Параша

Рассказ в стихах

«И ненавидим мы, и любим мы случайно». Лермонтов

I

Читатель, бью смиренно вам челом.
Смотрите: перед вами луг просторный,
За лугом речка, а за речкой дом,
Старинный дом, нахмуренный и черный,
Раскрашенный приходским маляром...
Широкий, низкий, с крышей безобразной,
Подпертой рядом жиденьких колонн...
Свидетель буйной жизни, лени праздной
Двух или трех помещичьих племен.
За домом сад: в саду стоят рядами
Всё яблони, покрытые плодами...
Известно: наши добрые отцы
Любили яблоки — да огурцы.

II

Не разберешь — где сад, где огород?
В саду ж был грот (невинная затея!)
И с каждым утром в этот темный грот
(Я приступаю к делу, не робея)
Она — предмет и вздохов и забот,
Предмет стихов моих довольно смелых,
Она являлась — в платьице простом,
И с книжкою в немножко загорелых,
Но милых ручках... На скамью потом
Она садилась... помните Татьяну?
Но с ней ее я сравнивать не стану;
Боюсь — рукой читатели махнут
И этой сказки вовсе не прочтут.

III

Но кто она? и кто ее отец?
Ее отец — помещик беззаботный
Сперва служил, и долго; наконец,
В отставку вышел и супругой плотной
Обзавелся; теперь большой делец!
Живет в ладу с своими мужичками...
Он очень добр и очень плутоват,
Торгуется и пьет чаек с купцами.
Как водится, его супруга — клад;
О! сущий клад! и умница такая!
А женщина она была простая,
С лицом, весьма похожим на пирог;
Ее супруг любил как только мог.

IV

У них одна лишь дочь была... Мы с ней
Уж познакомились. Никто красоткой
Ее б не назвал, правда; но, ей-ей
(Ее два брата умерли чахоткой), —
Я девушки не видывал стройней.
Она была легка — ходила плавно;
Ее нога, прекрасная нога,
Всегда была обута так исправно;
Немножко велика была рука;
Но пальцы были тонки и прозрачны...
И даже я, чудак довольно мрачный,
На эту руку глядя, иногда
Хотел... Я заболтался, господа.

V

Ее лицо мне нравилось... оно
Задумчивою грустию дышало;
Всегда казалось мне: ей суждено
Страданий в жизни испытать немало...
И что ж? мне было больно и смешно;
Ведь в наши дни спасительно страданье...
Она была так детски весела,
Хотя и знала, что на испытанье
Она идет, — но шла, спокойно шла...
Однажды я, с невольною печалью,
Ее сравнил и с бархатом и с сталью...
Но кто в ее глаза взглянул хоть раз —
Тот не забыл ее волшебных глаз.

VI

Взгляд этих глаз был мягок и могуч,
Но не блестел он блеском торопливым;
То был он ясен, как весенний луч,
То холодом проникнут горделивым,
То чуть мерцал, как месяц из-за туч.
Но взгляд ее задумчиво-спокойный
Я больше всех любил: я видел в нем
Возможность страсти горестной и знойной,
Залог души, любимой божеством.
Но, признаюсь, я говорил довольно
Об этом взгляде: мне подумать больно,
Что — может быть — читающий народ
Всё это неестественным найдет.

VII

Она в деревне выросла... а вы,
Читатель мой, — слыхали вы, наверно,
Что барышни уездные — увы!
Бывают иногда смешны безмерно.
Несправедливость ветреной молвы
Известна мне; но сознаюсь с смиреньем,
что над моей степнячкой иногда
Вы б посмеялись: над ее волненьем
В воскресный день — за завтраком, когда
Съезжались гости, — над ее молчаньем,
И вздохами, и робким трепетаньем...
Но и она подчас бывала зла
И жалиться умела, как пчела.

VIII

Я не люблю восторженных девиц...
По деревням встречаешь их нередко;
Я не люблю их толстых, бледных лиц,
Иная же — помилуй бог — поэтка.
Всем восхищаются: и пеньем птиц,
Восходом солнца, небом и луною...
Охотницы до сладеньких стишков,
И любят петь и плакать... а весною
Украдкой ходят слушать соловьев.
Отчаянно все влюблены в природу...
Но барышня моя другого роду;
Она была насмешлива, горда,
А гордость — добродетель, господа.

IX

Она читала жадно... и равно
Марлинского и Пушкина любила
(Я сознаюсь в ее проступках)... но
Не восклицала: «Ах, как это мило!»
А любовалась молча. Вам смешно?
Не верите вы в русскую словесность —
И я не верю тоже, хоть у нас
Весьма легко приобрести известность...
Российские стихи, российский квас
Одну и ту же участь разделяют:
В порядочных домах их не читают
А квас не пьют... но благодарен я
Таким чтецам, как барышня моя.

X

Для них пишу... но полно. Каждый день —
Я вам сказал — она в саду скиталась.
Она любила гордый шум и тень
Старинных лип — и тихо погружалась
В отрадную, забывчивую лень.
Так весело качалися березы,
Облитые сверкающим лучом...
И по щекам ее катились слезы
Так медленно — бог ведает о чем.
То, подойдя к убогому забору,
Она стояла по часам... и взору
Тогда давала волю... но глядит,
Бывало, всё на бледный ряд ракит.

XI

Там, — через ровный луг — от их села
Верстах в пяти, — дорога шла большая;
И, как змея, свивалась и ползла
И, дальний лес украдкой обгибая,
Ее всю душу за собой влекла.
Озарена каким-то блеском дивным,
Земля чужая вдруг являлась ей...
И кто-то милый голосом призывным
Так чудно пел и говорил о ней.
Таинственной исполненные муки,
Над ней, звеня, носились эти звуки...
И вот — искал ее молящий взор
Других небес, высоких, пышных гор...

XII

И тополей и трепетных олив...
Искал земли пленительной и дальной;
Вдруг русской песни грустный перелив
Напомнит ей о родине печальной;
Она стоит, головку наклонив,
И над собой дивится, и с улыбкой
Себя бранит; и медленно домой
Пойдет, вздохнув... то сломит прутик гибкой,
То бросит вдруг... Рассеянной рукой
Достанет книжку — развернет, закроет;
Любимый шепчет стих... а сердце ноет,
Лицо бледнеет... В этот чудный час
Я, признаюсь, хотел бы встретить вас,

XIII

О, барышня моя... В тени густой
Широких лип стоите вы безмолвно;
Вздыхаете; над вашей головой
Склонилась ветвь... а ваше сердце полно
Мучительной и грустной тишиной.
На вас гляжу я: прелестью степною
Вы дышите — вы нашей Руси дочь...
Вы хороши, как вечер пред грозою,
Как майская томительная ночь.
Но — может быть — увы! воспоминаньем
Вновь увлечен, подробным описаньем
Я надоел — и потому готов
Рассказ мой продолжать без лишних слов».

XIV

Моей красотке было двадцать лет.
(Иной мне скажет: устрицам в апреле,
Девицам лет в пятнадцать — самый цвет...
Но я не спорю с ним об этом деле,
О разных вкусах спорить — толку нет.)
Ее Прасковьей звали; имя это
Не хорошо... но я — я назову
Ее Парашей... Осень, зиму, лето
Они в деревне жили — и в Москву
Не ездили, затем что плохи годы,
Что с каждым годом падают доходы.
Да сверх того Параша — грех какой! —
Изволила смеяться над Москвой.

XV

Москва — Москва — о матушка Москва!
Но я хвалить тебя не смею, право;
Я потерял бывалые права́...
Твои ж сыны превспыльчивого нрава,
И в них мои смиренные слова
Возбудят ревность — даже опасенья.
И потому к Параше молодой,
О матушка, прошу я снисхожденья...
А если, о читатель дорогой,
Навеянный приятностью рассказа,
Отрадный сон закрыл вам оба глаза, —
Проснитесь — и представьте себе день...
Прежаркий день... (Я посажу вас в тень.)

XVI

Прежаркий день... но вовсе не такой.
Каких видал я на далеком юге...
Томительно-глубокой синевой
Всё небо пышет; как больной в недуге.
Земля горит и сохнет; под скалой
Сверкает море блеском нестерпимым —
И движется, и дышит, и молчит...
И все цвета под тем неумолимым
Могучим солнцем рдеют... дивный вид!
А вот — зарывшись весь в песок блестящий,
Рыбак лежит... и каждый проходящий
Любуется им с завистью — я сам
Им тоже любовался по часам.

XVII

У нас не то — хоть и у нас не рад
Бываешь жару... точно — жар глубокой...
Гроза вдали сбирается... трещат
Кузнечики неистово в высокой
Сухой траве; в тени снопов лежат
Жнецы; носы разинули вороны;
Грибами пахнет в роще; там и сям
Собаки лают; за водой студеной
Идет мужик с кувшином по кустам.
Тогда люблю ходить я в лес дубовый,
Сидеть в тени спокойной и суровой
Иль иногда под скромным шалашом
Беседовать с разумным мужичком.

XVIII

В такой-то день — Параша в темный грот
(О нем смотрите выше) шаг за шагом
Пришла; пред ней знакомый огород,
Знакомый пруд; а дальше за оврагом
Знакомый лес на холмике... Но вот
Что показалось ей немного странным:
В овраге под кустом сидел один
Охотник; резал хлеб ножом карманным,
Он по всему заметно — господин;
Помещик; он в перчатках — и красиво
Одет... Вот он поел, потом лениво
Собаку кликнул, шапку снял, зевнул,
Раздвинул куст, улегся — и заснул.

XIX

Заснул... Параша смотрит на него,
И смотрит, признаюсь, с большим вниманьем.
К ним ездили соседи... но его
Лицо ей незнакомо; описаньем
Теперь мы не займемся, оттого
Что уж и так с излишеством речист я...
Он спит, а ветер тихо шевелит
Его густые волосы, и листья
Над ним шушукают; он сладко спит...
Параша смотрит... он недурен, право.
О чем же вдруг так мило, так лукаво
Она смеется? Я б ответил — но
Мне женский смех постигнуть не дано.

XX

И час прошел... и предвечерний зной
Внезапно начал стынуть... уж и тени
Длиннее стали... Вот — охотник мой
Проснулся, стал лениво на колени,
Надел небрежно шапку, головой
Тряхнул — хотел подняться... и остался...
Он увидал Парашу — о друзья!
Глядел, глядел — с смущеньем засмеялся,
Вскочил, взглянул поспешно на себя,
Потом через овраг легко и смело
Перебежал... Параша побледнела,
Но до забора он дошел и стал,
И с вежливой улыбкой шапку снял.

XXI

Она стояла, вспыхнув вся... и глаз
Не подымая... Сильно и неровно
В ней билось сердце. «Умоляю вас, —
Так начал он, и очень хладнокровно, —
Скажите мне, теперь который час?»
Сперва она немножко помолчала
И отвечала: «Пятый» — а потом
Взглянула на него; но он, нимало
Не изменясь, спросил: «Чей это дом?»
Потом весьма любезно извинился
Бог знает в чем и снова поклонился,
Но не ушел... сказал, что он сосед
И что с ее отцом покойный дед

XXII

Его был очень дружен... что он рад
Такой нежданной встрече; понемногу
И двадцать раз сказавши «виноват!»
(У нас заборы плохи, слава богу),
Через забор он перебрался в сад.
Его лицо так мило улыбалось
И карий глаз так ласково сиял,
Что ей смешным и странным показалось
Дичиться... Он ей что-то рассказал,
Над чем она сперва довольно звонко,
Потом потише засмеялась... с тонкой
Усмешкой посмотрел он ей в глаза —
Потом ушел, пробормотав: «Comm’ça!»

XXIII

И вслед она ему смотрела... Он
Через плечо внезапно оглянулся,
Пожал плечьми — и, словно приучен
К победам, равнодушно улыбнулся.
И ей досадно стало... Громкий звон
Раздался в доме... Чай готов... Небрежно
Она, вернувшись, рассказала всё
Отцу... Он засмеялся безмятежно,
Заговорил про старое житье,
Про деда... Но уездный заседатель.
Вдовец, Парашин древний обожатель,
Разгневался и покраснел, как рак,
И объявил, что их сосед — чудак.

XXIV

А я б его не назвал чудаком...
Но мы об нем поговорить успеем;
Параша села молча под окном
И, подпершись рукой — мы лгать не смеем,
Всё думала да думала о нем.
Алеет небо... над травой усталой
Поднялся пар... недвижны стали вдруг
Верхушки лип; свежеет воздух вялый,
Темнеет лес, и оживает луг.
Вечерний ветер веет так прохладно,
И ласточки летают так отрадно...
На церкви крест зарделся, а река
Так пышно отражает облака...

XXV

Люблю сидеть я под окном моим
(А в комнате шумят, смеются дети),
Когда над лесом темно-голубым
Так ярко пышет небосклон... о, в эти
Часы я тих и добр — люблю, любим...
Но кто поймет, кто скажет, чем так чудно
Томилось сердце барышни моей...
Состарившись — и тяжело и трудно
Припоминать блаженство прежних дней —
Тех дней, когда без всякого усилья
Любовь, как птица, расширяет крылья...
И на душе так страстно, так светло...
Но это всё прошло, давно прошло.

XXVI

Да, вы прошли и не вернетесь вновь,
Часы молитв таинственных и страстных,
Беспечная, свободная любовь,
Порывы дум, младенчески прекрасных...
Всё, всё прошло... горит упорно кровь
Глухим огнем... а, помнится, бывало,
Верхом я еду вечером; гляжу
На облака, а ветр, как опахало,
В лицо мне тихо веет — я дышу
Так медленно — и, благодати полный,
Я еду, еду, бледный и безмолвный...
Но, впрочем, кто ребенком не бывал
И не забыл всего, что обожал?

XXVII

Он обещал прийти — твердит она...
И хочет и не может оторваться;
Но неужель Параша влюблена?
Не думаю — но не могу ручаться...
А вот и ночь: и вкралась тишина,
Как поцелуй томительно протяжный,
Во всё земное... «Спать пора, сосед!» —
Сказал отец, а мать с улыбкой важной
Его зовет на завтрашний обед.
Параша в сад таинственный и темный
Пошла — и понемногу грусти томной
Вся предалась... Но он-то, что же он?
Я вам скажу — он вовсе не влюблен.

XXVIII

Хотите ль знать, что он за человек?
Извольте: он богат, служил в военной;
Чужим умом питался весь свой век,
Но ловок был и вкрадчив. Изнуренный,
Скучающий, направил он свой бег
В чужие страны; с грустною улыбкой
Везде бродил, надменный и немой;
Но ум его насмешливый и гибкой
Из-за границы вынес целый рой
Бесплодных слов и множество сомнений,
Плоды лукавых, робких наблюдений...
Он надо всем смеялся; но устал —
И над собой смеяться перестал.

XXIX

Мы за границу ездим, о друзья!
Как казаки в поход... Нам всё не в диво;
Спешим, чужих презрительно браня,
Их сведений набраться торопливо...
И вот твердим, без страсти, без огня,
Что и до нас дошло, но что, быть может,
Среди борений грозных рождено,
Что там людей мучительно встревожит,
Что там погубит сердце не одно...
Не перейдя через огонь страданья,
Мы не узнаем радостей познанья —
И, наконец, с бессмысленной тоской
Пойдем и мы дорогой столбовой.

XXX

Но к делу. Он, как я вам доложил,
В отставке был. Пока он был на службе,
Он выезжал, гулял, плясал, шалил,
Приятелей обыгрывал — по дружбе —
И был, как говорится, очень мил.
Он был любезен, влюбчив, но спокоен
И горделив... а потому любим;
И многих женщин был он недостоин,
Обманутых и позабытых им.
Он весел был, но весел безотрадно;
Над чудаком смеялся беспощадно,
Но в обществе не славился умом
И не был «замечательным лицом».

XXXI

А между тем его любили... Он
Пленял людей беспечностью свободной
И был хорош собой — и одарен
Душой самолюбивой и холодной.
Он, я сказал, не очень был умен,
Но всем ему дарованным от бога
Владел вполне... и презирал людей
А потому имел довольно много
«Испытанных и преданных» друзей.
Он с ними вместе над толпой смеялся
(И от толпы с презреньем отчуждался).
И думали все эти господа,
Что, кроме их, всё вздор и суета.

XXXII

Он всё бранил от скуки — так!..
Не предаваясь злобе слишком детской.
Скажу вам, в бесы метил мой остряк;
Но русский бес не то, что чёрт немецкой.
Немецкой чёрт, задумчивый чудак,
Смешон и страшен; наш же бес, природный,
Российский бес — и толст и простоват,
Наружности отменно благородной
И уж куда какой аристократ!
Не удивляйтесь: мой приятель тоже
Был очень дружен не с одним вельможей
И падал в прах с смеющимся лицом
Пред золотым тельцом — или быком.

XXXIII

Вам гадко... но, читатель добрый мой,—
Увы! и я люблю большого света
Спокойный блеск и с радостью смешной
Любуюсь гордым холодом привета —
Всей этой жизнью звонкой и пустой.
На этот мир гляжу я без желанья,
Но первый сам я хохотать готов
Над жаром ложного негодованья
Непризнанных, бесхвостых «львиц и львов»!
Да сверх того вся пишущая братья
На «свет и роскошь» сыпала проклятья...
А потому см<отри> творенья их;
А я сегодня — что-то очень тих.

XXXIV

Люблю я пышных комнат стройный ряд,
И блеск и прихоть роскоши старинной...
А женщины... люблю я этот взгляд
Рассеянный, насмешливый и длинный;
Люблю простой, обдуманный наряд...
Я этих губ люблю надменный очерк,
Задумчиво приподнятую бровь;
Душистые записки, быстрый почерк,
Душистую и быструю любовь.
Люблю я эту поступь, эти плечи,
Небрежные, заманчивые речи...
Узнали ль вы, друзья, скажите мне,
С кого портрет писал я в тишине?

XXXV

«Но,— скажут мне,— вне света никогда
Вы не встречали женщины прекрасной?»
Таких особ встречал я иногда —
И даже в двух влюбился очень страстно;
Как полевой цветок, они всегда
Так милы, но, как он, свой легкий запах
Они теряют вдруг... и, боже мой,
Как не завянуть им в неловких лапах
Чиновника, довольного собой?
Но сознаюсь, и сознаюсь с смущеньем,
Я заболтался вновь и с наслажденьем
К моей Параше я спешу — спешу
И вот ее в гостиной нахожу.

XXXVI

Она сидит близ матери... на ней
Простое платье; но мы замечаем
За поясом цветок. Она бледней
Вчерашнего, взволнована. За чаем
Хлопочет няня; батюшка моей
Параши новый фрак надел; к окошку
Подходит часто: нет, не едет гость!
А обещал... И что же? понемножку
Ее берет девическая злость...
Ее прическа так мила, перчатки
Так свежи — видно, все мои догадки
Не ложны... «Что, мой друг, ты так грустна?»
Спросила мать — и вздрогнула она

XXXVII

И слабо улыбнулась... и идет
К окну; садится медленно за пяльцы;
И, головы не подымая, шьет,
Но что-то часто колет себе пальцы.
И думает: «Ну что ж? он не придет...»
От тонкой шеи, слабо наклоненной,
Так гордо отделялася коса...
Ее глаза — читатель мой почтенный,
Я не могу вам описать глаза
Моей слегка взволнованной девицы —
Их закрывали длинные ресницы...
Я на нее глядел бы целый век;
А он не едет — глупый человек!

XXXVIII

Но вдруг раздался топот у крыльца —
И всходит «он». «Насилу! как мы ради!»
Он трижды щеки пухлые отца
Облобызал... потом приличья ради
К хозяйке к ручке подошел... с чепца
До башмаков ее окинул взглядом
И быстро усмехнулся, а потом
Параше низко поклонился — рядом
С ней сел — и начал речь о том о сем...
Внимательно старинные рассказы
Хозяев слушал... три, четыре фразы
С приветливой улыбкой отпустил —
И стариков «пленил и восхитил».

XXXIX

С Парашей он ни слова... на нее
Не смотрит он, но все его движенья,
Звук голоса, улыбка — дышит всё
Сознанием внезапного сближенья...
Как нежен он! Как он щадит ее!
Как он томится тайным ожиданьем!..
Ей стало легче — молча на него
Она глядит с задумчивым вниманьем,
Не понимая сердца своего...
И этот взгляд, и женский и ребячий,
Почувствовал он на щеке горячей —
И, предаваясь дивной тишине,
Он наслаждался страстно и вполне.

XL

Не нравится он вам, читатель мой...
Но в этот миг он был любим недаром;
Он был проникнут мирной простотой,
Он весь пылал святым и чистым жаром,
Он покорялся весь душе другой.
Он был любим — как скоро! Но, быть может,
Я на свою Парашу клевещу...
Скажите — ваша память мне поможет,—
Как мне назвать ту страстную тоску,
Ту грустную, невольную тревогу,
Которая берет вас понемногу...
К чему нам лицемерить — о друзья! —
Ее любовью называю я.

XLI

Но эта искра часто гаснет... да;
И, вспыхнувши, горит довольно странно
И смертных восхищает — не всегда.
Я выражаюсь несколько туманно...
Но весело, должно быть, господа,
Разгар любви следить в душе прекрасной,
Подслушать вздох, задумчивую речь,
Подметить взгляд доверчивый и ясный,
Былое сбросить всё, как ношу с плеч...
Случайности предаться без возврата
И чувствовать, что жизнь полна, богата
И что способность праздного ума
Смеяться надо всем — смешна сама.

XLII

И так они сидели рядом... С ней
Заговорил он... Странен, но понятен
Параше смысл уклончивых речей...
Она его боится, но приятен
Ей этот страх — и робости своей
Она едва ль не радуется тайно.
Шутя, скользит небрежный разговор;
И вдруг глаза их встретились случайно —
Она не тотчас опустила взор...
И встала, без причины приласкалась
К отцу... ласкаясь, тихо улыбалась,
И, говоря о нем, сказала: «он».—
Читатель, я — признайтесь — я смешон.

XLIII

А между тем ночь наступает... в ряд
Вдали ложатся тучи... ровной мглою
Наполнен воздух... липы чуть шумят;
И яблони над темною травою,
Раскинув ветки, высятся и спят —
Лишь изредка промчится легкий трепет
В березах; там за речкой соловей
Поет себе, и слышен долгий лепет,
Немолчный шёпот дремлющих степей.
И в комнату, как вздох земли бессонной,
Влетает робко ветер благовонный
И манит в сад, и в поле, и в леса,
Под вечные, святые небеса...

XLIV

Я помню сам старинный, грустный сад,
Спокойный пруд, широкий, молчаливый...
Я помню: волны мелкие дрожат
У берега в тени плакучей ивы;
Я помню — много лет тому назад —
Я в том саду хожу в траве высокой
(Дорожки все травою поросли),
Заря так дивно рдеет... блеск глубокой
Раскинулся от неба до земли...
Хожу, брожу, задумчивый, усталый,
О женщине мечтаю небывалой...
И о прогулке поздней и немой —
И это всё сбылось, о боже мой!

XLV

«А не хотите ль в сад? — сказал старик,—
А? Виктор Алексеич! вместе с нами?
Сад у меня простенек, но велик;
Дорожки есть — и клумбочки с цветами».
Они пошли... вечерний, громкий крик
Коростелей их встретил; луг огромный
Белел вдали... недвижных туч гряда
Раскинулась над ним; сквозь полог темный
Широких лип украдкою звезда
Блеснет и скроется — и по аллее
Идут они: одна чета скорее,
Другая тише, тише всё... и вдруг
С супругой добродетельный супруг

XLVI

Отстал... О хитрость сельская! Меж тем
Параша с ним идет не слишком скоро...
Ее душа спокойна — не совсем:
А он не начинает разговора
И рядом с пей идет, смущен и нем.
Боится он внезапных объяснений,
Чувствительных порывов... Иногда
Он допускал возможность исключений,
Но в пошлость верил твердо и всегда.
И, признаюсь, он ошибался редко
И обо всем судил довольно метко...
Но мир другой ему был незнаком.
И он — злодей! — не сожалел о нем.

XLVII

«Помилуйте, давно ль ваш Виктор был
И тронут и встревожен и так дале?»
Приятель мой — я вам сказать забыл —
Клялся в любви единственно на бале —
И только тем, которых не любил.
Когда же сам любовной лихорадки
Начальный жар в себе он признавал,
Его терзали, мучили догадки —
Свою любовь, как клад, он зарывал,
И с чувствами своими, как художник,
Любил один возиться мой безбожник...
И вдруг — с уездной барышней — в саду...
Едва ль ему отрадней, чем в аду.

XLVIII

Но постепенно тает он... Хотя
Почтенные родители некстати
Отстали, но она — она дитя;
На этом тихом личике печати
Лукавства нет; и вот — как бы шутя
Ее он руку взял... и понемногу
Предался вновь приятной тишине...
И думает с отрадой: «Слава богу,
До осени в деревне будет мне
Не скучно жить — а там... но я взволнован.
Я, кажется, влюблен и очарован!»
Опять влюблен? Но почему ж? — Сейчас,
Друзья мои, я успокою вас.

XLIX

Во-первых: ночь прекрасная была,
Ночь летняя, спокойная, немая;
Не све́тила луна, хоть и взошла;
Река, во тьме таинственно сверкая,
Текла вдали... Дорожка к ней вела;
А листья в вышине толпой незримой
Лепечут; вот — они сошли в овраг,
И, словно их движением гонимый,
Пред ними расступался мягкий мрак...
Противиться не мог он обаянью —
Он волю дал беспечному мечтанью
И улыбался мирно и вздыхал...
А свежий ветр в глаза их лобызал.

L

А во-вторых: Параша не молчит
И не вздыхает с приторной ужимкой;
Но говорит, и просто говорит.
Она так мило движется — как дымкой,
Прозрачной тенью трепетно облит
Ее высокий стан... он отдыхает;
Уж он и рад, что с ней они вдвоем.
Заговорил... а сердце в ней пылает
Неведомым, томительным огнем.
Их запахом встречает куст незримый,
И, словно тоже страстию томимый,
Вдали, вдали — на рубеже степей
Гремит, поет и плачет соловей.

LI

И, может быть, он начал понимать
Всю прелесть первых трепетных движений
Ее души... и стал в нем утихать
Крикливый рой смешных предубеждений.
Но ей одной доступна благодать
Любви простой, и детской и стыдливой...
Нет! о любви не думает она —
Но, как листок блестящий и счастливый,
Ее несет широкая волна...
Всё — в этот миг — кругом ей улыбалось,
Над ней одной всё небо наклонялось.
И, колыхаясь медленно, трава
Ей вслед шептала милые слова...

LII

Они всё шли да шли... Приятель мой
Парашей любовался молчаливо;
Она вся расцветала, как весной
Земля цветет и страстно и лениво
Под теплою, обильною росой.
Облитое холодной, влажной мглою,
Ее лицо горит... и понял он,
Что будет он владеть ее душою,
Что он любим, что сам он увлечен.
Она молчит — подобное молчанье
Имеет всем известное названье...
И он склонился — и ее рука
Под поцелуем вспыхнула слегка.

LIII

Читайте дальше, дальше, господа!
Не бойтесь: я писатель благонравный.
Шалил мой друг в бывалые года,
Но был всегда он малый «честный, славный»
И не вкушал — незрелого плода.
Притом он сам был тронут: да признаться,
Он постарел — устал; не в первый раз
Себе давал он слово не влюбляться
Без цели... иногда в свободный час
Мечтал он о законном, мирном браке...
Но между тем он чувствует: во мраке
Параша вся дрожит... и мой герой
Сказал ей: «Не вернуться ль нам домой?»

LIV

Они пошли домой; но — признаюсь —
Они пошли дорогой самой длинной...
И говорили много: я стыжусь
Пересказать их разговор невинный
И вовсе не чувствительный — клянусь.
Она болтала с ним, как с старым другом,
Но голос бедной девушки слегка
Звенел едва исчезнувшим испугом,
Слегка дрожала жаркая рука...
Всё кончено: она ему вверялась,
Сближению стыдливо предавалась...
Так в речку ножку робкую дитя
Заносит, сук надежный ухватя.

LV

И, наконец, они пришли домой.
За ужином весьма красноречиво
И с чувством говорил приятель мой.
Старик глядит на гостя, как на диво;
Параша тихо подперлась рукой
И слушает. Но полночь бьет; готова
Его коляска; он встает; отец
Его целует нежно, как родного;
Хозяйка чуть не плачет... наконец
Уехал он; но в самый миг прощанья
Он ей шепнул с улыбкой: «До свиданья»,
И, уходя совсем, из-за дверей
Он долгим взглядом поменялся с ней.

LVI

Он едет; тихо всё... глухая ночь;
Перед коляской скачет провожатый.
И шепчет он: «Я рад соседям... дочь
У них одна; он человек богатый...
Притом она мила...» Он гонит прочь
Другие, неуместные мечтанья,
Отзвучия давно минувших дней...
Не чувствуя ни страха, ни желанья,
Она ходила в комнатке своей;
Ее душа немела; ей казалось,
Что в этот миг как будто изменялось
Всё прежнее, вся жизнь ее, — и сон
Ее застиг; во сне явился — он.

LVII

Он... грустно мне; туманятся слезой
Мои глаза... гляжу я: у окошка
Она сидит на креслах; головой
Склонилась на подушку; с плеч немножко
Спустилася косынка... золотой
И легкий локон вьется боязливо
По бледному лицу... а на губах
Улыбка расцветает молчаливо.
Луна глядит в окно... невольный страх
Меня томит; мне слышится: над спящей,
Как колокольчик звонкий и дрожащий,
Раздался смех... и кто-то говорит...
И голосок насмешливо звенит:

«В теплый вечер в ульях чистых
Зреют светлые соты́;
В теплый вечер лип душистых
Раскрываются цветы;
И когда по ним слезами
Потечет прозрачный мед —
Вьется жадно над цветами
Пчел ликующий народ...
Наклоняя сладострастно
Свой усталый стебелек,
Гостя милого напрасно
Ни один не ждет цветок.
Так и ты цвела стыдливо,
И в тебе, дитя мое,
Созревало прихотливо
Сердце страстное твое...
И теперь в красе расцвета,
Обаяния полна,
Ты стоишь под солнцем лета
Одинока и пышна.
Так склонись же, стебель стройный,
Так раскройся ж, мой цветок;
Прилетел жених... достойный —
В твой забытый уголок!»

LVIII

Но, впрочем, это кончиться ничем
Могло... он мог уехать — и соседку,
Прогулку и любовь забыть совсем,
Как забываешь брошенную ветку.
Да и она, едва ль... но между тем
Как по̀ саду они вдвоем скитались —
Что̀, если б он, кого все знаем мы,
Кого мы в детстве, помнится, боялись,
Пока у нас не развились умы, —
Что́, если б бес печальный и могучий
Над садом тем, на лоне мрачной тучи
Пронесся и над любящей четой
Поник бы вдруг угрюмой головой, —

LIX

Что б он сказал? Он видывал не раз,
Как Дон Жуан какой-нибудь лукаво
Невинный женский ум, в удобный час,
Опутывал и увлекал... и, право,
Не тешился он зрелищем проказ,
Известных со времен столпотворенья...
Лишь иногда с досадой знатока
Он осуждал его распоряженья,
Давал советы изредка, слегка;
Но всё ж над ней одной он мог смеяться.
А в этот раз он стал бы забавляться
Вполне и над обоими. Друзья,
Вы, кажется, не поняли меня?

LX

Мой Виктор не был Дон Жуаном... ей
Не предстояли грозные волненья.
«Тем лучше, — скажут мне,— разгар страстей
Опасен»... точно; лучше, без сомненья,
Спокойно жить и приживать детей —
И не давать, особенно вначале,
Щекам пылать... склоняться голове...
А сердцу забываться — и так дале.
Не правда ль? Общепринятой молве
Я покоряюсь молча... Поздравляю
Парашу и судьбе ее вручаю —
Подобной жизнью будет жить она;
А кажется, хохочет сатана.

LXI

Мой Виктор перестал любить давно...
В нем сызмала горели страсти скупо;
Но, впрочем, тем же светом решено,
Что по любви жениться — даже глупо.
И вот в кого ей было суждено
Влюбиться... Что ж? он человек прекрасный
И, как умеет, сам влюблен в нее;
Ее души задумчивой и страстной
Сбылись надежды все... сбылося всё,
Чему она дать имя не умела,
О чем молиться смела и не смела...
Сбылося всё... и оба влюблены...
Но всё ж мне слышен хохот сатаны.

LXII

Друзья! я вижу беса... на забор
Он оперся — и смотрит; за четою
Насмешливо следит угрюмый взор.
И слышно: вдалеке, лихой грозою
Растерзанный, печально воет бор...
Моя душа трепещет поневоле;
Мне кажется, он смотрит не на них —
Россия вся раскинулась, как поле,
Перед его глазами в этот миг...
И как блестят над тучами зарницы,
Сверкают злобно яркие зеницы;
И страшная улыбка проползла
Медлительно вдоль губ владыки зла.

LXIII

Я долго был в отсутствии; и вот
Лет через пять я встретил их, о други!
Он был женат на ней — четвертый год
И как-то странно потолстел. Супруги
Мне были ради оба. Мой приход
Напомнил ей о прежнем — и сначала
Ее встревожил несколько... она
Поплакала; ей даже грустно стало,
Но грусть замужней женщины смешна.
Как ручеек извилистый, но плавный,
Катилась жизнь Прасковьи Николавны;
И даже муж — я вам не всё сказал —
Ее весьма любил и уважал.

LXIV

Сперва он тешился над ней; потом
Привык к ним ездить; наконец — женился;
Увидев дочь под свадебным венцом,
Старик отец умильно прослезился —
И молодым построил славный дом,
Обширный — по-старинному удобно
Расположенный... О друзья мои,
Поверьте: в жизни всё правдоподобно...
Вы, может быть, мне скажете: любви,
Ее любви не стоил он... Кто знает?
Друзья, пускай другой вам отвечает;
Пора мне кончить; много я болтал;
И вам я надоел, и сам устал.

LXV

Но — боже! то ли думал я, когда,
Исполненный немого обожанья,
Ее душе я предрекал года
Святого, благодатного страданья!
С надеждами расставшись навсегда,
Свыкался я с суровым отчужденьем,
Но в ней ласкал последнюю мечту
И на нее с таинственным волненьем
Глядел, как на любимую звезду...
И что ж? я был обманут так невинно,
Так просто, так естественно, так чинно,
Что в истине своих желаний я
Стал сомневаться, милые друзья.

LXVI

И вот что ей сулили ночи той,
Той летней ночи страстные мгновенья,
Когда с такой тревожной быстротой
В ее душе сменялись вдохновенья...
Прощай, Параша!.. Время на покой;
Перо к концу спешит нетерпеливо...
Что ж мне сказать о ней? Признаться вам,
Ее никто не назовет счастливой
Вполне... она вздыхает по часам
И в памяти хранит как совершенство
Невинности нелепое блаженство!
Я скоро с ней расстался... и едва ль
Ее увижу вновь... ее мне жаль.

LXVII

Мне жаль ее... быть может, если б рок
Ее повел другой — другой дорогой...
Но рок, так всеми принято, жесток;
А потому и поступает строго.
Припомнив взгляд любимый, я бы мог,
Я бы хотел сказать, чем, расставаясь
С Парашей, вся душа томится... но —
На серебристом снеге разгораясь,
Блестят лучи; скрипит мороз; давно
Пора на свежий воздух, на свободу...
И потому я кланяюсь народу
Читателей — снимаю свой колпак
Почтительно и выражаюсь так:

LXVIII

Читатель мой, прощайте! Мой рассказ
Вас усыпил иль рассмешил — не знаю;
Но я, хоть вижусь с вами в первый раз,
Дальнейшего знакомства не желаю...
Всё оттого, что уважаю вас,
Свои ошибки вижу я: их много;
Но вы добры, я слышал, и меня
По глупости простите ради бога!
А вы, мои любезные друзья,
Не удивляйтесь: страстию несчастной
С ребячьих лет страдал ваш друг прекрасный.
Писал стихи... мне стыдно; так и быть!
Прошу вас эти бредни позабыть!

LXIX

А если кто рассказ небрежный мой
Прочтет — и вдруг, задумавшись невольно,
На миг один поникнет головой
И скажет мне спасибо: мне довольно...
Тому давно — стоял я над кормой,
И плыли мы вдоль города чужого;
Я был один на палубе... волна
Вздымала нас и опускала снова...
И вдруг мне кто-то машет из окна.
Кто он, когда и где мы с ним видались,
Не мог я вспомнить... быстро мы промчались —
Ему в ответ и я махнул рукой —
И город тихо скрылся за горой.

Параша

(с. 66)

Печатается по тексту первой публикации.

Впервые опубликовано отдельным изданном: Параша. Рассказ в стихах. Т. Л. Писано в начале 1843 года. СПб., 1843.

В собрание сочинений впервые включено в издании: Т, ПСС, 1898 («Нива»), т. IX, с. 121—148.

Автограф неизвестен.

Датировано 1843 г.

В «Литературных и житейских воспоминаниях» Тургенев писал: «Около пасхи 1843 года в Петербурге произошло событие, и само по себе крайне незначительное и давным-давно поглощенное всеобщим забвением. А именно: появилась небольшая поэма некоего Т. Л., под названием „Параша“. Этот Т. Л. был я; этою поэмой я вступил на литературное поприще» («Вместо вступления». — Наст. изд.. Сочинения, т. XI).

В момент выхода в свет «Параши» Тургенева в Петербурге не было. Хлопоты по завершению издания и распродаже тиража книги он поручил брату, Н. С. Тургеневу. 10(22) апреля 1843 г. Н. С. Тургенев сообщил автору «Параши» в Москву: «Описать тебе, что мне стоило труда, хлопот, ссор, езды и прочего, чтобы исторгнуть несчастную „Парашу“ из рук Эдуарда Праца, — невозможно и некогда. <...> При сем препровождаю к тебе шесть экземпляров. Ошибок, кажется, нет. <...> Корректуры держал я у Праца, просто жил у него <...> Заканчиваю пока. Время на почту. Лечу к Белинскому...»

В следующем письме к брату от 17(29) апреля 1843 г. Н. С. Тургенев писал, что «восемьсот экземпляров книги роздано книгопродавцам», и тут же добавлял: «Белинскому я сам доставил экземпляр, но не застал его дома, а потому отдал его слуге, сказавши, что от г. Тургенева» (цит. по статье: Чернов Николай. «Первая песенка поется зардевшись». — Огонек, 1973, № 39, с. 11). Вскоре, в ближайшем майском номере «Отечественных записок», появилась хвалебная рецензия Белинского, посвященная «Параше».

Как справедливо заметил в упомянутой выше статье H. M. Чернов, очевидно, Белинский прочитал «Парашу» еще в рукописи, одобрил намерение молодого поэта напечатать свое сочинение отдельной книгой и высказал желание написать на нее рецензию. Приветствуя появление нового таланта, Белинский писал, что стих поэмы обнаруживает в ее авторе «необыкновенный поэтический талант», а «верная наблюдательность, глубокая мысль, выхваченная из тайника русской жизни, изящная и тонкая ирония, под которою скрывается столько чувства, — всё это показывает в авторе, кроме дара творчества, сына нашего времени, носящего в груди своей все скорби и вопросы его» (Белинский, т. VII, с. 78). В статье «Русская литература в 1843 году», отмечая, что поэма «Параша» написана в том же роде, что и «Граф Нулин» Пушкина и «Казначейша» Лермонтова, Белинский подчеркивал: «Этот род поэзии гораздо труднее лирической, ибо требует не ощущений и чувств мимолетных, которые могут быть у многих, но и дара поэзии, и образованного, умного взгляда на жизнь, что бывает очень не у многих» (там же, т. VIII, с. 65). Положительная оценка «Параши» содержится также в письмах Белинского к В. П. Боткину от 10—11 мая 1843 г. и к самому Тургеневу от 8 июля того же года (там же, т. XII, с. 162 и 168).

Восторженное отношение Белинского к «Параше» отмечают и мемуаристы. К. Д. Кавелин писал, что «Белинский особенно восхищался стихом, где говорится о хохоте сатаны» (Кавелин К. Д. Собр. соч. СПб., 1899, т. 3, стлб. 1087).

По свидетельству П. В. Анненкова, Белинский открыл в «Параше» «признаки недюжинной авторской наблюдательности и способности выбирать оригинальную точку зрения на предметы» (Анненков, с. 241). В воспоминаниях о юности Тургенева Анненков отметил, что поэма понравилась не только Белинскому: «Мастерской рассказ далеко не затейливого происшествия в „Параше“ и свободное, ироническое отношение к действующим ее лицам имели так много свежести и молодого здорового чувства, что обратили на себя всеобщее внимание» (там же, с. 383).

Пятый номер «Отечественных записок» за 1843 год со статьей Белинского о «Параше» вышел в свет в первых числах мая ст. ст. (ценз. разр. 30 апреля), а 9(21) мая появился отзыв об этой поэме в «Русском инвалиде». Анонимный автор обозрения «Петербургская хроника» вслед за Белинским писал: «Со смертью Лермонтова осиротел наш Парнас, и мы уже потеряли надежду услышать снова звуки русской лиры; появление „Параши“ возвратило нас к надежде. <...> Все характеры, входящие в состав этой поэмы современных нравов, очерчены мастерски. В поэме нет ни уродливых образов, ни сверхъестественных восторгов, ни нелепых приключений — всё верно, просто, обыкновенно» (Русский инвалид, 1843, 9 мая, № 101). Критик «Литературной газеты», писавший о «Параше» в статье «Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году», также находился под сильным воздействием суждений Белинского. Характерно, что он, как и рецензент «Русского инвалида», видел заслугу Тургенева в том, что тот «более всех других русских поэтов <...> приближается к новой школе поэзии, которая началась у нас Лермонтовым» (Литературная газета, 1844, 1 января, № 1). Близость отзывов о «Параше» в «Русском инвалиде» и «Литературной газете» даст некоторое основание предположить, что они принадлежат одному автору, очевидно, Некрасову, который впоследствии писал о своем активном участии и в той и в другой газете (см.: Некрасов, т. XII, с. 23).

Положительно о первой поэме Тургенева отозвался также П. А. Плетнев, поместивший на нее рецензию в «Современнике». Отметив безыскусственность содержания «Параши», в которой «нет ни завязки, ни эпизодов, ни резких характеров и противоположностей, — а между тем всё поэзия, всё жизнь», Плетнев утверждал, что Тургенев совершенствовал свое мастерство «в лучшей школе стихотворного искусства (следственно, в школе Пушкина)», именно поэтому он «так свободен, так натурален» (Совр, 1843, т. XXXI, с. 106—109).

Отрицательная, почти издевательская рецензия на «Парашу» появилась в «Библиотеке для чтения» (1843, т. LVIII, июнь, отд. VI, с. 17—21). Очевидно, именно эта рецензия вызвала раздраженное отношение к поэме и у самого автора, выраженное в письме к П. А. Бакунину от 8(20) нюня 1843 г.

В. П. Тургенева, мать писателя, как пишет в своих воспоминаниях В. Колонтаева (ИВ, 1885, октябрь, с. 63), была до слез растрогана появлением в печати сочинения своего сына и внимательно следила за журнальными откликами на «Парашу». Она была осведомлена о критическом разборе поэмы в «Библиотеке для чтения», сама прочитала положительную рецензию на нее в «Русском инвалиде», а затем и статью в «Отечественных записках», написанную Белинским. В письмо к Тургеневу от 25 июня (7 июля) 1843 г. она писала: «Не читала я критики, но в „Отечественных записках“ разбор справедлив и многое прекрасно <...> Я — кухарка Вольтера — не умею выразить. Но — согласна, что то, что было похвалено в „Отечественных записках“ — всё справедливо... Сейчас подают мне землянику. Мы деревенские, всё материальное любим. Итак, твоя „Параша“ — твой рассказ, твоя поэма — пахнет земляникою» (Малышева И. М. Мать И. С. Тургенева и его творчество. — Рус Мысль, 1915, кн. XII, отд. XVIII, с. 113).

«Параша» была живым поэтическим явлением и в последующие годы. Так, в 1845 г. В. Н. Майков в рецензии на новое произведение Тургенева, «Разговор», назвал его «Парашу» «прекрасной поэмой» (Финский вестник, 1845, т. II, отд. V, с. 17). В 1846 г., разбирая только что появившийся «Петербургский сборник», где был напечатан «Помещик» Тургенева, Ап. Григорьев отмечал, что в этой поэме мелькают «задушевные вдохновения автора, его любимые мысли, те же, которые впервые и так свежо и благоуханно выразились в его „Параше“. Вообще должно заметить, что г. Тургенев у нас еще мало оценен; еще не признана самобытность, особенность его направления, чему виною, впрочем, несамобытность его формы, всегда почти носящей клеймо Пушкина или Лермонтова; с первым роднит его помещичий элемент, с другим — современные вопросы» (Ведомости С.-петербургской городской полиции, 1846, 9 февраля, № 33).

В 1848 г., подводя итог творчеству Тургенева за последние годы, Белинский был более сдержан в оценке «Параши». Холодность оценки этой поэмы в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» объяснялась изменением представления Белинского о размере и характере дарования ее автора. В 1848 г., когда самобытный талант Тургенева «обозначился вполне» (Белинский, т. X, с. 345), его первая поэма не могла не восприниматься Белинским как талантливое, но не органическое явление творческой биографии автора «Записок охотника».

В «Параше» чувствуется, как писал Белинский, «живая историческая последовательность литературных явлений» (там же, т. VII, с. 79). Устанавливая творческую зависимость Тургенева от Пушкина и Лермонтова, Белинский следующим образом пояснил свою мысль: «...быть под неизбежным влиянием великих мастеров родной литературы, проявляя в своих произведениях упроченное ими литературе и обществу, и рабски подражать — совсем не одно и то же: первое есть доказательство таланта, жизненно развивающегося, второе — бесталантности. <...> В стихах г. Т. Л. столько жизни и поэзии, в созерцании его столько истины и верности, что тут всякая мысль о подражательности нелепа» (там же).

О связи ранних поэм Тургенева с творчеством Пушкина и Лермонтова писали и позднейшие исследователи. Отмечалось, что жанр «Параши», написанной в форме «рассказа в стихах», и ее повествовательный метод складывались под воздействием шуточных поэм Пушкина («Домик в Коломне», «Граф Нулин») и Лермонтова («Сашка», «Казначейша», «Сказка для детей»).

Считая, что «Параша» является своеобразной вариацией мотивов девичьей любви «Евгения Онегина» Пушкина, «намеренно лишенных их поэтического взлета, приближенных к тому, как обыкновенно в жизни „бывает“», Л. А. Булаховский вскрыл, с этой точки зрения, своеобразие стиля и лексики поэмы Тургенева (см.: Булаховский Л. А., Русский литературный язык первой половины XIX века. Изд. Киевск. гос. ун-та им. Т. Г. Шевченко, 1957, с. 99—101).

Высказывалась также мысль, что «Параша» написана под воздейстием «Фауста» Гёте. А. Л. Бем считал, что влияние «Фауста» сказалось на художественной структуре поэмы, а история ее героини пародирует «трагедию Гретхен» (см.: Bem A. Faust bei Turgeniew. — Germanoslavica, 1932—1933, Jg. II, H. 4, S. 363). Эта точка зрения вызвала обоснованные возражения К. Шютц, которая не отрицает, однако, что в «Параше» отразился глубокий интерес Тургенева к «Фаусту» (см.: Schütz Katharina. Das Goethebild Turgeniews. — Sprache und Dichtung, H. 75. Bern; Stuttgart, 1952, S. 95). В сентябре 1843 г. Тургенев перевел «Последнюю сцену первой части ,,Фауста“ Гёте», а в 1844 г. написал обстоятельную рецензию на перевод «Фауста», сделанный М. Вронченко (см. наст. том, с. 22 и 197). Возможно, вставной романс в LVII строфе «Параши» является откликом на первое действие второй части «Фауста» и выполняет ту же художественную функцию, что и песня, которую исполняет там хор (см. примеч. к ст. 742—765).

Поэмы Пушкина и Лермонтова, «Фауст» Гёте сыграли существенную роль в творческой истории «Параши», однако ее создание подготавливалось и появившимися ранее лирическими произведениями ее автора (см.: Орловский С. Лирика молодого Тургенева. Прага, 1926, с. 98—104).

Тургенев впоследствии отрекался от своих стихов и поэм, тем не менее «Параша» органически связана и с его собственным творчеством, и с развитием реализма в русской литературе начала 1840-х годов (см.: наст. том, с. 436; Ямпольский И. Г. Поэзия И. С. Тургенева. — В кн.: Т, Стихотворения и поэмы, 1970, с. 42—43). Следует отметить при этом, что образ героини, Параши (любящей природу и книги, отличающейся естественностью и простотой в проявлении своих чувств, но, в то же время, максимально приближенной к обыденности и прозе жизни), не получил развития в других произведениях Тургенева. Наталья («Рудин», 1856), Лиза («Дворянское гнездо», 1859) ближе по складу своих опоэтизированных натур к пушкинской Татьяне. Героини типа Параши впоследствии были изображены Панаевым в «Родственниках» (1846) и, отчасти, Гончаровым в «Обломове» (1859). И Наташа, и Ольга, пережив разочарование, выйдя замуж и погрузившись в быт, грустят, как и Параша, о несбывшемся (об этом см.: Русская повесть XIX века: История и проблематика жанра. Л., 1973, с. 329—330).

Ст. 23. ...помните Татьяну? — Тургенев имеет в виду Татьяну Ларину из «Евгения Онегина» Пушкина.

Ст. 106. Марлинского и Пушкина любила. — Марлинский — литературный псевдоним писателя-декабриста А. А. Бестужева (1797—1837), автора романтических повестей, герои которых наделены исключительными характерами и сильными страстями. После статьи о Марлинском, написанной Белинским (Отеч Зап, 1840, № 2), творчество этого писателя стало своего рода эталоном выспренности и риторики и противопоставлялось истинно художественным созданиям Пушкина, с их верностью действительности и простотой. «Простота есть красота истины», — писал Белинский в указанной выше статье о Марлинском (см.: Белинский, т. IV, с. 37).

Ст. 176—177. ...я назову Ее Парашей... — Тургенев называет свою героиню Парашей вслед за Пушкиным («Домик в Коломне», «Медный всадник») и Лермонтовым («Сашка»); Парашей названа и героиня стихотворения «Федя» (наст. том, с. 40).

Ст. 183—185. Москва, Москва ~ Я потерял бывалые права... — В связи с переездом в Петербург в 1834 году, после семилетнего пребывания в Москве.

Ст. 196—208. По поводу строфы XVI Белинский писал: «В этих тринадцати стихах такая полная картина, что вам ничего не остается ожидать к ее дополнению, хотя, в то же время, вы знаете, что тысячи других поэтов могли бы ту же картину представить вам совсем иначе, совсем другими словами. Природа неистощима в своем разнообразии, и дело не в том, чтобы поэзия представляла ее в сколько можно обширных и сложных картинах, а в том, чтоб она умела схватить особенность каждого ее явления. Лето — везде лето: везде от него и жарко, и душно, и пыльно; но в Неаполе свое лето, в России — свое. Первое вы сейчас видели; вот второе...» (Белинский, т. VII, с. 70). Далее Белинский цитировал строфу XVII. И. М. Гревс считает, что в строфе XVI нашли отражение впечатления Тургенева от Неаполя (Гревс И. М. Тургенев и Италия. М., 1925, с. 47).

Ст. 401. (И от толпы с презреньем отчуждался).— В тексте первой публикации было: «От толпы с презрением отчуждался». По поводу этой строки Белинский писал: «...в стихе: ,,От толпы с презрением отчуждался“, вероятно, есть опечатка и его должно читать так: „Он от толпы с презреньем отчуждался“» (Белинский, т. VII, с. 79). В первом собрании поэтического наследия Тургенева (Т, Стих, 1885, с. 16) эта строка перепечатана без изменения. Впервые поправка внесена в издании: Т, Стих, 1891, с. 16.

Ст. 410—412. Российский бес ~ куда какой аристократ! — Ср. у Лермонтова в «Сказке для детей»: «Но этот чёрт совсем иного сорта — Аристократ и не похож на чёрта». Впоследствии русская традиция в обрисовке своего «природного» беса, который «и толст и простоват», была продолжена Ф. М. Достоевским в романе «Братья Карамазовы» (1879—1880. — См.: Достоевский, т. 15, с. 70—71 и 466—461).

Ст. 742—765. «В теплый вечер ~ В твой забытый уголок!» — А. Бем считал, что эти стихи написаны Тургеневым по аналогии с песенкой Гретхен (см.: Germanoslavica 1932—1933, Jg. II, H. 4, S. 363). Вероятнее всего, однако, этот романс, выполняющий функцию хора в античных трагедиях, восходит к песне, которую поет во второй части «Фауста» хор (Акт I). Это сближение тем более обоснованно, что Тургенев, вслед за Гёте, избрал для своих стихов четырехстопный хорей. В 1858 г, эти стихи были напечатаны с некоторыми изменениями как самостоятельное сочинение в «Сборнике лучших произведений поэзии», изданном в Петербурге Н. Щербиной. В отличие от первой публикации ст. 745 там читается: «Благовоннее цветы»: ст. 757— «Сердце пылкое твое», а ст. 762—765 отброшены. По-видимому, исправления были сделаны самим Тургеневым. Так, последние строки могли быть исключены им под воздействием Белинского, который в рецензии на «Парашу» назвал одну из этих строк («Прилетел жених... достойный») «прозаической» (Белинский, т. VII, с. 75; ср. Ямпольский И. Г. О тексте стихотворений Тургенева в «Сборнике лучших произведений русской поэзии» (1858). — В кн.: Т сб, вып. 3, с. 46—47).