петровна, вы… разве вы тоже не по любви вышли за Аркадия Сергеича?

(помолчав). Конечно, по любви. (Помолчав опять и стиснув руку Вере.) Да, Вера… я тебя сейчас назвала девочкой… но девочки правы.
Вера опускает глаза.
Итак, это дело решенное. Большинцов в отставке. Признаться, мне самой было бы не совсем приятно видеть его пухлое старое лицо рядом с твоим свежим личиком, хотя он, впрочем, очень хороший человек. Вот видишь ли ты теперь, как напрасно ты меня боялась? Как все скоро уладилось!.. (С упреком.) Право, ты обошлась со мной, как будто я была твоя благодетельница! Ты знаешь, как я ненавижу это слово…

(обнимая её). Простите меня, Наталья Петровна.

То-то же. Точно ты меня не боишься?

Нет. Я вас люблю; я не боюсь вас.

Ну, благодарствуй. Стало быть, мы теперь большие приятельницы и ничего друг от друга не скроем. Ну, а Если бы я тебя спросила: Верочка, скажи-ка мне на ухо: ты не хочешь выйти замуж за Большинцова только потому, что он гораздо старше тебя и собой не красавец?

Да разве этого не довольно, Наталья Петровна?

Я не спорю… но другой причины нет никакой?

Я его совсем не знаю…

Все так; да ты на мой вопрос не отвечаешь.

Другой причины нету.

В самом деле? В таком случае я бы тебе советовала еще подумать. В Большинцова, я знаю, трудно влюбиться… но он, повторяю тебе, он хороший человек. Вот Если бы ты кого-нибудь другого полюбила… ну, тогда другое дело. Но ведь твое сердце до сих пор еще молчит?

(робко). Как-с?

Ты никого еще не любишь?

Я вас люблю… Колю; я Анну Семеновну тоже люблю.

Нет, я не об этой любви говорю, ты меня не понимаешь… Например — из числа молодых людей, которых ты могла видеть здесь или в гостях, неужели ж ни один тебе не нравится?

Нет-с… иные мне нравятся, но…

Например, я заметила, ты на вечере у Криницыных три раза танцевала с этим высоким офицером… как бишь его?

С офицером?

Да, у него еще такие большие усы.

Ах, этот!.. Нет, он мне не нравится.

Ну, а Шаланский?

Шаланский хороший человек; но он… Я думаю, ему не до меня.

А что?

Он… он, кажется, больше думает о Лизе Вельской.

(взглянув на неё). А!.. ты это заметила?..

Ну, а Ракитин?

Я Михаила Александровича очень люблю…

Да, как брата. А кстати, Беляев..

(покраснев). Алексей Николаич? Алексей Николаич мне нравится.

(наблюдая за Верой). Да, он хороший человек. Только он так со всеми дичится…

(невинно). Нет-с… Он со мной не дичится.

А!

Он со мной разговаривает-с. Вам, может быть, оттого это кажется, что он… Он вас боится. Он еще не успел вас узнать.

А ты почему знаешь, что он меня боится?

Он мне сказывал.

А! он тебе сказывал… Он, стало быть, откровеннее с тобой, чем с другими?

Я не знаю, как он с другими, но со мной… может быть, оттого, что мы оба сироты. Притом… я в его глазах… ребенок.

Ты думаешь? Впрочем, он мне тоже очень нравится. У него, должно быть, доброе сердце.

Ах, предоброе-с! Если бы вы знали… все в доме его любят. Он такой ласковый. Со всеми говорит, всем помочь готов. Он третьего дня нищую старуху с большой дороги на руках до больницы донес… Он мне цветок однажды с такого обрыва сорвал, что я от страху даже глаза закрыла; я так и думала, что он упадет и расшибется… но он так ловок! Вы сами вчера на лугу могли видеть, как он ловок.

Да, это правда.

Помните, когда он бежал за змеем, через какой он ров перескочил? Да ему это все нипочем.

И в самом деле он для тебя сорвал цветок с опасного места? Он, видно, тебя любит.

(помолчав). И всегда он весел… всегда в духе…

Это, однако же, странно. Отчего ж он при мне…

(перебивая её). Да я ж вам говорю, что он вас не знает. Но постойте, я ему скажу… Я ему скажу, что вас нечего бояться — не правда ли? — что вы так добры…

(принужденно смеясь). Спасибо.

Вот вы увидите… А он меня слушается, даром что я моложе его.

Я не знала, что ты с ним в такой дружбе… Смотри, однако, Вера, будь осторожна. Он, конечно, прекрасный молодой человек… но ты знаешь, в твои лета… Оно не годится. Могут подумать… Я уже вчера тебе это заметила — помнишь? — в саду.
Вера опускает глаза.
С другой стороны, я не хочу тоже препятствовать твоим наклонностям, я слишком уверена в тебе и в нем… но все-таки… Ты не сердись на меня, душа моя, за мой педантизм… это наше, стариковское дело надоедать молодежи наставлениями. Впрочем, я все это напрасно говорю; ведь, не правда ли, он тебе нравится — и больше ничего?

(робко поднимая глаза). Он…

Вот ты опять на меня по-прежнему смотришь? Разве так смотрят на сестру? Вера, послушай, нагнись ко мне… (Лаская её.) Что, Если бы сестра, настоящая твоя сестра, тебя теперь спросила на ушко: Верочка, ты точно никого не любишь? а? Что бы ты ей отвечала?
Вера нерешительно взглядывает на Наталью Петровну.
Эти глазки мне что-то хотят сказать…
Вера вдруг прижимает свое лицо к её груди. Наталья Петровна бледнеет — и, помолчав, продолжает.
Ты любишь? Скажи, любишь?

(не поднимая головы). Ах! я не знаю сама, что со мной…

(все еще не поднимая головы). Что вы у меня спрашиваете… Я не знаю… Может быть… Я не знаю, не знаю…
Наталья Петровна вздрагивает и остается неподвижной Вера поднимает голову и вдруг замечает перемену в её лице.
Наталья Петровна, что с вами?

(приходя в себя). Со мной… ничего… Что?.. ничего.

Вы так бледны, Наталья Петровна… Что с вами? Позвольте, я позвоню… (Встает.)

Нет, нет… не звони… Это ничего… Это пройдет. Вот уж оно и прошло.

Позвольте мне по крайней мере позвать кого-нибудь…

Напротив… я… я хочу остаться одна. Оставь меня; слышишь? Мы еще поговорим. Ступай.

Вы не сердитесь на меня, Наталья Петровна?

Я? За что? Нисколько. Я, напротив, благодарна тебе за твое доверие… Только оставь меня, пожалуйста, теперь.
Вера хочет взять её руку, но Наталья Петровна отворачивается, как будто не замечая движения Веры.

(с слезами на глазах). Наталья Петровна-

Оставьте меня, прошу вас.

(подходя к Наталье Петровне). Наталья Петровна… (Она не шевелится. Про себя.) Что это у ней могло быть такое с Верой? (Громко.) Наталья Петровна…

(поднимая голову). Кто это? А! вы.

Мне Вера Александровна сказала, что вы нездоровы… я…

(отворачиваясь). Я здорова… С чего она взяла…

Нет, Наталья Петровна; вы нездоровы, посмотрите на себя.

Ну, может быть… да вам-то что? Что вам надобно? Зачем вы пришли?

(тронутым голосом). Я вам скажу, зачем я пришел. Я пришел просить у вас прощенья. Полчаса тому назад я был несказанно глуп и груб с вами… Простите меня. Видите ли, Наталья Петровна, как бы скромны ни были желанья и… и надежды человека, ему трудно не потеряться хотя на мгновенье, когда их внезапно у него вырывают; но я теперь опомнился, я понял свое положенье и свою вину и желаю только одного — вашего прощенья. (Он тихо садится подле неё.) Взгляните на меня… не отворачивайтесь тоже и вы. Перед вами ваш прежний Ракитин, ваш друг, человек, который не требует ничего, кроме позволенья служить вам, как вы говорили, опорой… Не лишайте меня вашего доверия, располагайте мной и забудьте, что я некогда… Забудьте все, что могло вас оскорбить…

(которая все время неподвижно глядела на пол). Да, да… (Останавливаясь.) Ах, извините, Ракитин, я ничего не слышала, что вы такое мне говорили.

(печально). Я говорил… я просил у вас прощенья, Наталья Петровна. Я спрашивал у вас, хотите ли вы позволить мне остаться вашим другом.

(медленно поворачиваясь к нему и кладя обе руки ему на плеча). Ракитин, скажите, что со мной?