Рейнеке-Лис

Поэма Вольфганга Гёте
в двенадцати песнях
с 62 рис. В. Каульбаха.

Перевод М. М. Достоевского.

Вступление.

В так называемом животном эпосе почти всех народов сказания о лисице (совместно с волком) занимают одно из самых видных мест и принадлежат к древнейшему времени. Первая стихотворная обработка их относится уже к средине XII ст. и сделана в форме написанных гекзаметром двустиший на латинском языке, причем волк называется Isengrimus, а лисица — Reinardus. В Германии источником всех редакций этих сказаний сделалась, после нескольких предшествовавших обработок, появившаяся в 1498 г. в Любеке и написанная на нижненемецком наречии, рифмованными четырехстопным ямбом, книжка «Reyneke de Voss» (т. е. Рейнеке-Лисица), которая была ничто иное, как почти буквальный перевод фландрской редакции начала XIII ст., и заключала в себе, как уже более позднее наслоение — много сатирических нападок на деспотизм и своеволие тогдашних властителей и особенно на безнравственность высшего духовенства. В 1748 г. известный литературный деятель Готшед перевел это стихотворение прозою на современный немецкий язык; эта-то работа, в которой, благодаря педантичности, сухости и т. п. свойствам всех трудов Готшеда, утратилась очень значительная доля свежести и юмора подлинника, к чему еще присоединились разные переводческие промахи, — эта работа впервые, сколько известно, познакомила Гете в начале восьмидесятых годов с знаменитым произведением животного эпоса. Но за переработку его по своему он принялся гораздо позже, именно в 1792 г. и сделал это не столько по поэтическим, сколько по политическим соображениям: перевод Готшеда очутился снова в числе его настольных книг как раз в пору полного взрыва революционного движения во Франции, когда мир, по собственным словам поэта, «представился ему кровавее и кровожаднее, чем когда либо», когда при дворах, в духовенстве, в дипломатическом мире, в демократическом обществе встречал он весьма много аналогичного с теми явлениями, которые дали писателю XV ст. пищу сатирическому вдохновению.

Таким образом «Рейнеке-Лис» принадлежит к категории тех произведений Гете, которые были вызваны его первоначальным отношением к французской революции и вообще современным политическим порядком вещей. Такого рода переработка чисто народного сюжета, в своем первобытном виде не заключавшего в себе, конечно, ничего политически или социально-тенденциозного, вооружила против Гете многих критиков, (главным образом Гервинуса), находивших в этом преступное посягательство на наивность, свежесть, невинный юмор животного эпоса. Но Гете в этой работе своей и не руководился такою научною целью; притом же, как совершенно справедливо заметил Розенкранц, во всех предшествовавших обработках сказания о лисице авторы вносили в изложение точку зрения своего времени, вследствие чего «генеалогия этой животной саги в ее поэтических обработках есть в то же время родословное дерево истории политического развития нации». Наконец, невозможно отрицать, что придав такой характер своему «Рейнеке-Лис» (по крайней мере значительной части его), Гете сумел сохранить здесь в неприкосновенности многие такие элементы, которые делают эту поэму во многих отношениях чисто народным произведением.

В работе своей, которая есть нечто среднее между переводом и переделкой, Гете держался перевода Готшеда во всем, что казалось хода изложения, подробностей и т. п.; в тоне служила для него образцом та стихотворная редакция, с которой переводил Готшед, а на все это наложил он свою собственную поэтическую печать, придающую его «Рейнеке-Лису» и полную самостоятельность. Некоторые места в труде Готшеда он вычеркнул, отчасти по художественным соображением, отчасти по требованиям приличия (как, напр., в 3-й песне, при описании вреда, причиненного Котом пастору); в разных местах сделал свои собственные добавления; немало изменил и в стиле, отдельных выражениях и словах; наконец, рифмованную форму стихотворения XV ст. заменил вольным, часто прихотливым гекзаметром, найдя, что именно эта форма стиха, и только она, годится для весело-сатирического, любящего наглядную ширину животного эпоса. Разделение на двенадцать «песен» также принадлежит ему; в редакции 1498 г. поэма разделена на четыре книги, разбитые в свою очередь на главы.

М. Достоевский.

Песнь первая.

Троицын день наступил, праздник веселый; оделись
В новую зелень леса, поля запестрели цветами;
На холмах и в долинах, в рощах, лесах и кусточках
Зачали бойкую песнь вновь ободренные пташки;
Каждая нива дышала весенних цветов ароматом;
Празднично, весело небо и пёстро земля красовались.

Нобель, король, созывает свой двор — и вот все вассалы
Шумно идут на клич. Много особ знаменитых
С разных сторон и концов идут по разным дорогам:
Лютке-Журавль, и Сойка-Маркарт, и все знатные лица.
Дело в том, что король с баронами всеми своими
Двор на славу задумал держать — и вот их сзывает
Всех до единого он от мала и до велика.
Всем на лицо быть велел, и все же один не явился —
Рейнеке-Лис шельмец. Вследствие разных проделок,
Разных буянств и бесчинств, он от двора отстранялся.
Как нечистая совесть света дневного боится,
Так боялся и Лис собранья особ знаменитых.
Все-то с жалобой шли, всех-то обидел разбойник,
Гримбарда лишь барсука, братнина сына, не трогал.

Первым волк, Изегрим, жалобу подал; с роднею
Всею своей и друзьями, со всем кумовством и знакомством
Он к королю подступил и молвил правдивое слово:
«Мудрый король-государь! вас утруждать я решился.
Мудры вы и велики, даруете каждому право,
Каждому милость: так сжальтесь над бедным вассалом, который
Терпит от Рейнеке-Лиса всякий срам и бесчестье.
Пуще ж всего вы сжальтесь над тем, что мерзавец позорит
Часто супругу мою и наших детей перепортил.
Ах! он их калом обмазал, их острою нечистью облил,
Так что трое малюток дома больны слепотою.
Правда, об этих злодействах давно уже мы совещались,
Даже и день был назначен для рассмотренья всех жалоб,
Он и к присяге готов был идти, да вдруг и раздумал
И в свою крепость скорее убрался. Все это известно
Достопочтенным мужам, которые здесь собралися.
О, государь наш! Всех притеснений, что плут мне готовит,
Не перечислить в словах многие дни и недели.
Если бы все полотно, сколько ни делают в Генте,
Обратилось в пергамент, на нем и тогда не упишешь
Всех его дел и проказ, да о них и молчу я.
Только бесчестье жены сильно гложет мне сердце;
И отомщу ж за него я — будь уж там после, что будет».

Только что Изегрим с видом унылым окончил,
Подбежала собачка, по имени Трусик, и стала
С королем по-французски развязно, красно изъясняться,
Как все беднела она и как у ней только остался
Ломтик один колбасы, запрятанный где-то далеко:
Да и тот Лис украл! Рассердившись, тут быстро воспрянул
Гинце-кот и сказал: «Мудрый король, государь наш!
Кто же здесь более вас пенять на разбойника в праве?
Я говорю вам: кто ж в этом собрании, молод ли, стар ли,
Больше его, шельмеца, не страшится, чем вас, государя?
Трусик же вздор говорит все: просто не стоит вниманья!
Много уж лет протекло с тех пор, как это случилось:
Мне, не ему, колбаса-то принадлежала; тогда же
С жалобой мне было б должно явиться. Я на охоту,
Помню, пошел раз и право не знаю уж, как мне попалась
Мельница ночью, а мельник-то спал; вот я и подтибрил
Ту колбасу у него — уж лучше признаюсь, и если
Трусик ею владел, то мне он за это обязан».

Тут встал барс и сказал: «Что толку в пустых обвиненьях!
Нам они не помогут. Довольно, что зло хоть открыто.
Он убийца и вор: смело я то подтверждаю.
Знают все здесь, что он способен на всякую пакость.
Все равно для злодея, если бы наше дворянство,
Да и сам наш король, добра и чести лишились;
Был бы рад тому даже, когда б через это достался
Как-нибудь подлецу ломтик жирной индейки.
Нет, уж лучше сказать вам, как гнусно, жестоко вчера он
С зайцем Косым поступил: вот сам он стоит перед вами,
Смирный, святой человек! Рейнеке-Лис притворился
Кротким и набожным вдруг, и стал его разным обрядам,
Ну, и всему поучать, что нужно знать капеллану.
Вот и уселись друг против друга и начали «Credo».
Только и тут не оставил старых проказ нечестивец!
Не взирая на мир и пропуск повсюду свободный,
Он Косого схватил в острые когти и начал
Мужа святого таскать. По улице тут проходил я:
Слышу — песнь началась, да вдруг и окончилась тут же.
Диво взяло меня; когда ж подошел я поближе —
Лиса тотчас узнал: за ворот зайца держал он
И умертвил бы, конечно, когда бы, по счастью, дорогой
Не проходил я. Он сам вот здесь на лицо. Посмотрите.
Язвы какие на бедном, богобоязливом муже,
Муже, которого, право, грешно обижать понапрасну.
И неужель, государь, и вы, господа, согласитесь,
Чтоб над миром так дерзко стал издеваться разбойник?
О, тогда, государь, вы и ваше потомство упреки
Будете слышать от всех, кто сколько-нибудь любит правду».

Изегрим также тут начал: «Все это весьма справедливо:
Нам не дождаться пути от Рейнеке. О, если бы умер
Он уж давно! Это было бы лучше для всех мирных граждан;
Если же даром все это пройдет ему, скоро он, скоро
Многих с ума посведет — слово мое помяните!»

Гримбарт, Лисов племянник, слово повел тут и жарко
Дядю стал защищать против всех обвинений тяжелых:
«Да, господин Изегрим, говорится в народе не даром:
Вражий язык на погибель. Дяде речь бранная ваша
В прок не послужит, мы знаем. Но это пустое. Когда бы
Он был здесь при дворе, да если бы милостью царской
Так же, как вы, наслаждался, то скаяться вам бы пришлося
Как за бранные речи, так и за старые сказки.
Сами-то сколько вреда вы дяде наделали — вот что
Лучше скажите вы нам; ведь многим здесь лицам известию,
Как в союз-то вошли вы друг с другом и клятву-то дали
Жить, как товарищам, вместе. Это стоит рассказа.
Дядя зимою за вас не мало беды натерпелся.
Ехал по улице с возом, рыбой набитым, крестьянин;
Это узнали вы как-то; страшно вам захотелось
С возу товара отведать, а денег при вас не случилось.
Вот и начни вы умаливать дядю; послушался дядя,
Лег на дороге и мертвым прикинулся. Штука, по чести,
Смелая! Но посмотрите, что вышло из этой всей рыбы!
Вот подъехал крестьянин; видит в рытвине дядю;
Мигом меч вынимает, хочет рубнуть им по дяде.
Но хитрец хоть бы глазом, лежит себе, будто убитый.
Поднял крестьянин его, бросил на воз и заранее
Мысленно стал веселиться, что штука такая попалась.
Вот что для вас, Изегрим, дядя мой сделал. Крестьянин
Дальше поехал, а Рейнеке с воза посбросил всю рыбу;
Волк же за ними все крался, рыбу путем пожирая.
Ехать наскучило дяде — он приподнялся и спрыгнул
С воза тихонько и рыбки тоже задумал покушать.
Но Изегрим всю рыбу пожрал — и налопался страшно:
Треснуть пришлося с натуги. А рыбы уж не было больше:
Косточки только валялись — и другу он их предлагает.
Вот и другая проделка: я все расскажу вам, как было.
Рейнеке где-то проведал, что есть у крестьянина туша
Свежая, жирная; вот он волку о том и поведал.
Вместе пошли они, дружно условясь добычу и горе
Честно делить пополам. Но на дядину долю
Только опасность досталася: сам и в окошко-то лазил,
Сам с натугой большою волку он сбросил добычу.
Тут, к несчастью, собаки со всех сторон налетели,
Дядю пронюхали как-то и зло ему шкурку порвали.
Весь израненный, он от них убежал и, сыскавши
Волка, плакаться начал на лютую, горькую участь
И попросил своей доли. А волк, как путный: «Отличный,
Брат-куманек, я кусочек оставил тебе: уж спасибо
Скажешь мне за него. Кушай себе на здоровье,
Да хорошенько гложи. А жиру-то сколько, дружище!»
Ну, и принес он кусочек — распорку из дерева, вот что!
Туша висела на ней в избе у крестьянина: сам же
Волк все жаркое пожрал — такой ненасытный и алчный!
Рейнеке в гневе и слов не нашел, но что думал —
Сами представьте себе. Да, государь, штук подобных
Будет слишком за сотню, что волк смастерил с моим дядей!
Но о них я молчу. Потребуют дядю, так дядя
Сам защитит себя лучше. Но, ваше величество, смею
Я об одном лишь заметить. Все вы слышали вместе,
Вы, государь, и вы, господа, как волк всенародно
Женину честь без стыда сам поносил и позорил,
Между тем как горою стать за нее был бы должен.
Правда, семь лет и побольше будет тому, как мой дядя
Сердце свое положил к стопам Гиремунды прекрасной.
Ночью то было, средь танцев; волка не было дома.
Я говорю, как все было и после мне стало известно.
Ласково, вежливо, нежно всегда с ним она обходилась —
Что же в этом худого? Она на него не пеняет.
По добру, по здорову живет — так что же он так расходился?
Будь он умнее — смолчал бы об этом и сраму не делал».
Дальше барсук говорил: «И вот, хоть бы сказка о зайце —
Только пустые слова! Как будто учитель не властен
Ученика наказать, если глуп и ленив он ужасно?
Если мальчишек не сечь, и шалости даром пройдут им,
Глупость, лень и пороки — на что же тогда воспитанье?
Трусик туда же кричит, что вот у него за забором
Ломтик колбаски пропал: Уж лучше б молчал он об этом:
Краденый был ведь кусок, как слышали все мы про это.
Как привалило, так и ушло — и как же тут станешь
Дяде пенять, что у вора он отнял добычу? Должны же
Люди из высшего круга быть строги, и жестки, и страшны
Всем ворам и воришкам. Даже если б повесил
Трусика он, и тогда бы прав кругом он остался.
Но его отпустил он — пусть славит царя-государя,
Так как смертью казнить довлеет одним государям.
Только, как дядя ни бился, сколько заслуг он ни делал,
А благодарности все же ни от кого не увидел.
С самых тех пор, как нам возвестили мир королевский,
Он поведенья примерного. Жизнь свою всю изменил он,
Ест только по разу в день, живет одиноко, как схимник,
Плоть распинает свою, бичует себя ежедневно,
Молится, носит на теле своем власяницу
И уж давно от дичины и пищи мясной отказался,
Как лишь вчера говорил мне знакомый, его посетивший.
Замок он свой Малепартус недавно покинул и строит
Где-то пещеру себе. А как похудел-то он, бедный,
Как побледнел от поста и других воздержаний,
В том вы сами, конечно, взглянув на него, убедитесь.
Как же ему повредят наветы врагов его лютых?
Только придет он сюда — и всех их срамом покроет».

Только что Гримбарт окончил к общему всех удивленью
С родом своим появился петух Курогон. На носилках,
Без головы и без шеи наседку несли за ним следом.
Звали ее Скороножкой; была она лучшей наседкой.
Ах! и текла ее кровь, пролитая Лисом беспутным!
Пусть же король все услышит! Вот к королю подступает
Храбрый петух Курогон с лицом, омраченным печалью.

Два петуха за ним следом также печальные идут.
Звался Оралом один — и лучше его не нашли бы
Между Парижем и Гентом; другой был немного поменьше,
Именем был Запевало и тоже был гладкий парнище.
Оба несли по зажженной свече и братьями были
Умерщвленной жены — и звали они на убийцу
Все проклятия неба. Несли же носилки другие
Два петуха помоложе — и вопли их слышались всюду.
И Курогон тут промолвил: «С жалобой к вам, государь, мы!
Сжальтесь над нами, взгляните, какое нам всем поруганье!
Все от Рейнеке-Лиса, ваше величество, терпим.
Только зима миновала, и рощи, цветы и лужайки
Нас к веселью позвали, стал и я любоваться
Резвым потомством своим, что со мною жило безмятежно.
Десять надежных сынков, да дочек четырнадцать были
Мне утешеньем; жена, наседка чудесная, в лето
Вывела всех их одна и всех возрастила на славу.
Гладкие были такие все и довольные; пищу
Все в безопасных местах себе они находили.
Двор наш был монастырский, с высокой и крепкой оградой;
Шесть огромных собак жили в дому вместе с нами,
Наших детей полюбили и бдели над ними. Но Лиса
Видно досада схватила, что мы живем понемножку,
Счастливы все и его сетей и проказ избегаем.
Все, бывало, он бродит ночью у стен, да в ворота
Втихомолку глядит; но, к счастью, собаки заметить успели.
Он на утек, но как то они его изловили
И, если правду сказать, потрепали маленько; однако,
Все-таки спасся, шельмец, и нас оставил в покое.
Слушайте ж дальше! Немного спустя, он монахом приходит,
Мне с печатью письмо отдает. И узнал я
Вашу печать на письме; а в письме я читаю,
Что мир прочный зверям и птицам вы объявили.

И говорить он мне начал, что будто он в схиму постригся,
Будто дал он обет от всех грехов отмолиться,
Будто он кается в них — так не зачем больше бояться
Всем нам его. Он поклялся от мяса совсем отказаться;
Он и клобук показал мне и дал посмотреть на нарамник;
Даже свидетельство вынул от одного он приора
И, чтоб совсем убедить, показывал мне власяницу.
Встал потом и промолвил: «Бог да хранит вас, сердечных!
Мне еще много сегодня дел предстоит: да, прочесть мне
Нужно нынче еще и «Сексты», и «Ноны», и «Веспер».
И, уходя, он читал молитвы, а сам уже, думал,
Как бы ввести нас в погибель и как доканать, беззащитных.
Я же с радости стал своим говорить о счастливой
Вести в вашем письме — и были мы все тому рады.
Рейнеке схимником стал, так, стало быть, нечего больше
Нам бояться за жизнь. Я вышел со всеми своими
За монастырские стены — и рады мы были свободе.
Только раскаялись вскоре. Он в ближних кустах притаился;
Прыгнул, разбойник, и, нам двери собой заслоняя,
Лучшего сына схватил и с ним — поминайте, как звали.
Все погибло для нас; лишь только попробовал нас он —
Начал за нами гоняться — и ни собаки, ни люди
Нас не могли защитить от козней его богомерзких.
Так потаскал у меня почти всех детей он, разбойник;
Из двадцати только пять всего у меня и осталось,
Прочих он всех задушил. Сжальтесь над горем несчастных:
Он зарезал вчера мою дочь, только собаки
Тело одно и спасли. Вот оно здесь перед вами.
Он, кровопийца, то сделал. О, будьте вы к нам милосерды!»

Тут промолвил король: «Ну, что же ты, Гримбарт, нам скажешь?
Так-то постится твой схимник и так-то он плоть распинает!
Только бы год мне прожить, а он уж меня не забудет!
Но к чему тут слова! Внемли, Курогон удрученный:
Бедной дщери твоей отдастся вся честь, что усопшим
Подобает. По ней «вигилии» петь закажу я,
Тело мы с честью земле предадим и, не медля,
Казнь на совете положим ему за убийство такое».

И король приказал «вигилии» петь по усопшей.
«Domino placebo» хор затянул; до конца все пропели.
Мог бы я вам рассказать, как и кто у них «лекцию» пел там,
Кто «респонсы» тянул — да долго рассказывать будет.
Тело зарыли в могилу; на ней же поставили славный
Мраморный камень, изрядно отполированный: был он
В виде плиты обтесан и сверху надпись блестела:
«Дочь петуха Курогона, Скороножка-наседка,
Снесшая много яиц и в навозе умевшая рыться,
Здесь под сим камнем лежит, убитая Рейнеке-Лисом.
Свет да узнает, как с нею он поступил, душегубец,
И да оплачет ее!» Вот как надпись правдиво гласила.
После того на совет король созывает мудрейших,
Чтобы вопрос разрешили, как наказать за убийство,
О котором и сам он, и все лишь сейчас услыхали.
И на совете решили: отправить посла к лиходею,
Чтобы он волей-неволей предстал перед царские очи
В первый же день заседанья, когда все чины соберутся.
Браун-медведь был избран послом. К нему обращаясь,
Молвил Нобель-король: «Смотрите же, Браун, постарайтесь
Мне привести душегубца! Промаха только не дайте:
Рейнеке зол и коварен; разные сети он будет
Вам расставлять — не поддайтесь; будет льстить вам безбожно,
Будет обманывать, лгать». — «Не заботьтесь ни мало», ответил
Самонадеянный Браун; «уж будьте покойны! А если
Он хотя раз меня на смех поднимет, то вот, перед Богом,
Пусть провалюсь я сквозь землю, — так отплачу ему славно,
Так его скрючу, сломаю, что он и своих не узнает».

Песнь вторая.

Гордо шествовал Браун, свой путь к горам направляя.
Шествовал он по степи пространной, песчаной и дикой.
Вот уж прошел он ее и стал подходить мерным шагом
К тем горам, средь которых охотился Рейнеке летом;
За день перед сим, слышал Браун, он еще там забавлялся.
Браун, однако, не медля прошел в Малепартус. Там были
Чудные зданья у Лиса. Из всех его замков и бургов
Был Малепартус важнейшим и лучшим. Туда укрывался
Всякий раз Рейнеке, если задумывал пакость какую.
Браун, приблизившись к замку, увидел, что замок был крепко
Ha-крепко заперт. Так он, постояв и подумав в воротах,
Речь завесть с Лисом решился: «Дома ль вы, дядюшка, нынче?
Браун-Медведь к вам пришел чрезвычайным послом королевским.
Хочет король непременно, чтобы явились на суд вы
И чтобы вместе со мной ко двору вы отправились нынче:
Каждому там по заслугам возмездье воздастся; иначе
С жизнью своею проститесь. Если останетесь здесь вы,
Пытки и плахи вам мало. Что же, подумайте, дядя,
Да и ступайте со мною, иначе вам солоно будет»!

Лис же лежал втихомолку, слушая Брауновы речи;
Сам же раздумывал думу: «Как бы, право, устроить,
Чтоб деревенщине этой за грубые речи досталось?
Ну-тка, обдумаем дельце». И вот он идет вглубь жилища,
Шарит в разных углах. Искусно был выстроен замок:
Дырки и норки везде, ходы различные всюду
Длинные, узкие, с дверью иной, а который без двери,
Все смотря по нужде и по времени. Только узнает,
Что его ищут, бывало, за плутни иль дельце какое —
Вот ему тут и защита. Также частенько в ловушки
Эти его попадался сдуру зверек какой бедный.
Все было наруку Лису, всем был доволен разбойник.
Рейнеке выслушал речь; только он мудро боялся,
Нет ли в засаде других, вместе с послом прибежавших.
Но, уверившись лично, что Браун один его ждет там,
Вышел, хитрец, за ворота и молвил: «Милости просим,
Дядюшка! Вы извините, что ждать я вас долго заставил!
«Веспер» читал все. Спасибо, что сами меня посетили.
Вы при дворе мне полезны и крепко на вас я надеюсь.
Милости просим — будьте как дома! Право, не грех ли
Вас идти заставлять в жарище такое далёко?
Боже мой, как вы вспотели! волосы ваши все мокры!
Еле дышите сами! Иль никого уж другого
У короля не нашлось для посылок — и вас он,
Редкого мужа, избрал мне грозой возвестить свою волю?
Но для меня ж это лучше: вы не откажетесь верно
Пред королем за меня доброе слово замолвить.
Завтра я уж решился, хоть плох я очень здоровьем,
С вами идти ко двору: туда уж давно я сбираюсь;
Только сегодня невмочь мне в путь отправляться далекий.
Кушанья вот одного я нынче поел по несчастью,
Ну, вот теперь и болею: что-то все режет в желудке».
Браун на то возразил: «А что ж это было такое?»
— «Проку мало вам будет», Лис тут Медведю ответил,
«Если про это скажу вам. Бедно теперь я питаюсь;
Но терпеливо сношу: не граф — человек неимущий,
И коль для нашего брата лучше чего не найдется,
Ешь, пожалуй, и соты: такого добра здесь довольно.
Их из нужды лишь я ем; вот от них-то меня и раздуло.
Против воли их жрешь — какое туг будет здоровье?
Было б другое здесь что, и за деньги б я сотов не тронул».

— «Ай! что я слышу!» воскликнул Медведь; «ай, какой привередник!
Соты чудная вещь: ест их, поверьте, не всякий!
Соты, я вам доложу, лучше всех кушаний редких,
Соты люблю я. Достаньте, дядя, мне сот — вы в убытке,
Право, не будете, дядя: уж вам заслужу я за это».
— «Вы не смеетесь?» Лис возразил. — «Какое! ей-Богу!»
Хрипло Медведь побожился: «я говорю вам серьезно».
— «Если так», отвечал ему Лис, «рад служить вам.
Сила-мужик недалеко, живет он вон там за горою:
Пропасть сот у него. Вы отродясь не видали
Кучи такой». Обуяла сильная похоть медведя,
Слюнки из рта потекли: так сотов ему захотелось.
«О, покажите», вскричал, «покажите мне их поскорее!
Дядюшка, вам услужу я, вы сотов мне только достаньте.
Право, отведаю только, а досыта есть их не стану».
— «Ну, так пойдем», отвечал ему Рейнеке: «соты вам будут.
Нынче я на ноги плох, но, дядюшка, к вам моя дружба
Слабый мой шаг подкрепит. Верьте, нет никого в целом мире,
Даже меж всею роднею, кого бы, как вас, уважал я!
Но пойдемте. За то вы мне при дворе пригодитесь
В день заседанья: врагов уж вместе там посрамим мы.
Медом вас угощу я — еле двинетесь с места!»
Сам же думал, хитрец, о палках крестьянина-Силы.
Лис вперед побежал, Браун же шел за ним слепо.
«Если удастся», Рейнеке думал, «нынче ж тебе я
Меду такого отвешу, что до зимы не забудешь».
Вот, пришли они к Силе на двор. Веселился заранее
Браун, как те дураки, что слепо верят надежде.

Вечер давно наступил — и Рейнеке знал, что уж Сила,
Плотник и мастер отменный, давно залег на постелю,
А на дворе у него валялся дубовый обрубок,
Толстый, огромный: два клина загнал в него Сила-крестьянин,
И начинала широкая щель от комля разверзаться.
Рейнеке это заметил и, обращаясь к Медведю,
«Дядюшка, молвил, поверите ль мне: в этом пне столько меду,
Что и представить нельзя. Воткните лишь морду поглубже,
Сколько возможно поглубже. Только, смотрите, немного
Кушайте меду: не то, как я, заболеете, грешный».
— «Что ж вы», ответил Медведь, «я разве обжора? Позвольте:
Меру везде наблюдай, во всех делах и поступках!»
Так обманул себя дал Медведь и голову всунул
В щель по самые уши с косматыми лапами вместе.
Только и ждал того Лис: с большим трудом и усильем
Клинья он вынул, — и Браун завяз в щели с головою,
С лапами, — и не помогут ему ни моленья, ни крики.
Задал Лис Брауну дело, хоть силой и смелостью взял он.
Так-то племянничек дядю в полон к себе хитростью прибрал.
Взвыл и забился медведь и задними лапами страшно
Стал он работать и столько шумел, что Сила проснулся.
«Что б это было?» тут плотник подумал, хватая топор свой
На всякий случай, когда б к нему воры на двор затесались.

Браун между тем пребывал в нескончаемом страхе. Щемила
Сильно голову щель — и от боли он выл и метался;
Но как ни бился, а пользы было немного. Он думал,
Что уж тут ему смерть: на это и Лис полагался,
И, завидя вдали крестьянина-Силу, воскликнул:
«Браун, как можется вам? Немного вы кушайте только!
Вкусно ль вам, дядюшка? Сила вас сам угостить поспешает:
После обеда винца вам намерен поднесть. На здоровье!»

И без оглядки шельмец к себе побежал в Малепартус.
Сила пришел наконец и, Бурку увидев, звать начал
Всех мужиков, что в корчме заседали, вино распивая.
«Эй вы! бегите сюда! медведь на мой двор затесался:
Право слово, не лгу». И встали они и гурьбою
Все за ним побежали, что ни попало взяв в руки.
Кто с сеновала взял вилы, кто отыскал где-то грабли,
Молот один подцепил, другие бежали с рогаткой,
С разным дубьем и дрекольем. Даже дьячек и священник
Бить медведя бежали. Даже попова кухарка —
Юттой звалася она и кашу умела готовить,
Как никто не готовил — и та назади не осталась:
С прялкой туда же бежала драть шкуру с несчастного зверя.
Слышал он гвалт и весь шум и, страхом и болью томимый,
С силою вырвал из щели голову, всю ободравши
Морду свою до ушей и в трещине кожу оставив.
Нет, злополучнее зверя никто не видал! Заструилась
Кровь у него с головы, а проку все было немного:
Лапы в щели оставались. И стал порываться он, бедный,
С ревом выдернул их, но когти и кожу покинул
В трещине с кровью и с мясом. Дорого соты пришлися
Бедному Брауну: колом в горле бедняги засели,
В путь он не в добрый час вышел. Морда и лапы в крови все,
На ноги встать он не может, не может тронуться с места,
Ни ползти, ни идти. А Сила бежит к нему прямо,
Все бегут на него и все на него нападают,
Все ему гибель несут. Вот патер длинной дубиной
Издали бросил в него и ловко в спину потрафил.
Браун туда и сюда; но тут его окружили.
Вилой кололи одни, другие били дрекольем.
Молот с щипцами кузнец принес; набежали соседи
Кто с лопатой, кто с ломом — и били, кричали и били,
Так что в предсмертной тоске он в собственном кале валялся.
Все на него напустились, никто прибежать не замедлил;
Широконосый Людольф и Шлеппе с ним кривоногий
Били сильней всех, а Герольд цепом молотил, что есть силы.
Возле него топотал его кум Кюкерлей толстобрюхий,
И всех больше они на Брауна злились и лезли.
Также и Квак вместе с Юттой от них ни в чем не отстали:
Талька Лорден хватила несчастного зверя ушатом.
И не одни только эти, а все мужики и все бабы;
Сколько их ни было тут, все смерти желали Медведю.
Больше же всех расшумелся Кюкерлей: важничал тем он,
Что Вильгетруда, с посада — все знали про это в селеньи —
Сыном его называла, отец же был всем неизвестен.
Думали, правда, в селе, что Зандер, батрак черномазый,
Был в этом деле замешан, парень отменный и храбрый,
Если один оставался. Вот полетели и камни
Градом на Брауна; плохо в то время ему приходилось.
Силин брат подскочил и начал медведя дубиной
По голове колотить. Невзвидел тот божьего света,
Разом с удара рванулся и бросился прямо на женщин.
Взвыли, шарахнулись бабы; одни разбежались, другие
В воду попадали. Патер тут завопил: «Поглядите!
Там внизу Ютта-кухарка плывет и прялка за нею!
О, помогите, миряне! Выкачу пива две бочки
Вам в награду за это и дам во грехах отпущенье».
Замертво бросив медведя, все к воде побежали
Женщин тонувших спасать. Тою порой, как мужчины
К берегу все удалились, Бурка к воде дотащился,
Изнемогая от боли и кровию весь истекая.
Он утопиться лучше хотел, чем эти побои
С срамом таким перенесть. Он плавать, увы, не учился,
Так и надеялся жизнь окончить в волнах быстротечных.
Но против чаянья вовсе он поплыл, счастливо несомый
Вниз теченьем реки. Крестьяне его увидали,
Крикнули разом: «Нам это в вечный стыд обратится!»
И запечалились крепко и с бабами стали ругаться:
«Лучше б вам дома сидеть! Сами смотрите: плывет он!»
Тут подступили гурьбой к бревну и его осмотрели:
В трещине кожу нашли и волосы с морды — и смехом
Все залились и вскричали: «Ты к нам еще попадешься
В руки, дружок: ишь, оставил нам под заклад свои уши!
Так поносили они несчастного зверя; но рад был
Он, что хоть смерти избегнул. Сам проклинал мужиков он,
Бивших его, и стонал от боли в ушах, в пояснице;
Также и Рейнеке клял за измену. С такими мыслями
Плыл он все дальше и дальше: несомый бурным потоком,
С милю почти он проплыл в очень короткое время
И, истомленный, на берег выполз, стеная от боли.
Зверя несчастнее солнце еще никогда не видало!
Он и до утра не думал дожить — помереть собрался уж
И воскликнул: «О Рейнеке, лживый, коварный изменник,
Злобная тварь!» Тут на память пришли ему Сила, крестьяне,
Толстый дубовый обрубок — и Рейнеке проклял он снова.

Между тем Рейнеке-Лис, употчевав дядюшку медом,
Вспомнил, что знал он местечко, где куры водились, и мигом,
Цапнув одну, побежал с добычей к реке наслаждаться.
Скушавши курицу, тотчас опять по делам он пустился
Вниз по реке, постоял, водицы испил и подумал:
«О, как я рад, что Медведя так удалось мне отделать!
Бьюсь об заклад, что крестьяне его топором угостили!
Браун всегда был врагом мне: теперь мы с ним квиты. А дядей
Я еще звал все его, но что же? теперь он уж умер:
Этим буду гордиться, доколе я сам существую!
Сплетничать он и вредить мне больше не будет». И вот, он
Видит вдруг — у реки лежит, в предсмертных страданьях,
Браун-медведь. Так ему и ударило в сердце. «О, Сила!»
Вскрикнул Рейнеке-Лис, «болван неотесанный, грубый!
Пищей побрезгал прекрасной, вкусной и сочной, которой
Брезгать никто бы не стал, которая, просто, бросалась
В руки тебе. Хорошо, что залог хоть признательный Браун
За угощенье оставил тебе!» Так думал коварный,
Брауна видя в крови, без сил, без чувств, без дыханья.
«Дядюшка, вас ли я вижу!» Рейнеке крикнул медведю:
«Иль что забыли у Силы? Скажите — ему я сейчас же
Знать дам о вас. Иль не надо? Наверно уж множество меду
Вы у него потаскали; иль расплатились с ним честно?
Как все было, скажите? Да как вы расписаны славно!
Что это с вами случилось? Вкусен ли, полно, мед-то?
Впрочем, по этой цене очень много его продается!
Дядя, скажите, в какой вы орден попали внезапно,
Что такой красный берет надели на голову? Право,
Вы не аббатом ли стали? Верно цирюльник, как брил вам
Вашу почтенную плешь, за уши вам задевал все;
Вы хохол потеряли, как вижу, со щек своих кожу,
Да и перчатки вдобавок. Вы не развесили ль где их?»
Так бедный Браун внимал разным колким насмешкам,
Сам от боли и злобы вымолвить слова не могши,
Как себе в горе помочь, не зная. И, чтоб уж не слушать
Долее бранных речей, к реке кое-как дотащился,
Бросился в воду и поплыл, несомый бурливым теченьем,
И уж подальше на берег выплыл несчастный. И там он
В муках лежал и стонал, с собою сам так рассуждая:
«Хоть бы уж смерть поскорее! Ходить не могу, хоть убейте;
Нужно б идти ко двору и там все рассказать, как случилось,
Ну, а тут, срамом покрытый, томишься по милости Лиса.
Дай к а мне только ожить — уж я отплачу тебе, лживый!»
И он, с силой собравшися, четверо суток тащился
И, наконец, к королю пришел, изнывая от боли.
Только король заприметил медведя в таком положеньи,
Так и воскликнул: «Господь милосердый! Я Брауна ль вижу?
Что это с ним приключилось?» И Браун ему отвечает:
«Так, государь, беспримерно, ужасно мое положенье!
Рейнеке-Лис, душегубец, мне изменил так постыдно!»
Тут король, рассердившись, воскликнул: «За это злодейство
Я отомщу беспощадно! Такого барона, как Браун,
Рейнеке-Лису позволить на смех подымать и бесчестить?
Да, клянусь честью и царством, клянусь королевской короной
Лис за все мне ответит, что Брауну злого наделал!
Пусть не коснусь я меча, когда не сдержу своей клятвы!»
И король повелел сейчас же собраться,
Заседанье начать и казнь за злодейство назначить.
Все порешили, что если монарху то будет угодно,
Снова потребовать Лиса — пусть сам он себя защищает
Против изветов и жалоб. Кот-Гинце может посольство
Взять на себя, потому что умен он, проворен и сметлив.
Так на совете решили все мудрецы государства.

И король, соизволив на то, обращается к Гинце:
«Оправдайте же выбор совета», он молвил, «и если
Лис за собой посылать в третий раз нас заставит,
То и себя, и свой род навеки только погубит.
Если умен, приходи он заране. Ему вы с б этом
Скажите лично; других он всех презирает, но вашим
Мнением он дорожит». И Кот отвечал государю:
«Если б из этого только путное вышло! Но как же
К Рейнеке-Лису пойду я и что же я стану там делать?
Воля ваше на все! Но я, государь, полагаю,
Лучше б другого кого отправить к нему с порученьем:
Мал, я, невзрачен и слаб. Вот, Браун силён и огромен,
А не сумел же привесть сюда Рейнеке-Лиса: так как же
Я-то за дело возьмусь? За слово с меня не взыщите!»

— «Ты меня не упросишь», король возразил: «мы встречаем
Много малых людей, да умных, хитрых и ловких,
Много больших, да глупцов. Не великаном ты смотришь,
Правда, да взял ты умом». Послушался Кот и ответил:
«Ваша воля — закон мне; и если мне знаменье будет
С правой руки, на дороге, то путь совершу я удачно».

Песнь третья.

Гинце-кот уж довольно пути отложил за собою,
Как вдруг Мартынову-Птичку увидел вдали и воскликнул:
«Добрая птичка, счастье сулишь мне! Сверни-ка с дороги
И лети все правее!» Птица вспорхнула и села
С песнью на дерево слева от Гинце-кота. И взгрустнулось
Сильно ему — и пророчил себе он беду и несчастье;
Но, как бывает со всеми, стал ободрять себя тут же.
Шел он, шел и пришел в Малепартус — и видит:
Лис сидит на крыльце. Ему поклонившись, он молвил:
«Бог милосердый да даст вам вечер счастливый! На вашу
Жизнь король умышляет за то, что на суд королевский
Вы идти не хотите; и дальше велел он сказать вам,
Чтобы к нему вы явились, не то будет плохо всем вашим».

Лис ему отвечал: «Милости просим, племянник!
Бог да услышит меня и вас никогда не оставит!»
Но не того он желал: в предательском сердце готовил
Новые козни ему и только и думал о средствах,
Как бы посланника снова назад спровадить с бесчестьем.
Все продолжая кота племянником звать, он промолвил:
«Ну, племянничек, чем же мне нынче попотчевать гостя?
Спится лучше уж как-то на сытый желудок. Сегодня
Я ваш хозяин, а завтра, с утра, ко двору поплетемся.
Право, лучше так будет. Из целой родни моей только
Вас одного и люблю я, вас одного уважаю.
А прожорливый Браун грубо со мной обошелся.
Страшно он силен и зол, и я ни за что бы в дорогу
С ним пойти не решился. С вами же дело другое:
С вами иду я охотно. Завтра, вместе с рассветом
Мы и отправимся в путь: ладно так, кажется, будет?»
Гинце ему отвечал: «Уж, право, лучше бы было
Нам, как стоим и как есть, пойти к королю. На поляне
Светят месяц и звезды; дороги и гладки, и сухи».
— «Ночью дороги опасны», на то ему Лис отвечает:
«Днем дружелюбно со всеми встречаемся мы, ну... а ночью,
Право, не всякая встреча сходит с рук безопасно».
Кот ему возразил: «Так вы говорите, племянник,
Если уж мы остаемся, то что у вас ужинать станем?»
— «Бедно я здесь пробавляюсь», ответствовал Рейнеке хитрый,
«Если ж останетесь вы, свежих вам сот принесу я:
Выберу сам уж для вас, что ни есть наилучших».
— «Я никогда нх не ем», ответил Кот ему с сердцем:
«Ежели в доме у вас уж нет ничего повкуснее,
Мышь мне подайте: до ней я страстный охотник, а соты
Вы про других сберегите». — «Как? До мышей вы охотник?»
Лис с удивлением спросил: «вы только скажите — мышами
Я угощу вас на славу. Там у попа по соседству
Есть амбар на дворе, и столько мышей развелось в нем,
Что не свезешь и возами. Сам я, могу вас уверить,
Слышал, как плакался поп, что нет от мышей там отбою».
Кот, подумавши, молвил: «Ах, сделайте милость такую —
Место мне укажите. Всякой дичины вкуснее
Мышь, поверьте: я страстный охотник до ней». — «Ну, племянник»,
Лис отвечал: «когда так, вам ужин поставлю прекрасный.
Нечего медлить, пойдемте: я знаю, чем мне угостить вас».
Кот и поверил — пошел. Пришли к попову амбару,
Стали у глиняной стенки. Рейнеке только вчера лишь
В ней лазейку проделал и ночью, когда все уснули,
Лучшую курицу снял с нашести. Мартынка-попович
Вздумал за то отомстить: к лазейке хитро прикрепил он
Петлю живую с шнурком, в надежде, что если в другой раз
Прийдут к нему воровать, отмстит он за курицу вору.
Рейнеке все это знал и, слово к Коту обращая,
«Милый племянник», сказал, «поскорей полезайте в лазейку:
Я ж караулить здесь буду, пока вы охотитесь; пропасть
Там вы найдете мышей. Чу! какой они свист поднимают!
Кушайте вволю, а после назад приходите — я буду
Вас дожидаться. Мы с вами вместе всю ночь проведем уж,
Так как завтра с зарею в путь отправляемся долгий, .
Хоть сокращать его станем друг другу веселой беседой».
— «Да безопасно ли лезть мне в эту лазейку?» спросил Кот:
«Эти попы иногда себе-на-уме ведь бывают».
Хитрый Лис отвечал: «Ну, кто ж это может предвидеть!
Если вы трусите, мы возвратимся, жена моя дома
С честью вас примет и вам предложит домашнюю пищу;
Правда, не будет мышей, но все-таки будем мы сыты».
Но Кот-Гинце в лазейку уж прыгнул, стыдясь подозренья
В трусости низкой, и в петлю поповича прямо попался.
Так-то гостей угощал своих Рейнеке-Лис в своем замке.
Гинце-Кот, ощутивши петлю живую на шее,
Так и обмер со страху. Прыгнул он сильно в лазейку,
Так что петля как раз ему обвилась вокруг горла.
Жалобно тут он воззвал к Рейнеке-Лису, который,
Стоя у самой лазейки, с радости зубы лишь скалил
И, ухмыляясь, Коту так говорил сквозь лазейку:
«Вкусны ли мыши вам, Гинце? Жирны, должно быть, не так ли
Только б Мартынка проведал, что дичью его вы живитесь:
Он бы горчицы принес вам. Вежливый мальчик Мартынка!
Это, должно быть, у вас при дворе так поют за обедом?
Что то не верится, право! Если бы Изегрим так же
В эту ловушку, как вы, со своей головою попался,
Разом за все свои козни он мне поплатился б разбойник!»
И, речь такую сказавши, наш Рейнеке-Лис удалился.
Но теперь убежал он не на одно воровство лишь.
Волокитство, убийство, разбой и измену считал он
Делом вовсе не грешным. Вот и теперь он задумал
Нечто свершить в таком роде. Зазнобу свою Гиремунду
Шел навестить он с двоякою целью: во-первых, в надежде
Вызнать от ней, в чем его супруг ее, волк, обвиняет;
А во-вторых — и хотелось старый грешок ему вспомнить.
Волк же был при дворе — и случай был самый удобный.
Склонность волчицы к нему, бесстыдному Лису, давно уж
Сердце ревнивое волка мучила праведным гневом.
К женщинам в комнату Лис вошел и увидел, что дома
Не было их. «Бог на помощь, сводные детки!» сказал он,
Ласково деткам кивнул, а сам побежал себе дальше.
Утром с зарей Гиремунда, домой прибежавши, спросила:
«Не приходил ли ко мне кто?» — «Рейнеке-Лис заходил к нам —
С вами хотел говорить и всех нас, сколько тут было,
Сводными детками назвал». Тут Гиремунда вспылила:
«Он мне за это заплатит!» и тут же со всех ног пустилась
Мстить за обидное слово. Знала она, где бывал он
И, нагнав его скоро, с сердцем к нему обратилась:
«Это что за названье? И что за поносное слово
Вы пред моими детьми, бессовестный варвар, сказали?
О, вы раскаетесь в этом!», молвила, белые зубы
Гневно на Лиса оскалив и в бороду Лису вцепившись.
Больно стало ему, и бросился было от ней он,
Да нагнала его снова она. Тут чего не случилось!
Был по близости замок, весь развалившийся. Прямо
Оба к нему побежали. Была там щель небольшая
В башне одной, и сквозь щель эту Лис проскользнул, хоть и трудно
Было ему, потому что щель эта узка оказалась.
Вслед за ним и волчица, грузная, сильная, с лету
Голову в щель запустила, ерзала, билась, ломилась,
Думая тоже пролезть, но глубже только входила,
Глубже все вязла в щели той и вылезть из ней не могла уж.
Рейнеке, это заметив, к ней забежал стороною
И — блудливый шельмец — премного наделал хлопот ей.
Уж и ругалась волчица! «Ты», говорит, «поступаешь,
Словно разбойник, как вор!» А Лис на то отвечал ей:
«Коль никогда не бывало, так пусть же теперь это будет!»

Непохвально нисколько, когда муж жене изменяет,
Как теперь Рейнеке. Хитрый, не знал ничего он святого.
Кой-как волчица, однако, из трещины вылезла; Лис же,
Злой и увертливый плут, был от нее уж далеко
Так-то хотела волчица сердце сорвать на злодее,
Женскую честь сохранить — и честь вдвойне потеряла.

Но возвратимся к Коту и взглянем, что делает бедный.
Видя, что в петлю попался, стал по обычаю кошек
Немилосердно вопить он. Услышал это Мартынка
И с постели вскочил. «Слава Богу! не даром
Петлю живую в лазейке устроил я: вор и попался!
Я научу его честности!» Так рассуждая, Мартынка
Свечку вздул впопыхах — в доме все спали давно уж —
Мать и отца разбудил со всею домашней прислугой
Криком: «Лисица попалась! пойдемте к ней все и убьемте!»
Вот и пошли все гурьбою, большие и малые; даже
Патер, поднявшись с постели, накинул на плечи подрясник,
Все побежали с свечами; вперед всех летела кухарка.
Палку схвативши, Мартынка напал на несчастного Гинце
И давай его дуть по спине, голове и по лапам.
Глаз ему, бедному, вышиб. Тут все на него налетели:
Патер с острыми вилами сам подоспел, как нарочно,
Словно разбойников шайка в амбар к нему ночью залезла.
Кот умирать уж собрался и, в бешенстве страшном воспрянув,
В ляжки поповы впился, кусал и царапал их больно,
Страшно его опозорил и тем за глаз отомстил свой.
Вскрикнул патер от боли, — и обморок с ним приключился.

Сдуру кухарка завыла, что дьявол тут, видно, вмешался
На зло ей, женщине бедной; клялась она и божилась,
Что готова отдать все нажитое именье,
Только б такого несчастия не было с барином; даже
Если б клад ей достался, она и клад отдала бы,
Только бы барин ее здоровым остался, как прежде.
Так горевала она о барском несчастье и сраме
И об увечьи его, столь для нее неприятном.
Тут его в дом понесли, напутствуя воем и плачем,
Бросив все второпях и в петле Гинце оставив.

Гинце-Кот злополучный, оставшись один, весь избитый,
Еле живой и готовый дух испустить в ту ж минуту,
Тотчас взялся за шнур и стал его грызть, что есть мочи.
«Уж не спастись мне от этой беды!» он, бедный, подумал.
Но удалося ему шнурок перегрызть. О, как счастлив
Был он, когда убегал от места, где выстрадал столько!
Мигом шмыгнул из лазейки и быстро бежал по дороге,
Прямо бежал ко двору и прибыл туда рано утром.
Все на себя он ругался: «Черт тебя сунул поддаться
Хитростям Рейнеке-Лиса, сетям обманщика злого!
Вот и с срамом приходишь назад, и с выбитым глазом,
И с синяками на теле. Ну, что взял? Ведь стыдно, признайся!»

Гневом король распалился, узнавши об этом. Он смертью
Страшною Лису грозится. И начал опять собирать он
Всех старейшин своих. Сошлись к королю все бароны,
Все мудрецы — и спросил он: «Как усмирить нам злодея?»
Только все обвиненья обрушились снова на Лиса,
Гримбарт, барсук, отвечал: «На этом судилище могут
Много господ находиться, добра не желающих Лису,
Но едва ль кто захочет затронуть дворянское право.
Пусть в третий раз пригласят в судилище Рейнеке-Лиса;
Если ж он и тогда не явится, суд будет в праве
Громко его обвинить». Король ему отвечает:
«Я уверен, что здесь никто не решится к злодею
Справить третье посольство. Кто о двух головах здесь?
Кто отважится жизнью еще раз рискнуть для злодея,
Может быть, погубить себя и здоровье, а Лиса
Все сюда не представить? Боюсь, что никто не решится».

Громко Барсук возразил: «Ваше величество, если
Вы позволите мне, готов сейчас на посольство —
Будь, что будет, потом. Официально ль угодно
Вам отправить меня, иль к Рейнеке-Лису явлюсь я
Будто сам от себя — на все я заране согласен».
И король соизволил: «Так с Богом, ступай же! Ты слышал
Все обвиненья теперь — смотри же, будь осторожен:
Он человек преопасный». И Гримбарт ответил на это:
«Ну, уж рискну и закаюсь, авось я его к вам представлю».
Так он пустился в дорогу, прямо в дворец Малепартус.
Там с женой и детьми он Лиса застал и промолвил:
«Здравствуйте, Рейнеке-дядя! Муж вы ученый и мудрый:
Мы удивляемся все, как вы королевскую волю
Презираете, прямо скажу, насмеялись над нею.
Но не пора ль перестать? Только и слышишь отвсюду,
Что обвиненья на вас. Как родственник вам говорю я,
Вместе пойдем ко двору: ведь дальше ждать — не поможет.
Много жалоб на вас у них при дворе накопилось;
Нынче король в третий раз к себе приглашает вас, дядя.
Если ж не явитесь вы, на смерть вас осудят. Подступит
К вашему замку король с огромным войском вассалов
И осадит вас здесь — и даром погибнете только
Вместе с женой, и детьми, и всяким добром. Не уйти вам
От короля и, поверьте, лучше будет, когда вы
Вместе со мной ко двору отправитесь! Там как-нибудь уж
Хитростью, речью искусной поправите дельце свое вы
И увернетесь от петли: не из таких вы напастей
В судные дни сухим выходили, врагов посрамивши».
Гримбарт окончил, и Лис ему отвечает: «Вы добрый
Мне подаете совет идти ко двору и за дело
Взяться свое самому. Надеюсь я крепко на милость
Короля: он ведь знает, насколько ему я полезен;
Знает он также, что этим я прочим так стал ненавистен,
Двор без меня обойтися не может. И будь я преступней
В десять крат, я уж знаю, что если мне только удастся
В очи монарху взглянуть и с ним перемолвить два слова —
Гнев его тотчас утихнет. Правда, его окружают
Много слуг и вассалов, много в совет его входят,
Но никто к его сердцу не близок; и все-то они там
Так себе только — совета подать не умеют. За мною ж,
Где бы я ни был, всегда остается последнее слово,
И когда бы король и все мудрецы ни сошлися
Спорный ли пункт порешить, вопрос обсудить щекотливый —
Рейнеке тут им нужен, без Рейнеке все не клеится.
Многих зависть тревожит. Их-то вот и боюсь я.
В смерти моей поклялись они все — и что ни есть злые —
Все теперь при дворе: вот это меня беспокоит.
Больше десятка их там набралось и самых могучих;
Как же один-то я стану с ними со всеми бороться?
Вот отчего до сих пор я туда идти не решался.
Да уж, видно, что лучше на суд мне отправиться с вами
И защитить себя: этак и чести мне более будет,
Чем когда — третьим отказом — жену и детей я повергну
В страшную гибель, и все мы можем погибнуть. Король же
Слишком могуч для меня, и все, что он ни прикажет —
Делать я должен. Увижу, нельзя ли с врагами мне будет
Как-нибудь помириться, иль сделку сделать какую».
Лис после этого молвил: «Смотри же, жена, Эрмелина,
Зорко смотри за детьми, а пуще за младшим, милашкой.
Зубки так и белеют в ротишке его. Я надеюсь,
Будет весь он в отца. А вот и другой забияка,
Столько же мне дорогой. О, будь ты ласкова с ними
Все это время, пока я в отсутствии буду! Припомню
Это добром я тебе, если счастливо вернусь к вам».
Так отправлялся в дорогу Рейнеке чадолюбивый;
Так оставлял он жену и двух сыновей малолетних,
Дом оставлял, без призренья и сильно взгрустнулось лисице.
Часа еще не прошли они вдвоем по дороге,
Как Барсуку Лис промолвил; «Милый, дражайший мой дядя,
Лучший мой друг, признаюсь, я трепетать начинаю,
Я отогнать не могу потрясающей мысли, что смерти
Я на встречу иду. И все-то мои преступленья,
Сколько я их ни свершил, все-то встают предо мною.
Ах, не поверите вы, как я беспокоюсь и мучусь!
Вам исповедаюсь я: грешному мне вы внемлите!
Патера нет здесь другого по близости; легче на сердце
Будет от этого мне, и легче мне с совестью чистой
Будет предстать пред судом». Гримбарт ему отвечает:
«Прежде всего отрекись от грабежа и от кражи,
От лукавства, измены и прочих подобных пороков;
Иначе исповедь, право, вам ни к чему не послужит».
«Знаю», Лис отвечал: «так я начинаю, внимайте!

Confiteor tibi Pater et Mater, что я Медведю,
Выдре и многим зверям много наделал обиды;
В том сознаюсь и охотно за то понесу наказанье!»
«Вы по-немецки со мною», Барсук возразил, «объясняйтесь:
Иначе я не пойму вас». Далее стал говорить Лис:
«Правда, пред всеми зверями, сколько ни есть их на свете,
Я провинился жестоко — нельзя мне в том не сознаться:
Дядю-Медведя я в щели бревна защемил, — и несчастный
Кровью едва не истек, и много стерпел он побоев.
Я на ловлю мышей повел Кота, но он в петлю
Там попался и, много выстрадав, глаз потерял свой.
У петуха Курогона также детей потаскал я,
Не разбирая их возраста; сладки они мне казались!
Даже король потерпел от меня: много шуток
Дерзких и злых разыграл я над ним; королева
Их лишь теперь раскусила. Также и Волк-Изегрим был
Мною безбожно поруган. Но ведь всего не расскажешь,
Да и времени столько не хватит. Так часто, в насмешку,
Дядей его называл я, хоть вовсе с ним не в родстве мы.
Раз — тому уже будет скоро шесть лет — он приходит
В Элькмар ко мне, в монастырь, где тогда проживал я смиренно,
Помощи просит: в монахи он, дескать, задумал постричься.
Это, как говорил он, было его назначеньем.
Вот и стал он трезвонить в колокола, восхищаясь
Звоном, как малый ребенок. Я же передние лапы
Взял и связал ему крепко канатом; и вот забавляться
Стал он, звоня и трезвоня, разным штукам учиться,
Стоя на задних ногах. Звонит себе, да и только!
Ну, и задали ж звону ему! Набежало народу
Тьмущая тьма со всех улиц; на всех лица нет со страху,
Смотрят, откуда несчастье всем угрожает такое?
И находят его — и, прежде, чем он объяснил им,
Что монашеский сан принять он, дескать, желает,
До полусмерти народ его изувечил. Но это
Не вразумило глупца — и снова просить меня стал он
Сделать тонзуру ему, а я и спали ему темя,
Так что сморщилась кожа, и вкруг пузыри понадулись.
Много ему я несчастий, пинков и побоев устроил.
Рыбу ловить научил, да горька пришлась ему рыба.
Раз, пошел он со мною — там же все, в Юлихе, было —
Мы и подкрались к попову жилью, а поп был богатый:
Полный амбар с ветчиною был у него; там же сала
Целые лопасти рдели, и пропасть рыбы соленой
Было в глубоком корыте. После долгих усилий,
Изегрим в каменной стенке себе проделал лазейку;
Я его понукал, жадность его подстрекая —
Он и пролез чрез отверстье как будто легко и свободно,
Там же не выдержал, видно, наелся всего через меру
И не мог уж назад вылезть, с раздувшимся брюхом.
Ах, как ругал он лазейку: впустила голодного волка,
Сытому ж, злая, не хочет пропуск дозволить обратный.
Я ж, между тем, по деревне поднял гвалт и тревогу,
Всех всполошил и навел на след полоненного волка.
Вот как я это устроил. Прямо к попу побежал я:
Он сидел за обедом; жирный каплун чуть дымился
У него перед носом, чудно изжаренный. Мигом
Я схватил каплуна и с ним побежал, что есть мочи.
Поп, рассердившись, за мною было пустился, да как-то
Стол впопыхах опрокинул с кушаньем всем и посудой.

«Бейте, колите, бегите, ловите!» вскричал рассерженный
Патер, споткнувшись о лужу — лужи то он не заметил —
И на полу растянулся. Соседи сбежались, кричали:
«Бейте!» Я побежал, и все повалили за мною,
Алча крови моей. И громче всех поп заливался:
«Что за безнравственный вор! Унес каплуна из-под носа!»
Так-то от них улизнул я, свой путь направляя к амбару,
Там, против воли, добычу свою я оставил: мне стало
С ней тяжело, к сожаленью. Толпа тут меня потеряла;
Но каплун отыскался — и патер, его поднимая,
Волка в амбаре заметил; народ его также увидел.
Всем тут патер кричал: «Бегите сюда и ловите!
Вора другого нашел я: волк к нам в руки попался!
Если уйдет он, позор нам: он нас засмеет, одурачит,
В целом Юлихе сказкой сделает нас он, пожалуй».
Что уж думал тут волк, не знаю. Но только удары
Справа и слева, спереди, сзади вдруг полетели
Прямо на бедного волка, раны ему причиняя.
Все горланили страшно; еще мужики набежали
И, наконец, одолели: замертво пал он пред ними.
Больше бит не бывал он с тех пор, как родился. Когда бы
На полотне написать все то, как попу за ветчинку
Он тогда заплатил, вышла б курьезная штука.
Вот потащили его по улице, топкой и грязной,
По каменьям и ямам. Не было искры в нем жизни.
Весь обмарался он, бедный, и бросили все с отвращеньем
Его за околицу в ров, наполненный грязью:
Все его мертвым считали. Долго ли он обретался
В этом беспамятстве срамном, покуда в себя не пришел он,
Как он спасся потом — про это уж я и не знаю,
Даже и после того не мог хорошенько разведать.
Но, не взирая на все, потом он мне все-таки клялся —
Бода не будет тому — в дружбе и верности; только
Дружба-то длилась не долго. Знаю, зачем он и клялся:
Сильно ему захотелось досыта куриц покушать.
Я, чтоб над ним подтрунить, описывать стал ему с важным
Видом балку одну, прибавив, что на ночь садятся
Жирных семь кур на нее с одним петухом, откормленным.
Вот и повел я его раз ночью. Полночь пробило,
Но опускное окно, подпертое легкой подпоркой,
Было открыто еще: я это заране проведал.
Вид показал я, что первый прыгнуть желаю в окошко,
Да и замялся и дяде первый шаг предоставил.
«Смело ступайте туда», сказал я, «и если хотите
Что-нибудь путное сделать, будьте проворней: клянусь вам,
Много кормленных наседок там вы найдете». И влез он
Робко в окно и тихонько, и ощупью стал искать балку
И сказал, наконец, мне с видом упрека: «Куда вы
Это меня завели? Какие тут куры? Не вижу
Я и перышка здесь». Я отвечал: «Что сидели
Спереди, сам я их съел, другие сидят теперь сзади.
Все идите вперед, да тише только ступайте».
Правда, узка была балка. Его вперед пропустил я;
Сам же шел позади и все назад подвигался,

Все к окну подходил и тронул подпорку: окошко
С шумом закрылось — и страхом обдало волка, и с балки
Наземь грохнулся он. Люди проснулись в испуге:
Спали они у огня. «Что там за окошко свалилось?»
Все друг друга спросили, наскоро встали и, свечку
Мигом затепливши, волка они в углу увидали.
Вместе бить принялись — и уж то-то лущили, лущили
Толстую кожу его. Мне чудно, как жив он остался!
Далее вам я признаюсь, что я и тайком, и открыто
Часто ходил в Гиремунде. Конечно, нечестно то было...
Если б того не случилось! Пятна никогда уж не смыть ей!
Целой жизнью своею такого стыда не загладишь.
Все я вам исповедал, все, что только припомнить
Мог, и что мою душу так тяжело угнетало.
Дайте в грехах отпущенье! С покорностью все я исполню,
Что на меня за грехи мои вы ни положите в пеню».

Гримбарт знал, как в подобных случаях действовать нужно.
Ветку дорогой сломил он и молвил: «Дядя, ударьте
Три раза этою веткой себя по плечу и на землю,
Так, как я вам укажу, ее положите и, трижды
Через нее перепрыгнув, к ней приложитесь смиренно.
Пеню такую на вас возложив, я на век отпускаю
Все вам грехи и проступки и вместе прощаю за все вас,
Что бы ни сделали вы, во имя данной мне власти!»

И когда добровольно Рейнеке-Лис совершил все,
Гримбарт сказал: «Проявите ж в добрых делах исправленье,
Псалмы читайте прилежней, в церковь почаще ходите
И в показанный день посты соблюдайте усердно,
Кто вас спросит, того на истинный путь наведите,
Нищей братье подайте и поклянитесь оставить
Жизнь беззаботную, кражу, грабеж и разбой, и измену —
И наверное этим достигнете вы благодати».
Лис отвечал: «Хорошо, клятву готов произнесть я!»
Так исповедался Лист. Потом пошли они дальше,
Путь ко двору направляя, и Лис, и набожный Гримбарт
Вышли на луг, наконец, тучной травою поросший.
Справа от них монастырь с зубчатой оградой виднелся.
Там монахини денно и нощно во храме молились,
А на подворье держали не мало хохлатых наседок,
Злых петухов и орду каплунов откормленных,
За монастырские стены корму искать выходивших.
Рейнеке часто их посещал и Гримбарту молвил:
«Путь сократим мы, когда пойдем мимо стен монастырских»;
Сам же думал о курах, гулявших без присмотра в поле.
И пошли они оба прямехонько к птице беспечной.
Тут похотливые глазки совсем разбежались у плута.
Страшно ему пригляделся один петушок откормленный,
Гордо гулявший с другими. Он, в него глазом нацелясь,
Быстро к нему подскочил — и вмиг перья вокруг полетели.

Тут всполошившийся Гримбарт стал укорять его: «Так-то
Вы поступаете, дядя погибший? Как, курицы ради,
Чуть исповедавшись, снова впасть в грех вы смертельный хотите?
Ну, хорошо покаянье!» И Лис отвечал ему: «Злого
Умысла я не имел. О, мой возлюбленный дядя!
Бога молите скорей, да простит Он мои прегрешенья.
О, я не буду вперед и закаюсь!» Тут вышли,
Обогнув монастырь, они на большую дорогу.
Им приходилось на мостик узкий всходить — и на куриц
Лис взглянуть обернулся опять: он напрасно крепился.
Если б кто голову снес ему — она полетела б
Прямо к гуляющим курам: так сильно было желанье.
Гримбарт это заметил и вскрикнул: «Куда же, племянник,
Вы глаза распустили? Какой вы ужасный обжора!»
Лис на то отвечал: «Вы ошибаетесь, дядя:
Не торопитесь судить и мне не мешайте молиться.
Я Pater noster читаю за упокой всех наседок,
Петухов и цыплят, похищенных мною коварно
Близ обители этой, у этих почтенных монахинь».
Гримбарт молчал, а Рейнеке-Лис не мог оторваться
Взором от кур, доколе их видел. Но, к счастью, вскоре
Вышли они на дорогу. Пути оставалось немного
И, завидев вдали бург королевский, Лис начал
Сильно тревожиться: знал он, что много грехов за ним было!

Песнь четвертая.

Только весть при дворе промчалась, что Лис в самом деле
Сам идет к ним, как все большие и малые звери
Вышли смотреть на него. Немного нашлось между ними
Доброхотов; но много врагов его лютых теснилось.
Впрочем, Рейнеке это казалось не слишком-то важным;
Иль уж он так притворился — только свободно и смело
Главною улицей шел он с племянником Гримбартом. Бодро
Он выступал, как будто бы сыном стал королевским,
Будто ни в чем не бывало, и чист он от всех обвинений.
Так к королю он явился и стал во дворце королевском,
Всем двором окруженный... Умел же казаться спокойным!

«О, король благородный, наш повелитель великий!»
Начал он говорить: «вы благородны и мощны,
Вы первейший из всех по храбрости, сану и чести —
И потому вас прошу меня удостоить вниманьем.
Ваша царская милость слуги не видала вернее
И бескорыстней меня — уж этим могу похвалиться.
Многие здесь при дворе за то на меня нападают.
Если б врагов моих ложь казалась вам вероятной,
Мог бы я милости вашей лишиться, чего все желают
Здесь при дворе; но, по счастью, вы весите каждое слово,
Внемлете жалобам так же, как и защите; и если
Я оклеветан пред вами, все я спокоен и мыслю:
Верность моя вам известна: за преданность к вам я страдаю».

«Замолчите!» промолвил король: «вам лесть не поможет;
Ваши злодейства велики — и казни ждите за них вы.
Вы соблюдали ли мир, зверям дарованный мною,
Клятвой скрепленный моей? Смотрите: петух перед вами!
Вы детей у него, коварный разбойник, поели
Одного за другим. А преданность мне вы хотите,
Должно быть, тем доказать, что враждой оскорбляете сан мой
И шельмуете слуг моих верных? Кот-Гинце здоровье
Все потерял, и едва ли в живых останется Браун.
Но замолчу я покамест. Здесь обвинителей много,
Много улик на лицо. Едва ли вы выйдете чисты».

«Разве я, государь», Лис отвечал тут, «виновен
Тем, что Браун в крови и в ранах к вам возвратился?
Сам же он вздумал залезть к крестьянину Силе красть соты;
Там на него мужики напали с дубьем и дрекольем.
Что же? Он ведь силен: он сам мог помериться с ними.
Уж не избили б его, пока до воды не дошел он,
Если б, как храбрый мужчина, грудию стал за себя он.
Разве я виноват, что принятый мною почетно
И угощенный по средствам, Кот не мог удержаться
От воровства и к попу, презрев мои увещанья,
Ночью прокрался в жилище и там получил неприятность?
Разве я виноват, что глупо они поступили?
Нет, то могло б помрачить блеск вашей царской короны!
Хоть и ясно все дело теперь предстает перед вами,
Вы с слугою своим, вольны поступить, как угодно,
В пользу ль мою, иль во вред: во всем ваша царская воля!
Жилы ль тянуть из меня, испечь, ослепить, иль повесить
Или голову снять с меня вам будет угодно —
Я готов хоть сейчас. Все мы ходим под вами,
Всех вы нас держите в руде. Мошны вы и велики;
Что же будет, коль слабый вздумает с вами бороться?
Если меня и казните, немного, право, добьетесь.
Но пусть будет, что будет: готов умереть я за правду».

Тут вмешался баран, Беллин по прозванью, и молвил:
«Время настало; с жалобой все мы к вам, государь наш!»
Изегрим также пришел, окруженный своими родными,
Гинце-Кот, Браун-Медведь и разные звери стадами.
Также Осел Больдевин с косым Зайцем Лампе явился,
Трусик-Кобель прибежал с Рином-Бульдогом; примкнула
Метке-Коза к ним, Гермен-Козел; явились и Векша,
Ласточка и Горностай. С Лошадью Вол не замедлил
Также придти; а подальше виднелись и звери пустыни,
Как-то: Лань и Олень, и Бобр, и Куница, и Кролик —
Все гурьбою вошли, теснясь и толкая друг друга.
Цапля-Бартольд и Сойка-Маркарт, и Лютке, высокий
Долговязый Журавль, также туда прилетели;
Селезень-Тибке и Гусь-Альгайд о себе приказали
Тут доложить королю, и много других еще было.
Скорбный Петух-Курогон с своей небольшою семьею
Жалобно пел; и слетелося столько птиц, и сошлося
Столько разных зверей, что их всех и назвать невозможно.
К Рейнеке все приступили, надеясь, что выйдут наружу
Все злодеянья его, и примет за них он возмездье —
И к королю подошли с вольной, задорливой речью.
Жалобы страшно росли, и слышались всюду рассказы
О давнишних и новых злодействах его. Столько жалоб
С роду никто не слыхал за один день судебный пред троном.
Рейнеке-Лис был покоен и ловко отделывал всех их.
Только возьмется за слово — текут витьеватые речи
В оправданье его и истиной всех поражают.
Все умел отклонить он, все в другом свете представить.
Право, послушать его, так прав он, прав, да и только,
Даже сам еще может их всех обвинять и позорить.
Но, наконец, поднялися все истинно-честные люди
И уличили злодея — и все его преступленья
Ясно вышли наружу. Для Лиса конец приближался,
Ибо в голос один все вдруг порешили в совете:
«Рейнеке-Лис лютой смерти достоин! В силу указа,
Взять и связать его крепко и так за шею повесить,
Чтоб прегрешенья свои искупил он позорною смертью».

Тут уж и Рейнеке сам увидел, что кончено дело:
Речи немного ему помогли. Поднявшись с престола,
Сам король произнес над ним приговор. Пред глазами
Хищника вдруг промелькнул конец его жалкий и срамный,
Между тем как хватали его и крепко вязали.

Тою порою, как Рейнеке, связанный, молча стоял там,
И торопились враги на казнь его весть поскорее,
Грустно стояли друзья с печалью на сумрачных лицах,
Гримбарт, Мартын-Обезьяна и много других ему близких.
Все они с ропотом явным вняли решенью Совета
И опечалились больше, чем ожидать было можно.
Рейнеке, нужно сказать, одним был из первых баронов —
И всего вдруг лишился: могущества, чести, дворянства
И на постыдную смерть осужден был! Ну, как же родным всем
Тут не смутиться? И вышли они все гурьбою в отставку
И, сколько ни было их, все, с двором распростясь, удалились.

И королю неприятно вдруг стало, что рыцарей столько
Вдруг его оставляло. Он увидал, что довольно
Было у Лиса родни — и что все-то теперь удалялись,
Смертию Рейнеке-Лиса весьма огорченные. Кликнув
Одного из своих приближенных, ему он заметил:
«Правда, Рейнеке зол; однако же, если подумать,
Двор обойтися не может без многих его доброхотов».

Но Изегрим, Гинце-Кот и Браун-Медведь хлопотали
Около узника с жаром: старались они наказанье
Поскорей над врагом привести в исполненье и дружно
Вывели Рейнеке на поле, где эшафот подымался.
Тут озлобленный Гинце к Волку слова устремляет:
«Ну, господин Изегрим, прошу вас припомнить искусство,
Ненависть, злобу и козни, с какими тогда постарался
Рейнеке вашего брата повесить. Как весело шел он
Вместе с ним к эшафоту! Теперь вы ему отплатите.
Только подумайте, Браун, как жестоко он вас обесчестил,
Как на дворе он у Силы вас злой деревенщине всякой,
Бабам и мужикам предательски в руки поставил,
Предал побоям и сраму: об этом везде уже толки.
Глаз не спускайте с него и крепче держите: ведь если
Он от нас увернется, если кознями, хитростью нынче
Как-нибудь от веревки освободится, то, право,
Мы никогда не дождемся минуты сладостной мести».

Изегрим молвил Коту: «Что тратить слова-то напрасно?
Дайте скорее мне крепкий шнурок: сократим ему муки».
Так они говорили, Лиса ведя к месту казни.

Рейнеке слушал их молча, но, наконец, им промолвил:
«Странно, что вы, ненавидя меня и местью пылая,
К делу не знаете как приступить! Приятель ваш, Гинце,
Мог бы добыть вам хороший шнурок. Он его испытал уж,
Как ходил за мышами ночью в попово жилище.
Вы же, Браун, и вы, Изегрим, чересчур уж
Дядю повесить спешите. Смотрите, удастся ли, полно!»

И король поднялся со всем своим штатом придворным
И отправился с ним на лобное место. Примкнула
К ним потом королева вместе со свитой своею;
Сзади их волновалась толпа бедняков и богатых:
Всем хотелось взглянуть на казнь разбойника Лиса.
Между тем Волк толковал со своею родней и друзьями
И уговаривал их он поближе друг к другу примкнуться
И не спускал своих глаз с коварного Рейнеке-Лиса,
Так все боялись они, что он от них увернется.
А особливо жене Волк толковал беспрестанно:
«Слышишь! Смотри же, жена, держи его крепче, злодея!
Если от нас он уйдет, погибнем мы просто от срама».
Даже Медведю сказал он: «Как вас-то всегда он позорил!
Можно б за все вам сегодня с лихвою с ним расплатиться.
Кот уж полез и веревку там наверху закрепляет;
Вы же мне помогите: мне лестницу нужно приставить.
Несколько только минут — и кончим мы все со злодеем!»

Браун ответил: «Лестницу только приставьте, а я уж
Вам ее подержу». На это Рейнеке молвил:
«Как хлопочете все вы, чтоб дядю скорее повесить!
Нет чтоб его защитить, стать за дядю горою
И облегчить его участь своим состраданьем! Пожалуй,
Я попросил бы пощады, да что из этого будет?
Изегрим зол на меня, он даже жену подстрекает
Глаз с меня не сводить, а то убегу я, пожалуй.
Только припомни она былое, вредить мне не стала б!
Если уж мне умереть суждено, я б желал, чтоб скорее
Все было кончено. Также вот и отцу приходилось
Круто, да живо все шло. Конечно, поменьше народу
Смертью его любовалось. Но что же? Если вы дальше
Будете медлить со мною, не оберетесь вы срама».
«Слышите!» молвил Медведь, «как дерзко злодей говорит нам?
Так поспешимте ж, любезные: Лису конец наступает».
Лис же думал в предсмертной тоске: «О если б теперь мне
Выдумать что поновее, получше — и жизнь даровал бы
Мне король умиленный, и трое врагов моих лютых
Ни при чем бы остались, вред и позор потерпевши.
Дай-ка, обдумаю все я — авось и поможет! Ведь этак
Жизнь как раз потеряешь: опасность близка! Как спастись тут!
Все беды на меня вдруг напали. Король рассердился,
Все друзья удалились; враги же сильны и свирепы;
Много грехов я наделал; власть королевскую, разум
Всех его мудрецов всегда уважал я немного.
Много грехов я наделал, и все-таки думал беду я
Отвратить. Удалось бы мне только словечки придумать,
Тогда уж меня не повесят. Я не теряю надежды».
И уже с лестницы он к народу взывает: «Я вижу
Смерть свою пред глазами: от ней мне уж нет избавленья.
Я об одном лишь прошу вас всех, кто слышит меня здесь;
Прежде чем землю оставлю, мне бы хотелось пред вами
Всеми открыто сказать последнюю исповедь, всем вам
Чистосердечно признаться во всех своих прегрешеньях,
Чтобы другой кто-нибудь обвиняем не был напрасно
В том иль другом преступлении, мной втихомолку свершенном.
Так я спасу вас от зол грядущих, и твердо надеюсь,
Что Творец не оставит меня за этот поступок».

Многие сжалились. Говор в тесной толпе расходился:
Просьба не так велика, а жить осталось немного!
И короля попросили. Король, наконец, соизволил.
Тут только Лис почувствовал в сердце своем облегченье
И надеяться начал. Оправившись, так говорил он:

«Spiritus Domini мне да поможет! Я в этом собраньи
Ни одного не встречаю, кого бы я не обидел.
Бывши ребенком еще, едва отучившись от груди,
Я уж волнения страсти стал ощущать и водиться
С обществом малых овечек и резвых козлят, вокруг стада
Прытко на воле скакавших. Меня восхищало блеянье
Детского голоса; вдруг я позыв на лучшую пищу
Неодолимо обрел и узнал ее скоро на деле,
Раз укусил я ягненка до смерти и крови напился,
Вкусна мне кровь показалась! Еще умертвил четверых я
Младших козлят и их съел, и далее стал упражняться:
Не щадил ни гусей, ни кур, ни цесарок, ни уток,
Где бы мне ни попались, и многих в песок, зарывал я,
Коль аппетит проходил, или есть их мне не хотелось.
Вот еще что приключилось: раз, зимою, на Рейне
Я познакомился с волком: добычу он там караулил.
Тотчас меня уверять стал, что в родстве он со мною,
Даже и степень родства умел перечислить по пальцам.
Я согласился — и мы друг с другом союз заключили,
И поклялися тогда же всюду быть вместе, как братья;
Но, к сожалению, дружба эта мне вред принесла лишь.
Вместе окрестность мы всю обошли. Он крал все помногу,
Я помалу. Что добывалось, то общим должно бы
Быть по условью, но общим у нас ничто не бывало:
Все он делил произвольно — и никогда половины
Я не имел от него. Да то ли еще испытал я!
Если теленка он крал, вола добывал на дороге,
Если его заставал я среди изобилья, и козу,
Только убитую, жрал он, козел у него под когтями
Недорезанный бился — он на меня огрызался,
Злился и гнал меня прочь: ему моя часть приходилась.
И всегда-то со мною так поступал он, большая ль,
Малая ль нам доставалась добыча. И если случалось
Нам сообща одолеть быка, иль корову зарезать,
Тотчас являлись жена и семь волчат его жадных
И на добычу бросались, меня отгоняя от пищи.
Хоть бы косточка мне когда доставалась; уж разве
Голая вся, да и то ее обгрызут и обгложут.
Все сносить я был должен с терпением! Но, слава Богу,
Голода я не терпел: тихонько кормился я кладом,
Золотом и серебром, зарытыми мной в одном месте.
Там довольно с меня! Его не свезешь целым возом,
Если бы даже семь раз он за этим сокровищем съездил».

И услышал король тут, что говорил он о кладе,
Наклонился к нему и молвил: «Откуда у вас он?
Клад-то? О нем говорю я». И Лис королю отвечает:
«Этой тайны не скрою от вас я, и что мне теперь в ней?
Ведь не унесть же с собою мне всех вещей драгоценных,
И когда повелите, я все расскажу вам по правде:
Пусть же все выйдет наружу! За все сокровища мира,
Право, я б не решился дольше скрывать эту тайну,
Ибо клад был украден. Множество лиц сговорилось
Вас, государь, умертвить, и если б в то самое время
Клад этот не был хитро похищен, то вас бы не стало.
Этот пункт, государь, вы заметьте! Жизнь ваша, корона,
Счастье от этого клада зависели. А что украден
Был у отца моего он, то в крайние нужды повергло
Бедного старца, а вместе и в раннюю смерть и, быть может,
В вечные муки! Но вам же на пользу все сделано было».

И королева в испуге слушала страшные речи,
Темную тайну об умерщвлении супруга, о кладе,
Об измене и всем, о чем говорил осужденный.
«Рейнеке, добрый совет мой!» вскричала она. «Рассудите!
Длинный вам путь предстоит: очистите душу признаньем
Искренним, чистосердечным; скажите нам сущую правду
И расскажите подробней об этом ужасном комплоте».
Но тут король перебил ее: «Полно! Молчите! Внимайте!
Рейнеке с лестницы может сойти и стать ко мне ближе.
Должен же все я узнать — ведь меня же касается это».

Рейнеке, слышавший все, утешился снова и начал
С лестницы тихо сходить, к досаде врагов несказанной —
И подошел к королю и к супруге его мягкосердой,
Ставших тотчас же его допрашивать, как все случилось.

Тут-то готовиться начал он к новым своим небылицам.
«Только бы снова мне в милость к особам царским втереться»,
Думал он так, «и только бы хитростью мне удалося
Злых врагов погубить, на казнь меня радостно ведших —
И я спасен, и надолго нет мне опасностей больше.
Да, не шутя, это может мне быть неожиданным счастьем;
Только уж лгать мне придется, как я не лгал еще сроду».

И королева тут снова допрашивать Рейнеке стала:
«Вы расскажите подробней, как это дело велося?
Правду скажите, признаньем очистите душу и совесть!»
Рейнеке ей отвечал: «С охотою все расскажу вам.
Должен же я умереть, и спасти уж меня невозможно.
Так для чего же мне душу обременять понапрасну,
Снискивать вечные муки? То было б, по истине, глупо.
Лучше во всем уж признаться, даже когда бы, к несчастью,
Милых родных и друзей обвинить мне при этом пришлося.
Боже мой, что же мне делать? Ужасны ведь адские муки!»

И королю становилось от этой речи предсмертной
Все тяжелей и грустнее. Он молвил: «Но правда ли это?»
Рейнеке стал отвечать с искусно-притворною миной:
«Правда, я грешник великий, но истину вам говорю я.
Что же мне пользы вам лгать и тем душу губить понапрасну?
Сами знаете вы, что к казни меня присудили;
Смерть пред глазами я вижу и лгать не стану, затем что
Ложь ни злом, ни добром теперь уже мне не поможет».
С трепетом Лис это молвил и, мнилося, стал колебаться.

И королева сказала: «Мне жалко его положенье!
Сжальтесь над ним, государь, помыслите, сколько несчастий
После признанья его мы отвратить в состояньи.
Будем же слушать скорее рассказы об этих событьях.
Пусть все замолкнут — и он публично изложит все дело».

Тут король повелел, — и все замолкло.
Рейнеке начал: «Если все дело желаете знать вы,
Слушайте, что расскажу вам. Правда, рассказ мой без всяких
Письменных будет свидетельств, но он тем не менее верен.
Я заговор обличу вам и никого не покрою».

Песнь пятая.

Хитрости Лиса внемлите теперь, и как удалося
Лису прикрыть свои шашни и повредить многим лицам!
Как беспримерно он лгал, отца обесчестил за гробом,
Очернил барсука неслыханно-злой клеветою,
Лучшего друга, который ему служил постоянно!
Так себе все позволял он, чтоб только рассказ вероятней
Всем показался, да чтоб отмстить врагам своим сильным.

«Раз отцу моему — он так рассказывать начал —
Как-то найти удалося клад короля Эммериха.
Только эта находка ему послужила не в пользу.
Он с богатства зазнался совсем, равным себе уж
Никого не считал, и, презревши прежних знакомых,
Стал искать он повыше друзей. Кота он отправил
В лес Арденский за Брауном могучим с инструкцией тайной
Помощь ему обещать, в почтеньи и дружбе уверить —
Только б во Фландрию шел он и сел на престол королевский.

«Браун, посланье прочтя, почувствовал на сердце радость,
Смело, не думая много, во Фландрию тотчас пустился:
То-то и есть, что давно уж думать об этом он начал.
Там отца он нашел и, после радостной встречи,
Тотчас за волком послал и также за Гримбартом мудрым.
Вот они вчетвером обдумывать начали дело,
Пятый — забыл вам сказать — был Гинце-посланник. Селенье
Есть там одно, Ифте прозваньем, и именно там-то,
Между Ифте и Гентом, и были у них заседанья.
Нет, не Бог, но сам дьявол и честолюбец отец мой
С золотом жалким своим их планами начали править —
И они положили смерть королю, поклялися
В вечном, крепком союзе и все впятером дали клятву
Над головой Изегрима: избрать в государи медведя
И на ахенском троне, вместе с златою короной,
Царство ему передать и в верности всем дать присягу,

Если ж бы кто из родни или слуг династии сверженной
Тем недоволен остался, того был обязан отец мой
Уговорить, подкупить, а если ничто не поможет —
Тотчас изгнать за границу. Об этом-то я и проведал:
Гримбарт утром однажды с пьяных глаз разболтался,
Все эти тайны жене своей, глупый, поверил —
Но под секретом; он думал, что этим поправил все дело.
Та, повстречавшись с моею женою, ей все открыла
Также под страшною тайной, заставив ее побожиться
Всеми святыми и честным словом своим ей поклясться —
Ни за какие блаженства никому в целом свете
Слова об этом не пикнуть. Так и жена поступила:
Тотчас за мною пустилась и мне обо всем рассказала,
Даже приметы, чтоб легче я мог в этом сам убедиться,
Все объяснила. Весть эта меня расстроила сильно.
Вспомнил я тут о лягушках с кваканьем их безрассудным,
Но дошедших до слуха Создателя всяческой твари.
Власти им захотелось, жить захотелось в неволе
После того, как свободой всюду они наслаждались.
Бог мольбы их услышал и цаплю послал им. Всечасно
Цапля их ловит и мучит и в мире жить не дает им;
Без милосердья она к ним; дурни теперь спохватились,
Да уж поздненько — и цапля их крепко себе прикрепила».

Лис говорил громогласно, все обращаясь к народу;
Речь его слушали все в собраньи — и так продолжал он:
«Да, за всех я боялся того же. И это б случилось;
Но, государь, я над вами бодрствовал, лучшей награды
Ожидая от вас. Я происки Брауна знаю,
Знаю его вероломство и знаю его образ мыслей.
Я опасался за всех. Пусти на престол его только —
И мы все бы погибли, все, сколько ни есть нас на свете.
Наш король благороден, и силен, и милостив, думал
Я про себя; мы погубим только себя и все царство,
Если медведя-глупца на трон возведем королевский.
Много недель об этом я думал и строил проекты.
Прежде всего я сознал, что если бы деньги остались
У отца на руках, к себе привлекал бы он многих,
Все победил бы — и мы только бы вас потеряли.
И потому я стараться начал открыть это место,
Где он припрятал свой клад, и тайно клад этот похитить.
Длинная, темная ночь скрывала их грязные лица;
В поле ль отец, старикашка хитрый, пускался, бежал ли
В лес он, ночью иль днем, в жары, ненастье иль холод,
В слякоть иль засуху, следом за ним так и шнырял я.

«Раз, притаясь, я лежал на земле и только и думал,
Как бы открыть этот клад, узнать, где отец его держит.
Вдруг я увидел, как он из щели лез, озираясь,
Между каменьев мелькнул и вышел как будто из ямы.

Я притаился, как мог; отец же кругом осмотрелся,
И, никого не приметив с окрестности, начал чудесить,
Делать разные штуки — сейчас расскажу вам какие.
Снова песком он яму засыпал, искусно с землею
Прочей ее заровняв. Не знавший об яме не мог бы
В жизнь заметить ее. И прежде, чем прочь побежал он,
Тщательно бурым хвостом следы своих лапок загладил,
Весь же след своим рыльцем изрыл. Таким штукам впервые
Тут у отца я учился, который в проказах и плутнях
Был чрезвычайно искусен. Потом побежал он оттуда
Прочь по разным делам. И тут-то пришла мне идея:
Не зарыл ли где клада он здесь, вблизи, по соседству?
Быстро я к месту скакнул и тотчас взялся за дело —
Яму раскапывать начал и, скоро ее раскопавши,
Влез с нетерпеньем в нее — и много вещей драгоценных,
Золота и серебра я нашел в ней. Никто, уверяю,
Здесь в собраньи, и самый старейший, такого богатства
Не видел. Вот стали мы вместе с женою работать; таскали
Днем, таскали и ночью; телеги у нас не случилось,
Много трудов мы убили на то и много усилий.
Но, наконец, мы спровадили эти сокровища в место
Самое скрытое. Хитрый отец между тем ежедневно
Все совещанья держал с друзьями — и что порешили
Вместе они, то вас страха исполнит, когда расскажу вам.

«Браун с Изегримом вкруг письма по всем областям разослали;
В них наемников звали; идите, дескать, толпами...
Браун работы вам даст, в службу свою вас запишет,
Даже плату вперед вам звонкой монетою выдаст.
И отец мой по разным странствовал странам и письма
Всюду показывал, мысля, что клад у него в подземелье.
Но ошибался он крепко: пусть бы сунулся только
Он поискать там с друзьями своими, гроша не нашли бы.

«Он не щадил ни трудов, ни ревности к делу: поспешно
Земли все обежал между Эльбой и Рейном.
Много наемников там нашел и много их нанял;
Деньги ж должны были после скрепить все его обещанья.
Лето пришло, наконец; к товарищам он возвратился,
Им рассказывать стал о всех хлопотах и заботах,
О приключениях разных, опасностях, как он однажды
Около бургов в Саксоньи чуть жизни своей не лишился:
Там его ежедневно охотники с сворами гончих
Так беспощадно травили, что сам уж не знает, как с целой
Шубой он к ним возвратился. Радостно он показал им
Список наемников храбрых, им завербованных всюду.

«Браун остался доволен. Они впятером прочитали
Список: тысячу двести бойцов сродни Изегриму —
Было в нем сказано — придут с широко отверстою пастью,
С востро-отточенным зубом. Все коты и медведи
Были преданы Брауну; каждый барсук, россомаха
Из саксонских земель и лесов тюрингенских
Явятся также на помощь. Но в контрактах включили,
Чтобы за месяц вперед им роздали деньги; за это
Они обязались на первый же зов все явиться.
Вечная слава Творцу, что я их проекты разрушил!

«Да, отец мой тотчас же пустился в далекое поле
С тем, чтобы клад драгоценный проведать. Пошла переборка,
Рылся, рылся, искал и, сколько ни рылся, ни шарил,
Ничего не нашел он. Напрасны труды его были,
Тщетно отчаянье: сгинул клад его, сгинул, — и полно!
И со стыда и печали — совесть и денно, и нощно
С тех пор меня укоряет — мой бедный отец удавился.

«Все это сделал я с тем, чтоб их заговор уничтожить.
Плохо пришлось мне теперь; но я о том не жалею.
Браун с Изегримом вместе теперь заседают в совете,
В милости у короля. А Рейнеке? Как тебя нынче,
Бедный, благодарят за то, что родного отца ты —
Чтобы спасти короля — до смерти довел? Кто способен
Жизнью своею пожертвовать, чтобы спасти жизнь чужую?»

Между тем и король, и сама королева желаньем
Клад присвоить себе возгорелись; оба к сторонке
Вдруг отошли и позвали. Лиса к себе и спросили
Оба его в один голос: «Скажите, где клад ваш хранится?
Нам бы знать это очень хотелось». Лис отвечал им:
«Что ж мне за прибыль свой клад показывать вам, когда вами
Я на смерть осужден, когда вы верите больше
Лютым злодеям моим, разбойникам и душегубцам,
Лгущим вам беспощадно, чтоб только лишить меня жизни?»

«Нет», королева сказала, «нет, уж того им не будет!
Жизнь вам дарует король и прошлое все забывает.
Он себя уж скрепит и гневаться дольше не станет,
Только и вы становитесь умнее вперед и служите
Верой и правдой ему». На это Лис-Рейнеке молвил:
«О, королева! Когда вы уговорите супруга,
Мне перед вами дать слово, что он меня снова прощает,
Что предает он забвению все мои тяжкие вины,
Все преступленья, коварства и против него мою грубость,
То в наше время наверно никто из славнейших монархов
Не обладает подобным богатством, которым он скоро
Будет владеть через Лиса. Клад мой огромен; я место
Вам покажу — и вы сами, увидя его, изумитесь».

«О! не верьте ему», король возразил: «вот, когда станет,
Он о разбое, и краже, и лжи вам рассказывать, можно
Поверить. Другого лгунишки такого, как он, не бывало!»

И королева сказала: «Правда, он жизнью своею
Мало доверия мог себе заслужить; но заметьте,
Он теперь не щадил ни Гримбарта, хитрого дядю,
Ни отца за могилой — все про них рассказал нам.
Если б хотел он, то мог бы их пощадить и скорее
Прочих зверей обвинил бы. Так глупо лгать он не станет».

«Если вы этого мненья», король ей ответил, «и точно
Вы опасаетесь, чтобы не вышло больших несчастий,
Я, извольте, снимаю с Рейнеке все злодеянья,
Все их беру на себя. Раз еще, но в последний
Раз, ему верю: пусть помнит он это! Я же клянуся
Троном своим и короной, что если он далее будет
Лгать, плутовать и буянить, то каяться станет в том вечно!
Все, кто с родни ему даже в десятом колене,
Кто б они ни были, все тогда за него мне ответят,
И ни один не уйдет, но все подвергнутся штрафам,
Тяжкому сраму и горю, и разным тяжелым процессам».

Только Лис увидал, что гнев короля уменьшился,
Тотчас, с духом собравшись, он молвил: «Ужели ж так глупо
Мог бы я поступить, что вам рассказывать начал
Столько событий, которых правдивости вы не могли бы
В несколько суток проверить на деле и в ней убедиться?»

И король его речи извилисто-льстивой поверил
И простил ему все: во-первых, отцову измену,
А потом и злодейства, и плутни Рейнеке-Лиса.
Рейнеке рад был чрезмерно: в добрый час увернулся
Он от власти врагов, от смерти позорной и страшной.

«Царь мой», начал так Лис: «Бог единый воздаст вам,
Вместе с супругой, за все, что мне, недостойному Лису,
Вы теперь оказали! Буду вечно вас помнить
И останусь всегда я за это вам благодарен.
Нет никого здесь под солнцем, во всех владеньях и царствах,
Нет никого, кому клад бы я с большей охотою отдал,
Кроме вас обоих. Уж столько благодеяний,
Столько милостей оба вы мне оказали! За это
Вам отдаю добровольно я клад короля Эммериха,
Так как он обладал им. Где он лежит, опишу вам.
Будьте внимательны только — услышите сущую правду.

«Слушайте: есть на востоке от Фландрии страшная пустошь,
В ней же лесок одинокий, по прозвищу Гюстерло — имя
Вы не забудьте, смотрите! Также там есть и колодезь;
Крекельборном зовется он; близко они друг от друга
Вы уж отыщете верно. Никто в эти дикие страны
Не приходит по целым годам, и живут-то там только
Филин вместе с совою. Вот там-то клад свой зарыл я.
Крекельборном зовется то место — заметьте вы это.
Сами вы и ступайте туда с супругой. Нельзя тут
Ни на кого положиться: был бы страшный убыток.
Нет, посылать за себя я вам не советую; лучше
Сами туда отправляйтесь. Когда Крекельборн вы пройдете,
Тотчас увидите пару березок — одна между ними —
Заметьте — стоит у колодца. И к ним-то
Так-таки вы и идите; под ними же будет и клад ваш,
Ройте только прилежней. Прежде мох на кореньях
Под руку вам попадется, а там уж увидите тотчас
Кучи вещей драгоценных, искусно отделанных, вместе
С царской короной Эммриха. Исполнись желанье Медведя,
Он носил бы ее и теперь на башке своей глупой.
Много на этой короне найдете вы ценных каменьев
И искусной резьбы из разных редких металлов.
Ныне подобных вещей не делают; кто их и купит?
Да, государь, я уверен, при взгляде на эти богатства,
Вы помянете добрым меня и помыслите верно:
Честный Рейнеке-Лис! Ты, мудро под мохом зарывший
Клад драгоценный, будь чтим средь сограждан во веки
Счастлив будь, где бы ты ни был!» Так говорил лицемерный.

Но король возразил: «Вы с нами вместе пойдете;
Как же иначе место найду я? Конечно, слыхал я
Много об Ахене, Кёльне, Любеке, также Париже;
Но чтоб Гюстерло было на свете, об этом я, право,
В жизнь не слыхал, да и твой Крекельборн что-то в ухо не лезет!
Ты уж не лжешь ли, смотри? Уж не выдумал ли ты названье?»

Речь короля не понравилась Лису — и так он промолвил:
«Не к берегам Иордана за кладом я шлю: недалёко
Он отсюда лежит. Вы мне не верите точно?
Близко, опять подтверждаю, во Фландрии все и лежит-то.
Спросим кого-нибудь лучше: там многие, верно, бывали,
Крекельборн, Гюстерло — да, так точно они и зовутся».
Лампе он позвал потом; но тот, трепеща, колебался.
Рейнеке крикнул ему: «Иди же скорей и не бойся!
Вас король призывает, хочет, чтоб вы, под присягой,
Вами данной недавно, ему отвечали правдиво.
Так вот, скажите-ка нам, когда вам только известно,
Где находится Крекельборн с Гюстерло? Ну-ка, скажите!»

Лампе им отвечал: «Как же, мне это известно!
Гюстерло рядом лежит с Крекельборном в пустыне.
Есть там лесочек; его-то и прозвали Гюстерло: там-то
Долго хромой Симонет с шайкой своей пробивался,
Тайно фальшивые деньги чеканя. Много и я там
Горя терпел, голодая или дрожа на морозе,
Как от Рина-Бульдога там укрывался бывало».
Рейнеке прервал его: «Теперь вы можете снова
Стать с другими в ряды — довольно вы нам уж сказали!»
И король Лису молвил: «Вы на меня не пеняйте,
Если я в ваших правдивых словах сгоряча усомнился;
Только уж вы постарайтесь меня довести прямо к месту».
Лис королю отвечал: «Я был бы счастливейшим смертным,
Если б только был властен во Фландрию с вами сегодня
Вместе идти; но, к несчастью, вы грех лишь возьмете на душу.
Как ни стыжусь я, но должен во всем вам признаться, хотя бы
До поры помолчать хотелось об этом. Недавно
Изегрим вздумал в монахи постричься — не на служенье
Господу Богу, конечно: все дело тут шло о желудке;
Весь почти монастырь он объел и хоть шесть полных порций
Там давали ему — а все было мало. На голод,
Горе и нужду он начал плакаться мне. Как увидел
Я голодного Волка, худого и бледного, стало
Жаль мне — помог я ему; он же мне родственник близкий.
И вот за это от церкви папа меня отлучает,
Мне велит непременно с ведома вашего тотчас,
С духом собравшись, чуть утро займется, завтра пуститься
На покаяние в Рим, молить грехам отпущения,
А из Рима уж морем отплыть. Так только и можно
Мне грехи искупить. И если домой я вернуся,
Буду тогда в состоянии с честью ходить вместе с вами.
А пойди я теперь, без сомнения, всякий заметит:
«Наш король-то опять связался с Рейнеке-Лисом,
Даром, что сам осудил на днях его к смерти позорной,
И отлучен, сверх того, от церкви он папою римским»!
Ваше величество сами усмотрите прав иль неправ я».

«Правда», король отвечал: «не знал я твоих обстоятельств.
Если ты отлучен, то с тобой мне идти неприлично.
Лампе или другой кто туда проводить меня может.
А желанье твое себя покаяньем очистить
И от церковной опалы избавиться я одобряю,
Рейнеке. И потому дарую тебе позволенье
Завтра отправиться в путь; в этом тебе не мешаю.
Вижу, что обратиться к добру ты истинно хочешь.
Бог да поможет тебе окончить твое предприятье!»

Песнь шестая.

Так-то Рейнеке снова попал в королевскую милость.
И величаво король, взойдя на высокое место,
С камня речь стал держать; всему же собранью животных
Слушать смирно велел — и все, по чинам и по роду,
Вкруг уселись на травке. Лис же по правую руку
Стал королевы. И начал король свое мудрое слово:
«Смирно здесь стойте и молча внимайте, вы, птицы и звери,
Слабые, сильные, все без различья: богатые точно
Так же, как бедные! Да, бароны мои и вассалы,
Верные слуги мои и друзья, внимайте мне все вы!
Вот стоит Рейнеке здесь. Недавно еще порешили
Смерти предать его. Но он много тайн нам поведал —
И я верю ему и снова дарую прощенье.
Вот и супруга моя, королева, также за Лиса
Просит меня, и я снова, как прежде, к нему благосклонен.
Все прощаю ему, и жизнь, и свободу, и земли —
Все ему возвращаю. Мир, всем дарованный мною,
Впредь его будет хранить. А вам всем под смертною казнью
Повелеваю: везде чтить Рейнеке вместе с семейством,
Где бы ни был он с ним, ночью ли, днем ли то будет.
Далее я не хочу и слышать на Рейнеке жалоб.
Если и делал он зло — про старое нечего помнить:
Он исправится — в этом я за него вам ручаюсь.
Завтра чем свет он берет котомку и посох и хочет
В Рим молиться идти. Из Рима он морем прибудет
И не придет он до тех пор, пока не получит от папы
Отпущенья в грехах и в вере святой не окрепнет».

Кот не мог утерпеть и с Брауном начал шептаться:
«Все погибло теперь!» воскликнул он. «Если бы мог я
Быть отсюда подальше! Дайте войти только в милость
Рейнеке — снова всех нас троих он погубит, разбойник.
Глаза и то не хватает, а тут за другой еще бойся!»

«Вечера утро мудрёней», не думая, Браун ответил.
Изегрим тоже промолвил: «Странно! Пойдемте-ка все мы
Так-таки прямо к монарху». И вот они дружно вскочили
И подошли к королю и против прощеного Лиса
Начали много и сильно ему говорить; но король им
Молвил обоим: «Разве не слышали вы, что опять я
Милость ему даровал?» Король это гневно промолвил
И в ту же минуту обоих велел схватить и в железо
Заковать и в темницу отвесть непослушных: он вспомнил
Лисов рассказ об их кознях и злобном их заговоре.

Так в один час изменилась участь Рейнеке-Лиса.
Сам-то он отвертелся; враги же его осрамились.
Даже так ловко успел он дело повесть, что с Медведя
Кожи содрали целую полость почти в фут квадратный,
Чтоб ему ранец хороший сшить из нее на дорогу.
Так себя снаряжал он в путь отдаленный. Да то ли!
Стал он еще сапоги просить себе на дорогу
У королевы и так ей сказал: «Королева, я признан
Вашим пилигримом отныне; так сделайте милость:
Путь мне свершить помогите. Есть у волка две пары
Славных сапог: так не худо б ему уступить одну пару
Мне на дорогу. Доставьте мне вы се, королева.
Также вот и Гиремунда могла бы мне дать свою пару.
Ей же, как доброй хозяйке, приходится дома сидеть все».

Просьбу его королева нашла основательной. «Точно,
Каждый из них обойтись ведь может без пары», сказала
Благосклонно она, И Рейнеке тут изъявил ей
Всю благодарность свою и, ловко расшаркнувшись, молвил:
«Если две пары сапог уж я получаю, так медлить
Нечего мне. Во всех добрых делах, какие свершу я,
Как пилигрим ваш, участницей будете вы, королева,
Вы и супруг ваш великий. На богомолье должны мы
Богу молиться за всех, кто в чем-либо нам помогает.
Праведный Бог награди вас за милосердие ваше!»
Так-то сапог Изегрим на передних лапах лишился;
Точно также с женою его поступили: Волчица
С задних лап своих пару должна была снять со слезами.
Так они с лап своих оба когтей лишились и кожи,
С Брауном вместе лежали и, охая, чаяли смерти;
Лис же, надев сапоги и ранец вскинув на плечи,
К ним подошел и еще смеяться стал над Волчицей:
«Милая», он ей сказал, «смотрите, как славно пришлася
Мне по ноге ваша пара. Надеюсь, проносится долго.
Много трудов вы убили мне на погибель, однако,
Видите, я не погиб; покуда мне все удается.
Был у вас праздник на улице — ну, и довольно;
Очередь нынче за мною. Так-то и все ведь на свете!
Нужно терпенью учиться; не все принимать близко к сердцу.
Я же теперь всю дорогу все вспоминать о вас, милых,
Добрых родных моих, буду за ваш драгоценный подарок
И за него поделюся я индульгенцией с вами,
Как из Рима вернуся морем на родину нашу».

Но Гиремунда лежала в муках больших и от боли
Слова сказать не могла; однако, с духом собравшись,
Тяжко вздыхая, сказала: «Видно, нас Бог наказует
За прегрешения наши, что вам посылает удачу».
Волк же, вместе с Медведем, молчали и охали только:
Оба от ран изнывали, ежась в тяжелых оковах
От насмешек врага. Кота только не было с ними —
Как ни старался злодей ему удружить тем же самым.
Вот, на другой день, он начал в путь снаряжаться и чистить
Стал свои сапоги; потом к королю представляться
Он еще побежал и молвил еще лицемерно:
«Раб ваш готов стопы по священной дороге направить;
Милости только прошу — священнику вы прикажите
Благословить меня в путь и этим дать уверенье
Мне, что отбытье мое приятно Творцу». Так сказал он.
У короля капелланом Баран был; он требы святые
Все до одной исполнял и, сверх того, числился в званьи
Секретаря королевского; звался Беллином премудрым.
И, позвав его, молвил король: «Служите молебен
Здесь для Рейнеке-Лиса и благословите, в дорогу:
В Рим идет он молиться, оттуда же морем прибудет.
Ранец ему подвяжите и посох ему передайте».
И Беллин отвечал: «Вы слышали, я полагаю,
Что отлученье от церкви еще тяготеет над Лисом.
Я неприятностей много могу получить, пусть узнает
Только об этом епископ: как раз он меня оштрафует.
Сам же я здесь сторона и Лису я зла не желаю.
Но, без сомненья, когда б постараться, да если б наверно
Знать, что епископ не будет бранить меня, что не рассердит
Это наш причт и приход, и останется этим доволен
Наш благочинный соборный — я отслужил бы молебен».

И король возразил: «Что это за странные сказки?
Много слов вы сказали, да мало в них толку!
Дела мне нет до того, что над Лисом вы тихо прочтете.
Причт, благочинный дались вам! А что ж ваш епископ такое?
Рейнеке в Рим собрался — ему запретите вы, что ли?»
Мудрый Беллин испугался и голову в страхе повесил:
Он королевского гнева страшился и тотчас из книги
Начал над Лисом читать, а Лис повел хоть бы ухом.
Можно представить, что пользы немного от чтения было.

Вот прочтены и молитвы, даны ему ранец и посох —
И пилигрим был готов; но лгал он всем, нечестивец:
Лживые слезы текли из глаз его льстиво-коварных
По бороде, как будто и впрямь он раскаялся. Правда,
Много скорбел он о том, что нельзя было разом
Всех ему погубить, и что только трое попались.
Вставши, он всех попросил, чтоб они все о нем помолились
По состоянью и силам — и начал сбираться в дорогу,
Чувствуя, что он виновен, боясь, чтоб чего не случилось.
«Рейнеке», молвил король, «вы что-то уж слишком спешите!»
«Кто задумал добро, тот медлить не должен», ответил
Рейнеке кротко; «прошу вас меня отпустить: уже время,
Час мой настал, государь, пора мне пуститься в дорогу».

«Если так, то ступайте», король отвечал и велел тут
Всем придворным своим следовать за пилигримом
И проводить до заставы. А между тем в мрачной темнице
Бедные Волк и Медведь в слезах и оковах томились.

Так-то Рейнеке снова любви королевской добился
И с почетом теперь дворец оставлял и, казалось,
Шел, опираясь на посох, прямо к Риму, хоть, право,
Сам он не знал хорошенько, что делать там стал бы. Другое
У хитреца на уме таилось. Ему удалося
Нос натянуть королю; враги за ним шли и с почетом
В путь его провожали. И тут он не мог удержаться
От лукавства и козней и, расставаясь, промолвил:
«Вы, государь, позаботьтесь, чтоб оба изменника ваши
Как-нибудь не бежали — пусть крепче их запирают.
Дайте им только спастись, за зло они снова возьмутся.
Жизни вашей опасность грозит; берегитесь, смотрите!»

И пошел он своею дорогою с набожной миной,
С видом смиренным и кротким, как будто всегда был таким он.
С ним простившись, король назад во дворец воротился;
Звери за ним все пошли. Они, как приказано было,
Шли проводить пилигрима до самой заставы — и столько
Он перед ними канючил, таким притворился печальным,
Что и точно иной добряк ощутил состраданье.
Заяц косой, например, глубоко был тронут. «О, милый,
Добрый мой друг!» сказал ему Лис: «так мы расстаемся?
Если б вам и Беллину было угодно со мною
Дальше немного пройти, своим разговором вы много
Мне бы добра оказали. Вы оба отличные люди;
С вами приятно подчас и о том, и о сем покалякать.
Все вас добром поминают: вы честь бы мне оказали;
Богобоязливы вы и нравственны. Жили до сих пор
Так же, как в схимниках я. Коренья наш стол составляют,
Зеленью, травкой свой голод давно утолять вы привыкли
И никогда аппетита к мясу иль хлебу не знали».

Так похвалой удалось ему обольстить простодушных.
Оба пошли вместе с ним к жилищу его. Показался
Им вдалеке Малепартус — и Рейнеке молвил Беллину:
«Вы на дворе оставайтесь и спуску траве не давайте,
Кушайте, сколько угодно; в наших горах вы найдете
Много кустов и растений здоровых, сочных и вкусных.
Зайца ж возьму я с собою; только просить его буду,
Чтоб он утешил жену: она без того уж горюет;
Если ж узнает, что в Рим я сбираюсь идти, то уж, право,
Сам не знаю, как быть: овладеет отчаянье ею».
Сладкой речью умел же он обмануть их обоих!
Зайца в дом он повел. Там лежала лисица,
Вместе с своими детьми, в горе большом и заботах:
Уж не думала больше она, чтобы муж возвратился.
И вот теперь увидала его в сапогах и с котомкой,
С посохом в лапке — и диво взяло ее, и спросила
Мужа она: «Расскажи ж мне, мой милый, как ты поживал там?
Что испытал и узнал?» А он ей на это ответил:
«К смерти был я присужден, схватили меня и связали;
Но смягчился король и дал мне снова свободу —
И пилигримом оттуда я вышел; в залоге остались
Волк с Медведем. Король же дал на расправу мне Зайца.
Все, что ни вздумаем мы, можем с ним сделать, затем что
Сам король мне сказал по зрелом соображеньи:
«Заяц предал тебя». За это он будет примерно
Мною наказан сейчас же и мне за все уж заплатит».
Заяц, в испуге внимая угрозам подобным, смутился,
Вздумал было спастись и быстро ударился в бегство;
Но быстрее ворота Лис заслонил тут собою,
Зайца за шею схватил — и бедный о помощи страшно
Начал вопить: «Караул! Беллин, помогите! Погиб я!
Режет меня пилигрим!» Но только не долго кричал он:
Скоро ему перегрыз убийца тонкое горло.

Так он употчевал гостя. «Ну, подходите», сказал он:
«Станем скорее обедать; заяц жирен и вкусен.
Право, он в первый раз в жизни теперь на что-нибудь годен.
Глупая тварь! Давно до него уже я добираюсь;
Вот и добрался. Пускай идет теперь с жалобой!» Дружно
Рейнеке вместе с семьею напали на мертвого зайца,
Кожу содрали с него и начали всласть его кушать.
Вкусен он показался лисице; с каждым глотком, то и дело:
«Слава царю-государю с супругой!» она восклицала:
«Славный обед они нам даровали, Господь их помилуй!»
«Кушайте», им говорил тут Рейнеке, «станет на всех нас;
Будет всего у нас вдоволь; то ли еще припасу вам!
Все, наконец, мне заплатят за разные шашни и козни,
Все, кто яму копали на гибель Рейнеке-Лису».

Тут Эрмелина сказала: «Тебя спросить я хотела,
Как ты от них отвертелся?» — «Рассказывать долго бы было»,
Он отвечал ей, «как тонко я короля облапошил,
Как обманул королеву и весь совет обморочил.
Правда, за то и тонка с королем наша новая дружба,
Так и смотри, что порвется. Если всю правду узнает,
Страшно рассердится он — и быть уж беде неминучей.
Попадись ему снова я в руки, все золото в мире
Не спасет меня больше; за мной и теперь уж погоню
Шлет он наверно и станет искать меня всюду. На милость
Я уж теперь не надеюсь — мне хорошо то известно:
Он повесит меня. Нам должно скорее спасаться.
Отчего б не бежать нам в Швабию? Там нас не знают,
Жить сообразно обычьям страны мы бы стали. И, Бог мой!
Сколько там кушаньев сладких, сколько добра и богатства.
Курицы, гуси и зайцы, кролики, сахар и фиги,
Виноград и изюм, и всякая живность, и птица!
Там и хлеб-то пекут на масле и яйцах свежих;
Ясна, прохладна вода, воздух прозрачен и весел;
Рыбы всякой довольно: одна зовется галлиной,
Водятся пуллус и галлус, и анас... названий не вспомнишь!
Вот уж. рыбы, так рыбы! И нечего там мне глубоко
В воду за ними ходить. Как в схимниках я укрывался,
Их все, бывало, я ел. Да, женка, если хотим мы
Мирно с тобою зажить, туда убежим поскорее.
Только пойми ты меня: король возвратил мне свободу
Лишь потому, что я ловко налгал ему разного вздора.
Клад короля Эммериха доставить ему обещал я;
Описал, где зарыт он, и место назвал Крекельборном:
А поди он туда искать этот клад, то ведь, право,
Ничего не найдет, лишь землю одну перероет;
А как увидит обман, так страшно рассердится. Можешь
Ты представить себе, как много мне лгать приходилось,
Чтоб ускользнуть от них, злобных: дело-то шло ведь о шее!
В страхе таком не бывал я еще никогда — и не дай Бог
Вновь в такую опасность попасться ни за что, ни про что.
Нет, уж что б ни случилось, меня не заманишь в другой раз
Ко двору добровольно; живой королю не отдамся.
Много искусства убил я, чтоб выдернуть шею из петли».

И огорчилась Лисица и мужу сказала: «Погибли
Все мы теперь! На чужбине мы будем и сиры, и бедны;
Здесь же живем, как хотим, мы. Здесь ты замком владеешь,
Есть у тебя здесь крестьяне. Так нужно л тебе рисковать так?
Право, пойти за неверным, чтоб верного вовсе лишиться,
Глупо и срамно. И разве уж вовсе мы здесь без защиты?
Разве уж бург наш не крепок? Положим, придет король с войском
Улицы даже обложит; ворот боковых у нас много,
Много выходов тайных: спастись всегда нам есть средства.
Все это знаешь ты лучше меня: не легко ему будет
Нас в полон захватить. Об этом я мало забочусь,
Но что меня огорчает, так это, что дал обещанье
Ты за море идти. И вспомнить о том не могу я!»

«Милая, ты не печалься!» Рейнеке ей отвечает:
«Слушай меня и запомни: всегда полезней поклясться,
Чем попасться. Я помню, мне раз на духу умный патер
Растолковал совершенно нелепость насильственной клятвы.
Не поведу и хвостом я от ней, от клятвы-то этой.
Пусть по словам твоим будет. Дома я с вами останусь.
Что я в Риме забыл? И хотя б целых десять обетов —
Все не хотел бы я видеть Ерусалим. Я останусь
Дома у вас, и, конечно, этак мне будет спокойней;
Я не найду на чужбине жизни привольнее здешней.
А что осадит король нас, так это вперед нам известно.
. Правда, могуч он и силен, но очень ведь может случиться,
Что обману я его и шапку дурацкую снова
На лоб ему натяну. Мне только в живых бы остаться:
А уж придется она ему не по нраву, ручаюсь».

Тут Беллин у ворот блеять с нетерпения начал:
«Что же вы, Лампе, нейдете? Пойдемте, пора нам в дорогу!»
Рейнеке это услышал, выбежал вон и промолвил:
«Милый мой кум, извинить косой себя просит. Он с теткой
Занят теперь: говорит, чтоб вы на него не сердились.
Уж ступайте одни вы. Тетка его Эрмелина
Скоро его не отпустит. Позвольте же им наболтаться».

Тут Беллин возразил: «Я слышал крики у вас там,
Зайцев голос я слышал — кричал: «караул! помогите!»
Не оскорбили ль его вы?» На это ответил разумный
Рейнеке: «Слушайте, друг мой! Я о своем пилигримстве
Заговорил при жене. Ее отчаянье взяло,
Страхи такие нашли, что обморок сделался с бедной.
Заяц, увидя такое, разохался, бедный, и в страхе
Крикнул: «Беллин, помогите! Беллин, поскорее ступайте!
Тетка моя умирает, я тетки любезной лишаюсь!»
«Сколько я слышал», ответил Беллин, «кричал он ужасно».
«Все волоски на нем целы!» ему побожился коварный,
«Я бы скорей согласился, чтоб лучше со мною, чем с Зайцем,
Приключилось несчастье. Послушайте», так продолжал он:
«Просит король меня, если б зашел я домой, так чтоб в письмах
Мысли свои изложил о разных серьезных предметах.
Милый племянник, возьмите с собой их — они уж готовы:
Славная мысль в них развита и много премудрых советов.
Заяц же очень доволен. Я с истинной радостью слушал,
Как говорил с своей теткою он о былых похожденьях.
И уж как разболтались! Так друг на друга и смотрят!
Вместе все ели и пили; а я, между тем, писал письма».

«Милый Рейнеке», молвил Беллин, «вам, видно, придется
Письма держать у себя: кармана нет, чтоб их спрятать.
Если ж сломаешь печать, худое может случиться».
Рейнеке молвил: «Я это устрою. На это мой ранец
Нам пригодится из кожи медвежьей. Толст он и крепок:
Письма в него уложу я. А вам король скажет спасибо;
Он наградит вас за них и будет всегда уважать вас».
Всем этим сказкам поверил Беллин. А Рейнеке бегом
В дом свой опять побежал, свой ранец схватил и поспешно
Зайцеву голову всунул в него, между тем, размышляя,
Как бы принудить Беллина не развязывать ранца.

Вышед снова на двор, сказал он Беллину: «Вот ранец!
Вы повесьте на шею его себе, да смотрите —
Писем моих не читать: потому все опасные письма;
Так, как их уложил я, так вы их там и оставьте;
Даже и ранца не открывайте. Я узел искусно
На ремешках завязал. И так я всегда поступаю,
Если о важных делах веду с королем переписку.
Вам же в пользу послужит, когда к королю поднесете
Ранец с обычным узлом: он милостью царской вас взыщет,
Он надает вам подарков за то, что вы верный посланец.
Даже когда к королю вы явитесь и захотите
Выиграть в мненьи его, то тонко дайте заметить,
Что как будто и вам депеши эти не чужды,
Даже, что автору их вы в разных местах помогали.
Честь и значенье, поверьте, себе вы заслужите этим».
И Беллин восхитился: с места, где был, так и прыгнул
И от радости стал скакать он и вправо, и влево —
И промолвил потом: «Рейнеке! Милый племянник!
Ну, теперь вижу и сам, что любите вправду меня вы;
Чести желаете мне. Теперь перед всеми чинами
При дворе я прославлюся тем, что прекрасные мысли
Слогом высоким и сильным таким выражаю. Конечно,
Не написать самому мне, как пишете вы; да они-то
Пусть только этому верят. О, как я вам благодарен!
Счастье, право, что я пошел-то за вами. Скажите,
Как же нам с Зайцем-то быть? Пойдет ли он вместе со мною?»

«Нет! Поймите меня!» сказал ему плут; «Невозможно!
Вы потихоньку ступайте; он вас догонит, как только
Я ему сообщу кой о чем, и притом весьма важном».
«Ну, так прощайте!» молвил Беллин: «Уже я поплетуся».
И отправился в путь, и в полдень пришел ко двору он.

Только увидел король его с котомкой на шее,
Тотчас спросил: «Скажите, Беллин, откуда вы это?
Где теперь Лис? Вы котомку несете: что это значит?»
Тут Беллин отвечал: «он, государь, поручил мне
Вам отдать два письма — мы оба их сочиняли.
В них вы найдете субтильный трактат о делах весьма важных:
Все, что содержат они, выдумал я большей частью.
Здесь они в ранце лежат; он сам завязывал узел».
И, не медля ни мало, король бобра призывает:
В званьи нотариуса он и писца был на службе
У короля; его звали Бокертом. Вся его служба
В чтении важных депешей пред королем состояла,
Ибо на многих чужих языках он легко выяснялся.
Также за Гинце-Котом гонец королем был отправлен.
Начал Бокерт с Котом искусный развязывать узел,
И, развязав его, вынул голову бедного Зайца
И с удивленьем воскликнул: «Так вот они, письма какие!
Кто ж написал их, скажите? Кто объяснит это дело?
Голова это Зайца-Косого, ее всякий знает».
И содрогнулись король с королевой. Долу склонивши
Взоры, молвил король: «О, Рейнеке, будь ты здесь снова!»
И запечалились оба король с королевой чрезмерно.
«Лис меня обманул!» воскликнул король. «О, зачем я
Лжи его грубой, безбожной поверил». Так восклицал он
В сильном смущеньи, и вместе с ним духом смутились все звери.
Тут Леопард подошел к ним, родич семье королевской,
И промолвил: «Я, право, не вижу, чем тут огорчаться
Вам, государь, с королевой. Отбросьте черные мысли;
С духом сверитесь; не то все вашу слабость заметят.
Разве вы не король уж? Ведь все повинуются здесь вам».

«Вот потому-то», ответил король, «и не удивляйтесь,
Что я так духом упал. К несчастно, сам виноват я.
Ах, он принудил меня, изменник, постыдною ложью
Верных слуг наказать! Вот оба томятся в темнице,
Волк с Медведем теперь: так как же мне не скорбеть-то?
Мало чести мне в том, что я поступил так жестоко
С лучшими из баронов своих и лжецу столько веры
На слово дал и обдумать дела не мог хорошенько.
Все жена виновата. В обман она ведь далася
И просить начала за него. О, если б остался
Я непреклонен, мольбам и просьбам ее не внимал бы!
Нечего каяться — поздно! Дела ничем не поправишь!»
И Леопард отвечал: «Государь, умоляю,
Не печальтесь вы дольше! Все это можно поправить:
Дайте Медведю, Волчице и Волку, в знак примиренья,
На расправу Барана; он же так дерзко, бесчинно
Вам признался, что сам участвовал в смерти Косого:
Должен же быть он наказан! А после уж все мы восстанем,
С войском на Рейнеке прямо пойдем и, коль будет возможность,
Хищника схватим в полон и немедленно тут же повесим.
Слова сказать не дадим, а то он опять увернется.
Что же до узников наших, они помирятся, я знаю».

И королю то понравилось; он отвечал Леопарду:
«Мне по нраву совет ваш; так отправляйтесь скорее
И приведите ко мне обоих баронов, пусть снова
Возле меня заседают в совете они. Созовите
Также и прочих зверей, вот что ко двору въезд имеют;
Пусть все узнают, как подло Рейнеке-Лис обманул нас,
Как от казни ушел и Зайца потом умертвил он
Вместе с Беллином коварным. Пусть также все с почестью встретят
Верного Волка с Медведем; я же этим баронам
В знак примиренья дарую, следуя вашим советам,
Злого Беллина со всем его потомством навеки».

И Леопард побежал к узникам прямо в темницу,
Их обоих нашел там и, снявши с них цепи, сказал им:
«Добрые вести несу вам! Несу вам мир и свободу.
Слушайте только меня; король чрезвычайно жалеет,
Что опрометчиво с вами он поступил, и велит мне
Это сказать вам и хочет, чтоб вы остались довольны,
А в примиренье дает вам Беллина со всем его родом,
Всею семьей и родными жены в вековое владенье.
Без околичностей лишних их так и хватайте, в лесу ли,
В поле ль, в лугу ли их встретите: все они ваши отныне.
Далее, вам позволяет король разбойнику-Лису
Всякое зло учинять, вредить, как только возможно,
Лиса с женой и детьми, со всей их огромной роднею
Можете, где б не нашли, преследовать, гнать безопасно.
Вот что король повелел мне возвестить вам обоим.
Он же с потомством своим держать будет свято обет свой.
Так позабудьте ж и вы обиды и все притесненья,
Дайте присягу на верность ему — и вас никогда он
Впредь не обидит. Примите ж, советую вам, предложенье».
Так был мир заключен. Баран ценой своей крови
За него заплатил — и с тех пор и поныне
Род его страждет от мести мощной родни Изегрима.
Так вражда началась. И вот свирепые волки
Без стыда и без страха с тех пор продолжают
Резать бедных овечек, душить беззащитных баранов.
Право на их стороне, они рассуждают — и гнев их
Не щадит никого, ни даже ягнят малолетних.
И чтоб почтить Изегрима с Медведем, король на двенадцать
Дней при себе удержал двор: ему всенародно хотелось
Выказать искренность чувств, с которой он с ними мирился.

Песнь седьмая.

Все при дворе ликовало: за праздником следовал праздник.
Рыцарей много явилось: сошлись туда разные звери.
Множество птиц налетело — и дружно все прославляли
Волка с Медведем, забывших недавний плен и страданье.
Там в празднествах забавлялося лучшее общество в мире.
Трубы, литавры гремели, и чинно шел танец придворный.
Вдоволь было всего, чего ни попросишь. Курьеры
Вслед за курьерами быстро по царству скакали и всюду
Только гостей приглашали. И птицы, и звери поднялись:
Все повалили попарно, ехали денно и нощно,
Так и спешили, чтоб только не опоздать им на праздник.

Между тем Рейнеке-Лис сидел, запершись в своем замке,
И ко двору не решался идти. Он знал, что спасиба
Там не услышит — так плуту больше пришлися по сердцу
Старые шашни и плутни. А при дворе веселились,
Пелись там чудные песни; напитков и кушаний разных
Множество было, и часто ими гостей обносили.
Был турнир там и игры. На партии все разделились —
Там танцевали и пели, звучали гобои и флейты.
Весело, ясно король смотрел-с возвышенья на праздник:
Нравился шум ему этот, толпа его восхищала.

Так протекло восемь дней. Король с королевой , садились
За обеденный стол с своими баронами чинно.
Вдруг окровавленный Кролик внезапно предстал перед ними.
Он подошел к королю и с миной печальной промолвил:
«О, государь, и вы все, над бедным рабом вашим сжальтесь!
Редко вам слышать случалось о беспримерной измене,
О подобном поступке. Лис меня притесняет.
Утром вчера, часу уж в шестом, идти привелось мне
Улицей мимо Лисова замка. Сидел на крыльце он;
Был одет пилигримом и, хитрый, как будто молился.
Мирно я думал пройти и даже шагу прибавил,
Чтоб поскорей ко двору явиться. Меня он увидел.
Тотчас встал и на встречу прямо пошел ко мне. Думал
Я сначала, что он со мной поздороваться хочет;
Но он схватил меня, вдруг своею предательской лапой —
И почувствовал вдруг я между ушей его когти,

Так что уж думал совсем с своей головою проститься:
Длинные, право, такие и острые... Прямо на землю
Так вот и валит меня. Да, к счастию, я увернулся
И убежал от него. За мной он пустился и клялся,
Что отыщет меня; но я ни гугу — и все дальше
Так и бегу от него; но ухо одно, к сожаленью,
Он у меня оторвал, и я с окровавленной шеей
К вам прихожу. Посмотрите: на шее четыре ведь раны.
Можете тут вы представить себе, как меня теребил он!
С жизнью я было простился. Сжальтесь же вы надо мною!
Вспомните, что ведь вы сами пропуск свободный нам дали!
Как путешествовать тут? И кто же решится пойти к вам,
Если разбойник дороги обложит и всех будет резать?»

Но не успел он окончить, как Ворон болтливый явился
И говорить стал: «Великий король, государь всемогущий!
Вести печальные вам приношу я: не в состояньи
Я от страха и ужаса даже и вымолвить слова.
Сердце порвется, боюсь: такое несчастье случилось!
Мы с женою сегодня вышли поутру и видим —
Рейнеке мертвый лежит на поле. Глаза закатились,
Из отверстого рта висит язык его бледный.
Так я и вскрикнул от страха; а он хоть бы чуть шевельнулся.
Громче стал я кричать и тем изъявлять состраданье:
«Горе мне! Ах, помогите! Ах, он, бедняга, скончался!
Как я жалею о нем! Теперь совсем я расстроен!»
Тут и жена огорчилась — и оба мы начали плакать.
И ощупывать стал я его, и жена подступила
Также поближе к нему, под самый его подбородок,
И прислушивать стала — не будет ли признака жизни
В нем какого-нибудь; но тщетно она ожидала;
Умер он, умер — и полно. Теперь же послушайте дальше.

«Только печально она и без всякого страха
Ко рту его подошла и носом дотронулась — быстро
Он наскочил на нее и с бедной голову сдернул.
Как испугался тогда я — можете сами представить.
«Господи! Господи!» я восклицал. За мною он также
Было погнался. Да я успел улететь! Но промедли
Я хоть секунду одну — со мною он то же бы сделал.
Сам уж, право, не знаю, как в когти ему не попался.
Сел я на дерево в горе. О, зачем не погиб я!
Видел жену свою я в когтях у злодея и скоро
Он у меня на глазах несчастную съел. Он казался
Жадным, голодным таким; так, кажется, все он и съел бы.
Ножки одной не оставил, косточки все оглодал он.
Весь этот ужас я видел своими глазами! Разбойник
Вскоре домой побежал, но я утерпеть был не в силах,
К месту тотчас подлетел с печалью в истерзанном сердце.
Женина кровь там струилась, да перышки кой-где пестрели.
Вот они: пусть они служат словам моим в подтвержденье!
Сжальтесь, король, надо мной! Когда и теперь пощадите
Вы разбойника Лиса, будете праведной местью
Долее медлить и мира и безопасности граждан
Не оградите примерной строгостью; много на это
Ропота всякого будет — что вам не по нраву придется.
Ведь говорится ж в народе: не тот виноват, кто ворует,
Но кто вору спускает. Всякий тогда господином
Будет. До чести ведь это вашей касается. Вот что!»
Так-то Кролик и Ворон горе свое изложили
Перед целым двором. И гневаться Нобель-король стал
И воскликнул: «Клянусь же, коль так, своей верностью брачной,
Что за эти злодейства взыщу я примерно и строго!
Мир мой и пропуск так осмеять! Я это стерплю я?
Я легкомысленно, правда, тогда поступил с этим Лисом,
Сам еще снаряжал в пилигримство мерзавца и видел,
Как он в Рим уходил. Чего уж тогда не прилгал он!
Низкий лжец и разбойник! Как искусно умел он
К самой королеве подбиться! Она ведь, меня упросила...
Вот и ушел он от нас: мы сами его упустили.
Горько каюсь теперь, что слушался бабьих советов.
Срам на головы наши, если мы долее станем
Безнаказанно вору спускать такие злодейства!
Плутом был он всегда и будет всегда им. Так нужно
Меры принять, господа, чтобы Лиса поймать поскорее.
Примемся дружно за дело, так все и удастся, поверьте».

Изегриму с Медведем понравились речи такие.
«Мы отмстим, наконец!» они думали оба,
Но говорить не посмели, затем что король был не в духе,
Необычайно сердился, так что к нему приступиться
Было совсем уж нельзя. Одна королева сказала:
«Вы напрасно, супруг мой, разгневались так и божились:
Так лишь себе вы вредите напрасно и вашему сану.
Право, еще мы не видим во всем этом истины. Нужно
Выслушать также и Рейнеке-Лиса. Будь он у нас здесь,
Многие б вдруг онемели и громко б кричать перестали:
Обе стороны нужно всегда выслушивать. Часто
Жалобой ищут прикрыть лишь только свои преступленья.
Лиса всегда я считала умным и сметливым; злого
В нем ничего не видала и ваши же пользы имела
Я постоянно в виду. Что ж делать? Случилось иначе
Точно, разумны советы его, хотя, правда, по жизни
Он не совсем безупречен. К тому же, в соображенье
Нужно взять его связи, родство. Поспешить ведь не долго,
Да улучшишь ли тем дело? А что, наконец, вы решите,
То, как король полновластный, вы исполните верно».

Тут Леопард говорит: «Как с другими, так будьте же и с Лисом
Вы справедливы. Пусть он к нам явится тотчас, и что вы
С ним порешите, тогда пусть то и свершится. И верно
Все господа разделяют мнение вашей супруги».

Изегрим стал говорить тут: «Советовать должно во благо.
Слушайте вы, Леопард. И если б он даже теперь был
Здесь и очистил себя от этих новых двух жалоб —
Все бы было не трудно мне доказать, что он жизнью
Должен за все заплатить. Но буду молчать я до тех пор,
Как его мы поймаем. И разве уж вы позабыли,
Как короля оболгал он кладом своим? Уверял ведь,
Что он зарыт в Крекельборне иль Гюстерло — этак ведь лгал он.
Всех обманул он тогда, Медведя ж со мной обесчестил.
Я головою ручаюсь, что он себе по полю скачет,
Лживый плут, что прохожих грабит и режет на воле.
Пусть, когда королю и всем господам то угодно,
Пусть поступить так решатся. Только, если б хотел он
Быть при дворе, уж давно бы сюда он явился. Не даром
Столько курьеров скакало, повсюду гостей приглашая;
Между тем не пришел он сюда и дома остался».

И король говорить стал: «Что же мы ждать его будем?
Снаряжайтесь вы все — приказ отдаю поголовный:
Через неделю в поход мы все выступаем. Решился
Я уж конец положить всем жалобам и беспорядкам.
Что, господа, вы на это мне скажете? Право, способен
Он государство вверх дном поднять и ввергнуть в погибель.
Будьте ж готовы, как только вы можете, и приходите
В латах железных и с полным запасом различных оружий,
С луками, стрелами; будьте храбры и доблестны! Всякий
Честное имя с собою мне приноси, потому что
На поле битвы хочу я жаловать в рыцари. Замок
Малепартус осадим мы дружно, и что в нем хранится —
Скоро увидим». И все тут вскричали: «мы будем готовы».

Так король положил с своими вассалами замок
Малепартус взять штурмом и там уж расправиться с Лисом
Между тем Гримбарт, бывший в совете, вышел тихонько
И побежал прямо к Лису ему передать эти вести.
Грустно шел он к нему и сам про себя говорил так:
«Ах, что из этого будет, дядя несчастный! Весь род твой
Плачет теперь по тебе, глава ты наш мудрый! В дни судбищ
Ты заступался за нас, и мы в безопасности были:
Все мы падаем ниц пред умом твоим светлым и мощным».

Так он замка достиг и Лиса нашел на лужайке.
Двух молодых голубей Лис поймал. Из гнездышка было
Юные крылья расправить бедняжки слетели, но перья
Были еще коротки — и наземь усталые сели
И не могли уж подняться, а Рейнеке их и царапнул.
Часто в окрестности он охотился. Тут он увидел
Гримбарта, стал поджидать его и поклонился, молвил:
«Милости просим, племянник. Вы мне приятнее, право,
Всей родни! Но зачем же вы так торопливо бежали?
Вы задыхаетесь, или важную весть мне несете?»
Гримбарт ему отвечает: «Ах, вести мои неприятны!
Сами вы можете видеть, в страхе каком прихожу к вам.
Жизнь и добро — все погибло! Я видел гнев королевский:
Он поклялся в полон вас взять и казнить непременно.
Всем повелел чрез неделю сбираться с полным снарядом
Луков, пищалей и стрел. На вас все это нагрянет.
Заблаговременно вам подумать о том не мешает!
Браун с Изегримом в милость вошли к королю, и теснее
Нашей с вами их дружба, и все по их воле творится.
Вас кровожадным убийцей, разбойником Изегрим громко,
Дерзко поносит пред всеми и короля подстрекает.
Он фельдмаршалом будет, слово мое помяните.
Кролик явился, Ворон пришел — вдвоем они много
Жалоб на вас насказали. И если король полонит вас,
Жить вам осталось немного. Вот я чего опасаюсь».

«Только-то!» Лис возразил: «все это не стоит вниманья.
Даже когда бы король со всем своим мудрым советом
Дважды и трижды клялся и божился: стоит явиться
Только в совет мне — и я над ними властвовать буду.
Только советы давать они и умеют, а дела
Вовсе не смыслят. Оставим все это покуда, племянник,
В замок пойдем и посмотрим — нет ли чего закусить там.
Вот я поймал голубей — славные, жирные. Право,
Мне это блюдо вкуснее всех прочих лакомств, затем что
Только что съешь их в желудке легко и свободно варятся:
Косточки сладки и вкусны, так во рту вот и тают.
Кровь с молоком, да и только! Мне легкая пища полезна.
Вот и жена моя также их любит и хвалит. Пойдемте,
Ласково примет она нас; только пред нею о нашем
Разговоре ни слова: всякая малость на сердце
Ей ложится и мучит бедняжку. Завтра я с вами
В путь ко двору отправляюсь. Там, я надеюсь, племянник,
Вы, как добрый родной, мне поможете словом и делом».

«Жизнью и всем состояньем пожертвую вам я охотно»,
Гримбарт ему отвечал, и Рейнеке молвил: «Я помнить
Буду об этом, и только бы дали пожить мне на свете,
Вам отплачу я!» Барсук ему на это ответил:
«Смело предстаньте пред ним и смело себя защищайте:
Слушать вас будут они. Леопард уже голос свой подал,
Чтоб не делать вреда вам, не выслушав вашей защиты;
То же сама королева в совете при всех говорила.
Это себе вы заметьте!» На это Рейнеке молвил:
«Будьте покойны, я уж найдусь. Король раздраженный
Только услышит меня, решенье свое переменит.
Может случиться, что это на пользу мне даже послужит».

В замок вошли они оба и ласково были хозяйкой
Приняты. Им предложила она все, что дома случилось.
Двух голубей разделили — и всем они были по вкусу.
Каждый часть свою скушал — и все они не были сыты,
Хоть и полдюжины верно, сколько достать могли, съели.

Рейнеке Гримбарту молвил: «А что? Сознайтесь-ка, дядя,
Ведь хороши мои дети — понравиться всякому могут.
Как вам кажется старший, скажите? А младший-то, младший?
Род наш умножат они со временем; уж начинают
Формироваться, на радость и счастье отцовскому сердцу.
Курицу стащит один, другой поймает цыпленка;
В воду ныряют на славу — случится ли вытащить утку,
Иль кулика. Но я чаще охотиться их посылаю;
Пуще ж всего их уму стараюсь учить, изворотам,
Как от сетей и собак охотничьих им укрываться.
А как всему научу их, и будут они поискусней,
Поумней и побольше, то станут тогда ежедневно
Всякую пищу носить к нам — и в доме довольство настанет.
Оба пошли по отцу: играют в ужасные игры.
Только начнут — так другие звери бегут без оглядки:
Прямо впиваются в горло и долго не мучат — метода
Рейнеке-Лиса! Скачок их верен и быстр; нападают
Храбро, отважно они, а это по мне очень важно!»
Гримбарт сказал: «Это честь им делает; да, если дети
Так удаются, что скоро шутя к ремеслу привыкают
Ради родительской пользы, то счастлив отец их, конечно.
Я, с своей стороны, душевно желаю им счастья
И восхищен, что могу называть их своими родными».
«Ну, на сегодня довольно», Рейнеке молвил: «пора уж
Спать ложиться; мы все так устали, а Гримбарт — подавно».
И легли они все в гостиной, устланной сеном,
Мхом и мягкой травой — и скоро все крепко заснули.

Только лишь Лису со страху не спалось; дело-то было
Не легковато — и утро его в размышленьи застало.
Вот с постели встает он и так говорит Эрмелине:
«Ты не бойся: меня барсук ко двору приглашает.
Вы же все дома сидите. А если услышишь ты толки
Обо мне: не пугайся, злым толкам не верь — верь хорошим,
Да береги ты мой замок; а нам все удастся, поверь мне».
Но Эрмелина сказала: «Что это, право? Опять ты
Хочешь идти ко двору, где все на тебя поднялися?
Разве тебя принуждают? Нужды никакой я не вижу —
Вспомни прошедшее только!» «Конечно», сказал на то Лис ей:
«Там со мной не шутили; многие зла мне желали;
Был я в страшной беде. Чего ж не бывает под солнцем?
И не чаешь, как вдруг не то, так другое случится!
Кто и имеет здесь что, теряет частенько все разом.
Так уж пусти меня в путь: мне кое-что сделать там нужно.
Будь покойна — об этом прошу я. Заране бояться
Нечего вам — обождите! Меня ты, душка, увидишь,
Только лишь будет возможность, дней через семь или восемь».

И на рассвете в дорогу пустился он с Гримбартом дядей.

Песнь восьмая.

Гримбарт и Рейнеке вместе шли по широкому полю,
Путь к королевскому замку прямо держали. И молвил
Рейнеке Гримбарту: «Ну, судьба, вывози! Но на сей раз
Мне сдается, что путь мой будет благополучен.
Милый племянник, с тех пор, как я вам исповедался — много
Новых грехов накопилось на многогрешном: услышьте ж
Исповедь всех великих и малых, новых и старых.

«У медведя из шкуры был вырезан мне на котомку
Кожи добрый кусок; должны были волк и волчица
Мне уступить по паре сапог. Все это из мести
Я учинил. Я грубою ложью гнев королевский
Не устыдился разжечь и низко царя обманул я:
Сплел ему целую басню о заговоре и кладе.
Мало того, я Косого бесщадно задрал и зарезал,
Мертвую голову зайца Беллину всучил — и ужасно
Принял король это к сердцу, и бедный Беллин поплатился.
Также и Кролика я схватил так сильно за шею,
Что чуть-чуть он не умер, и злился я, что ушел он.
Должен я тоже признаться, что прав в своей жалобе Ворон:
Съел я жену у него. Вот все, в чем я грешен с тех пор, как
Исповедался вам; но плутню одну позабыл я
Вам тогда сообщить. Теперь же ее расскажу вам;
Должен ее вам поведать, затем, что я не желал бы
Грех подобный на сердце дольше носить: все тогда я
На спину Волку взвалил. Ну, слушайте: шли мы раз вместе
Через Какис и Эльвердинген, и там увидали
С жеребенком кобылу. И тот, и другая, как ворон,
Были черны. Жеребенку верных пять месяцев было.
Голод томил Изегрима, и начал ко мне приставать он:
«Дядя, спросите кобылу, не продаст ли она нам
Своего жеребенка? И сколько он стоит?» И вот я
К ней подошел: «Госпожа кобыла», ей говорю я,
«Ваш жеребенок, смею спросить? Не угодно ль вам будет
Нам жеребенка продать? А мы бы купили». — «О, если
Не поскупитесь», кобыла сказала, «продам я, пожалуй!
Крайнюю цену сказать вам? — Извольте: ее вы прочтете:
Четко она на заднем копыте написана». Понял
Тотчас я штуку и молвил: «Долгом считаю сознаться,
Грамота мне не далася, сколько я ей ни учился.
Да и сына торгую у вас не для собственной нужды.
Вот Изегриму угодно знать это: меня и послал он».
«Пусть и придет сам», сказала она, «тогда и узнает».
Я подошел к Изегриму и так говорить ему начал:
«Если свой голод хотите вы угодить, так ступайте:
Жеребенка кобыла готова продать вам; цена же
У нее на копыте — сказала — написана заднем;
Мне и прочесть предлагала, да я, к сожаленью, теряю
Много тем, что не знаю грамоте. Уж потрудитесь
Сами прочесть о цене, авось кое-что разберете».

«Как не прочесть!» ответил мне волк: «Великая мудрость!
Я по-латыни, я по-немецки, по-итальянски
И по-французски умею: не даром я в эрфуртской школе
У мудрецов и ученых лекции слушал, не даром
Диспуты с профессорами держал там; лиценции также
Все получил я формально, и все скриптуры читаю
Так же легко, как фамилью свою. Отчего не прочесть мне?
Ждите ж меня здесь, а я схожу и у ней почитаю».
И подошел он к кобыле и молвил: «Что просишь за сына?
Мне ты уступишь!» Она ему отвечала: «Вы цену
Можете сами прочесть: написана вот на копыте».
«А покажи-ка», волк возразил. «Гляди, коли хочешь»,
Молвила с сердцем она, подняв из травы свою ногу:
Шесть гвоздей на подкове железной при солнце блистали.
Метко и быстро она лягнула ногою и волку
В лоб потрафила прямо. Он так и грохнулся наземь
И, как убитый, лежал. Она же со всех ног пустилась
Дальше от нас и исчезла. И долго без чувств пролежал он:
Будет с часок, коль не больше; очнувшись же, взвыл, как собака.
Я сторонкой к нему зашел и промолвил: «Ну, дядя,
Где же кобыла? Вкусен ли был жеребенок? Вы сами
Славно поели, небось — зачем же меня позабыли?

Несправедливы вы, дядя: ведь я торговал жеребенка!
После обеда соснули часочек? А ну-ка, скажите,
Что под ногой у ней было написано, муж мой ученый?»

«Ох!» отвечал он: «Не смейтесь! В какой просак через вас я
Нынче попался! Вы просто, Бог с вами, бесчувственней камня!
Длинноногая лошадь! Черт побери ее душу!
Ведь с подковой нога-то была — вот надпись какая!
Новые гвозди! Шесть ран у меня на башке, посмотрите!»
«Чуть в живых он остался. Вот все, любезный племянник,
Я теперь исповедался вам. Простите меня вы!
Плохо придется, я знаю, мне при дворе; за то совесть
Будет чиста у меня, и грех меня гнесть перестанет.
Молвите ж мне, что мне делать, чтоб получить отпущенье?»

Гримбарт ему отвечал: «Опять грехов у вас много;
Но мертвецы не воскреснут. Конечно, лучше бы было,
Если б они еще жили. И потому, в уваженье
Страшной минуты и близкой смерти, над вами висящей,
Я, как церкви служитель, грехи отпустить вам решаюсь.
Да, при дворе на вас страшно озлоблены все — и за вас я
Сильно боюсь; особливо за голову зайца с вас взыщут.
Дерзко тогда с королем вы поступили, признайтесь,
Вам повредит это больше, поверьте, чем вы полагали».

«Ни на волос!» ответил шельмец. «И сказать ли вам, дядя?
В свете пробиться уметь чего-нибудь стоит; нельзя же,
Сами вы знаете, святость в нем соблюдать, будто в келье.
Медом торгуешь, так пальцы себе кой-когда и оближешь.
Заяц меня раздражил, пред глазами моими начавши
Прыгать туда и сюда. Понравилось жирное тело
Мне его очень — и я любовь отложил поневоле.
Вот и Беллину наделал я неприятностей. Если
Вред на их стороне, то грех на моей точно также.
Да и они-то такие грубые, право; в поступках
Не отесаны, глупы. Еще церемониться с ними!
Многого вы захотели! Я с опасностью жизни
Кой-как от смерти ушел и их то тому, то другому
Начал еще поучать — да в прок не пошло им ученье.
Правда, ближнего всякий обязан любить, я согласен,
Только их уважать я не мог. Да что толковать тут!
Не воскресить мертвецов нам, сами вы это сказали.
Поговорим о другом. Теперь трудное время настало!
Выше-то как поступают? Только нельзя говорить-то;
Видеть все мы здесь видим, да втихомолку смекаем.

«Разве нам неизвестно, что грабит наш Лев, как и всякий?
Что самому не годится, он молча волкам и медведям
То отдает — и сам прав. И никого не найдется,
Кто бы осмелился правду сказать ему прямо и смело.
Духовник, капелланы, притихнув, молчат. Отчего же?
Сами нечисты; воруют, где только поживу находят.
Сунься-ка с жалобой тут! Да лучше начать ловить воздух!
Время даром уйдет. Подумаешь, да и займешься
Чем-нибудь прибыльным, новым. Что было, того не воротишь,
Что у тебя возьмет сильный, то и пиши уж пропалым.
Жалоб и слушать не станут, только совсем надоешь им.
Наш-то набольший — лев; по львиному он и считает
Все мирское своим. Мы сами его достоянье,
Так и не диво, что наше все почитает своим он.

«Можно ль мне быть откровенным, дядюшка? Мудрый король наш
Только и жалует тех, которые больше приносят,
Да плясать умеют под королевскую дудку.
Многим сядет на шею, что Изегрим вместе с Медведем
Снова в Совет затесались. Крадут они беспощадно;
Любит Лев их — и всякий смотрит на это безмолвно:
Думает, сам попадет когда-нибудь в очередь. Больше
Четырех их сидит там по правую царскую руку,
Милостью взысканных, знатных, великих по чину и званью.
А промысли цыпленка какой-нибудь Рейнеке бедный,
Все на него так и лезут гурьбою, гонят и ловят
И на казнь громогласно в голос один осуждают
Так-то мелких воришек и вешают, чтобы у крупных
Было побольше всего, побольше имений и замков.
Видите, дядя, как станешь думать об этом и в жизнь-то
Всмотришься ближе, так сам туда же за ними полезешь,
Да рассуждать еще станешь: «Стало, так быть тому должно:
Все ведь так делают!» Правда, что совесть тогда шевелится,
Кажет гнев божий вдали, и суд страшный являет пред взором,
Напоминая о смерти. Добро, добытое корыстью,
Как бы ни было мало, должно возвратиться по праву.
Тут и раскаянье в сердце почувствуешь, да не надолго!
И что проку быть лучшим, когда в наше трудное время
Лучшие, вместе со всеми, на зуб попадают народу.
Всех-то толпа пересудит; никто от нее не уходит;
Каждого рядит она, на всех небывальщину взводит.
Мало в ней, мало хорошего, только немногие добрых,
Честных господ заслужили. А в песнях и толках народных
Только и слышишь про злое; хоть знают в народе про многих
Знатных и мелких господ довольно и доброго — только
О добре-то молчат и редко о нем вспоминают.
Что ж всего хуже, так это игра бестолкового бреда,
Всех охватившего ныне — бреда, что каждый, отдавшись
Воле своей неудержной, может господствовать в мире.
Нет, чтоб жену и детей в порядке держать, свою челядь
Грубую, злую обуздывать; нет, чтоб себе втихомолку,
Коль мотают глупцы, вкушать плод умеренной жизни!
Как же после того улучшиться миру? Ведь каждый
Все позволяет себе, насильно хочет быть первым.
Так-то глубже и глубже в тяжелое зло мы впадаем,
Ложь, обман и измена, и кража, и лживые клятвы,
Низость, грабеж и разбой — об этом только и слышишь.
Лжепророки и плуты жестоко людей надувают.
Все живут, как попало; а станешь по дружбе пенять им,
Слушают с полуулыбкою и отвечают: «эх, если б
Грех был велик и тяжел, как нам проповедуют часто,
Первые патеры стали б его избегать и страшиться!»
Так вот примером дурным они себя извиняют,
Как обезьяны живут; но те уж такими родились
И потому лишь страдают, что размышлять не умеют.

«Правда, особам духовным должно бы вести себя лучше!
Многое было б не худо им делать и скрытно, и тайно;
Но они не щадят нас, светских, у нас пред глазами
Делают, что захотят, как будто мы все уж ослепли.
Нет, не ослепли и видим, что им, как и грешникам светским,
Не по нраву уж больше обеты, посты и молитвы.

«Вот хоть за Альпами, каждый патер любовницу держит:
Также и в наших местах таких найдется не мало.
Как у прочих женатых людей, у них дети родятся;
Их обеспечить они, конечно, желают и часто
Их на высокую степень богатства и власти возводят.
Что ж? Они помнят о том, откуда и как они вышли?
Нет, они всем нам дорогу перебивают и гордо,
И свысока на всех смотрят, как будто они и Бог знает
Роду какого, и мыслят, что правы они, да и только.
Прежде выскочек этих не так уважали, теперь же
В бары попали они. Конечно, все делают деньги.
Редко земли встречаешь, где бы процентов и пошлин
Не возвышали аббаты и сел не брали на откуп.
Свет вверх дном они ставят — и учится злу прихожанин:
Всякий, на патера глядя, греха и сам не боится,
И слепец от добра другого слепца лишь отводит.
Да и кто бы заметил теперь добродетели мирных,
Благочестивых отцов и то, как добрым примером
Зиждут церковь святую они? Кто живет по писанью?
Только в пороках и зле коснеют все больше и больше.
Вот каков наш народ. Так как же тут исправляться?

«Слушайте дальше. Еще беды никакой я не вижу,
Если кто незаконно родился — чем виноват он?
Я это так говорю, меня вы поймите. И если
Он смиряется только, гордым своим обращеньем
Не раздражает других, то это ему пропускают.
Было бы даже грешно над этим глумиться. Рожденье
Нам не дает благородства и нас позорить не может.
Лишь добродетель с пороком людей отличать в состояньи.
Мудрых и истинно добрых священников все почитают,
Злые, однако, всегда дурной пример подают всем.
Сколько с кафедры он о жизни святой ни толкуй нам,
А прихожане все скажут: «он о добре говорит сам,
Сам же злое творит — чему же тут следовать станешь?»
Да и для церкви он пользы почти никакой не приносит!
Даром что всем говорит: «Братья, жертвуйте, зиждите церковь,
Если желаете внити в царство небесное?» Так он
Речь заключает свою, а сам хоть бы что-нибудь подал;
Право, скорее он церкви даст развалиться. Живет он
Пышно, богато; одет всегда в драгоценные ткани;
Любит попить и поесть. А если в мирские веселья
Пустится раз человек, так станет ли петь и молиться?
Добрые пастыри денно и нощно должны быть на службе
Господу Богу и делать добро. Так только и могут
Быть они церкви полезны; должны они добрым примером
Паству стезею спасенья ввести во врата благодати.

«Знаю я тоже монахов! Трещать и болтать лишь для вида
Только и знают, и ищут всегда что ни есть богатейших:
Любят польстить человеку, да по гостям только ходят.
Прошен один, а глядишь — другой за ним следом тащится,
А за другим уж и двое, и трое. Кто лучше у них там,
В монастыре, говорят, того и в чины производят,
Делают стражем, чтецом, приором. А кто посмирнее,
Тот в сторонке держись. Работа тоже не равно
Разделена у них там. Одни и ночью на хорах
Петь должны и читать, дозором ходить по кладбищу,
Между тем как другие живут во всяком довольстве,
В неге, покое, и лучший кусок им всегда достается.

«А легаты? А пробсты? Аббаты, прелаты, белицы
И монахини? Много б о них рассказать было можно!
Только и слышишь везде: «давай мне побольше, с меня же
Ничего не бери». И, право, мало найдется
Между ними ведущих святую жизнь по закону.
Так духовенство теперь с пути совратилось и пало».

«Дядя!» ответил Барсук: «вы, вижу, в чужих прегрешеньях
Начали каяться мне. Вам это едва ли поможет?
Я полагаю, что будет довольно и собственных ваших.
Да и вправду скажите, что вам-то, дядя, за дело
До духовенства и прочих сословий? Пусть всякий по силам
Ношу носит свою и сам за то отвечает,
Как в своем состояньи долг свой исполнить стремится.
И от такого ответа никто не избавится, стар ли,
Молод ли, в свете ль живет, иль молится в сумрачной келье.
Вы ж далеконько зашли и слишком много сказали;
Этак, пожалуй, введете вы и меня в искушенье.
Вы в совершенстве узнали, как все на свете творится:
Вам бы только постричься, скорее. Я сам с своей паствой
К вам бы на дух явился, ваших учений послушал
И поучился б уму; оно, конечно, и правда,
Много из наших найдется грубых, тупых и развратных».

Так подходили они к дворцу короля. И промолвил
Рейнеке-Лис: «решено!» и с духом стал собираться.
Тут им на встречу попался Мартын-Обезьяна: он только
Было собрался в дорогу и в Рим отправлялся, обоим
Им поклонился и Лису молвил: «Дядя, надейтесь!»
Стал о том, о сем расспрашивать Лиса, хоть дело
Было ему все известно. «Ах, как фортуна-то стала
В эти дни меня гнать!» — Рейнеке-Лис ему молвил:
«Вот, какие-то воры снова меня оболгали;
Снова меня обвиняют, особенно Кролик и Ворон:
Ухо один потерял, другой жены не отыщет.
Мне-то до этого что? И если бы только с монархом
Мне удалось перемолвить, уж им бы порядком досталось.
Но подъело меня совсем отлученье от церкви.
У благочинного дело об этом ведется, а он ведь
С весом большим при дворе. А под проклятьем за Волка
Я нахожусь. Он когда-то был там ризничим сделан,
Только прожил недолго: бежал из стен монастырских,
Клялся, что там невозможно жить ему было, что строго
Очень уж стали держать, что пост ему не по силам —
Я и помог ему в бегстве. Сам сожалею! Клевещет
Он на меня ежечасно и яму мне роет. Так как же
В Рим я отправлюсь? Как дома, без помощи всякой, семейство
Покину? Ведь Волк в покое его не оставит,
Всячески будет вредить, я уж знаю. Также найдется
Много других, кроме Волка, ко мне питающих злобу.
Если б не Рима проклятье, я бы нашелся, что делать:
Мог бы опять при дворе спокойно попробовать счастья».

Лису Мартын отвечал: «Помочь я могу вам. Как кстати!
Сам я в Рим отправлюсь и там вам буду полезен,
Вас угнетать не позволю. Как писарь епископский, в этом
Деле я смыслю кой что. Я так устрою, чтоб пробста
Вызвали в Рим, а уж там со мною он ведаться будет.
Дядюшка, будьте покойны: я уж обделаю дельце;
Я апеллировать стану... О! у меня уж, наверно,
Вас абсольвируют тотчас — я сам принесу вам известье.
Всплачутся ваши враги, и деньги, и труд потеряют.
Знаю, как в Риме ведутся дела-то, знаю, что нужно
Сделать, что пропустить. Там мой дядюшка Симон
В силе большой и в почете: рад помогать он за деньги.
Плутня — вот господин! И доктор Взятка почтенный,
И Вертушка, и Бесприютный — со всеми знаком я!
Деньги вперед я послал; так, знаете, лучше со всеми
Там познакомишься. Любят они волочить человека:
Денег хотят, вот и все тут. И будь ваше дело так криво,
Что и поправить нельзя, его уж я выпрямлю деньгой.
Дашь им грош, так милость найдешь; не дашь, так и двери
Все пред тобою запрутся. Вам лучше здесь оставаться;
Я уж займусь вашим дельцем и пораспутаю узел.
Вы ж ко двору отправляйтесь. Там без сомненья найдете
Госпожу Рюкенау, жену мою верную. Любят
Царь и царица ее — умна и находчива больно.
Вы перемолвите с нею: она чрезвычайно охотно
Добрым друзьям помогает. Много родных там найдете.
Правым быть не всегда безопасно. С нею теперь там
Две сестрицы живут, да трое собственных деток;
Сверх того, много других из вашего рода, готовых
Вам завсегда услужить, как только вам будет угодно.
Если ж вам все-таки в праве откажут, увидите сами,
Сколько я весу имею. А станут вас притеснять там —
Тотчас ко мне напишите — и я отлучу государство
Мигом от церкви, а с ним короля с королевой,
Жен, мужей и детей их. Я интердикт разошлю всем —
И не будет ни пенья в церквах, ни обеден венчальных,
Ни похорон, ни крестин, и так дальше! Не так ли, племянник?
Папа и болен, и стар, в дела никакие не входит:
Там на него и не смотрят. Всеми теперь помыкает
Кардинал Ненасытный — всю себе власть он загреб там —
Видный и пылкий мужчина такой, и скор на решенья.
Любит девицу одну; я с нею знаком — и она-то
Просьбу ему поднесет, а ей захотеть только стоит —
Все вверх дном повернется. А Партия — писарь? тот знает
Толк в монетах и древних, и новых. При нем проживает
Многослышка-помощник. Вот так придворный! Нотариус
Венден есть там, бакалавр обоих прав, и когда он
Год лишь прослужит на месте, то лихо в письме натореет.
Есть там двое судей — один Монетой зовется,
И Динарьем — другой: что скажут, то и случится.
Так-то деется в Риме много проказ и проделок;
Папа о них и не знает: было б друзей только больше!
Ведь они и прощают грехи, и с народов проклятья
Церкви снимают. Будьте ж покойны, дядюшка милый!
Знает король уж давно, что я не дам вас в обиду;
Выведу вас на дорогу — уж вы на меня положитесь.
Пусть он подумает только, как много есть лиц, состоящих
С нами в тесном родстве и ему на совете полезных.
Это вам много поможет, как ни пойди ваше дело».

Лис ему отвечал: «Вы много меня ободрили:
Этого я не забуду, лишь бы спастись удалось мне».
Тут они оба простились. Рейнеке с Гримбартом вместе
Прямо пошел ко двору, где зло на него умышляли.

Песнь девятая.

Рейнеке-Лис, наконец, двора достиг, уповая
Отстранить от себя обвиненья. Но только увидел
Всех врагов своих лютых, как все они собрались там,
Как все жаждали мести и казни его только ждали —
Духом он пал, сомневаться начал; однако же, смело
Мимо баронов прошел он; Гримбарт бежал за ним следом.
Вот к королевскому трону они подступили, и Гримбарт
На ухо Лису шепнул: «Ради Бога, не трусьте нисколько!
Вспомните, Рейнеке, трусу счастье в удел не дается:
Храбрый сам ищет опасность и весело с нею играет;
Из напастей и бед она же его и выводит».

«Правду вы мне говорите», Рейнеке молвил: «спасибо
Вам за прекрасный совет; и если свободы добьюсь я,
Я его не забуду». И вот он кругом огляделся,
Много родных увидел в толпе, да только немного
Было меж них доброхотов: многим умел насолить он,
Всякой выдре, бобру последнему спуску, разбойник,
Он не давал: бесчинствовал страшно с ними со всеми.
Но зато и друзей довольно он в зале увидел.

Лис преклонил перед троном колени и громко промолвил
С важным, задумчивым видом: «Бог, Кому все известно,
Кто на веки веков всеблаг, всесвят и всесилен,
Вас да хранит, государь, и вас, мою королеву,
Мудрость и мысли благие вам да подаст Он, чтоб правду
От неправды умели вы отличать, потому что
Много лжи меж людей теперь ходит. Наружностью только,
Постным лицом взять хотят. О, если б на лбу своем каждый
Роспись мыслей носил и мог бы король это видеть,
Стало бы ясно тогда, что лгать я не мастер, что трону
Честью и правдой служить, служить необлыжно готов я.
Пусть обвиняют меня враги мои лютые; им бы
Очень хотелось мне повредить и милостей ваших,
Как недостойного их, лишить меня безвозвратно.
Но мне известна давно справедливость благая монарха
Нашего и государя; его же никто с пути правды
Не совращал никогда, что и ныне он миру докажет».

Все сошлись и столпились теперь, и каждому видеть
Рейнеке-Лиса хотелось, и каждый хотел его слышать:
Он уличен в преступленьях, так как защищаться он станет?

«Рейнеке, дерзкий злодей!» промолвил король: «твои речи
Ныне тебя не спасут; ныне тебе не помогут
Ложь и обман, и пронырство. Твой смертный час наступает.
Верность свою ты прекрасно на Кролике и на Вороне
Мне доказал. Конечно, и этого было б довольно;
Но ты измену творишь по всем концам государства:
Лживы и скоры проказы твои, да не долго продлятся.
Мера терпенья полна; журить тебя больше не стану».

Рейнеке тут уж подумал: «Что теперь будет со мною?
О, когда б удалось мне опять побывать в моем замке!
Где мне выдумать средства? Ну, уж пусть будет, что будет!
Нужно же вылезть из петли: попробуем все без разбора».

«Славный король, государь наш великий», так Рейнеке начал:
«Если угодно вам думать, что казни я срамной достоин,
То обсудили вы дело не с истинной точки. Извольте
Внять моим оправданьям. Ведь прежде я был вам полезен!
В горе всегда оставался вам верен, когда удалялись
Многие, что между нами стали теперь мне на гибель,
Ловят случай вредить мне, когда я в отсутствии. Я вас,
Мой государь, умоляю судить меня беспристрастно!
Ну, окажусь виноватым, так казнь понесу я, конечно.
Вы и не вспомнили ведь обо мне, государь, как на страже,
Самой бдительной, был я во многих концах государства.
И неужель ко двору пришел бы я, если б за мною
Были грехи иль проступки? Напротив, скорее я стал бы
Ваших очей избегать, от лютых врагов укрываться.
Нет, тогда уж, конечно, я бы не вышел из замка
Ни за какие сокровища в мире: там я свободен
Был средь владений своих, на собственной почве. Но так как
Я за собой преступлений не ведал, то и пришел к вам.
Только сбирался идти я на стражу, как повеленье
Гримбарт принес мне — идти ко двору. И снова я начал
Средства выдумывать, как бы с церковью мне помириться.
Много об этом с Мартыном я говорил и уверил
Он меня клятвой священной, что от проклятия папы
В Риме избавит меня. «Я в Рим, говорит, отправляюсь
Я, говорит, это дело теперь на себя принимаю,
Вы ж, говорит, ко двору отправляйтесь; будьте покойны:
Снимется с вас отлученье от церкви». Вот что сказал мне
Сам Мартын-Обезьяна, а он уж дела эти знает:
С ним Господин Так-и-Сяк, наш епископ, почтенный, дружится
Вот уж пять лет, как при нем Мартын в судах безотлучно.
Я и пришел к вам — и что же? снова меня обвиняют,
Снова жалобы есть, про жалобы только и слышишь.
Кролик косой на меня клевещет; но Рейнекё сам ведь
Не за горами теперь: так пускай же он тотчас выходит,
Станет со мною глаз на глаз! Известно, легко за глаза-то
Всех поносить и позорить, но должно выслушать также
И противную сторону, прежде, чем суд произносишь.
Эки ведь лживые твари эти Кролик и Ворон!
Вот за добро благодарность! Третьего дня рано утром
Кролик со мной повстречался и вежливо мне поклонился;
Я перед замком стою и псалмы прилежно читаю.
«Я», говорит, «ко двору отправляюсь!» — «С Богом!» ответил
Путнику я. Потом он прибавил: «Голоден страшно
Я и устал!» — «Не хотите ль покушать чего?» я промолвил
Ласково Кролику. «Очень вам был бы за то благодарен»,
Он мне ответил, а я ему говорю: «На здоровье,
Рад, чем могу вам служить». И вот мы отправились в замок.
Я предложил ему вишен и масла: по пятницам мяса
Я ведь не ем. Вот он хлеб, плоды и масло стал кушать.
Тут подошел мой сыночек младший к столу — ну, ребенок!
Вздумал, видно, взглянуть — не будет ли скушать чего там:
Любят лакомства дети — мальчик за что-то и взялся.
Как его съездит по рыльцу мой гость, ни с того, ни с другого —
Инда кровь потекла. Рейнхарт, мой старший, увидев
Это, прямешенько в горло обидчику зубом вцепился,
Чуть-чуть его потаскал и тем отомстил за братишку.
Я, не думая долго, тотчас же стал разнимать их
И наказал еще сына. Так если следы и остались,
Кролик в том сам виноват; того ль озорник еще стоил?
Если б я зло умышлял, так с ним бы управились дети.
Вот его благодарность! Я, говорит, ему ухо
Откусил! Он за честь себе это должен поставить!

«Там еще Ворон приходит ко мне, говорит, что супруги
Он лишился своей: она обожралася, будто —
Рыбу, будто, большую с костями она проглотила.
Где это было, он знает то лучше, теперь же изволит
Сваливать все на меня, меня обвинять в душегубстве!
Сам ее умертвил он — и если б я только был властен
Строже его допросить, запел бы он новую песню.
Эти вороны летают: до них прыжком не допрыгнешь.

«Если в подобных делах меня обвинять уж взялися,
Пусть достоверных и честных свидетелей ставят. Так должно
Поступать с благородным, прямым человеком. Я вправе
Требовать этого. Если ж свидетелей негде сыскать им —
Есть еще новое средство: на поединок готов я!
Пусть назначат нам место и время; достойный противник
Выступит пусть из рядов, мне равный по роду и званью —
И тогда каждый из нас сам защитит свое дело.
Кто себе честь завоюет, за тем пусть она остается.
Искони право так признавалось — я требую битвы».

Все столпились в кружок и слушали дерзкие речи
Рейнеке-Лиса с немым удивленьем. И испугались
Страшно Кролик и Ворон, покинули двор и ни слова
Молвить в ответ не посмели: только дорогой уж стали
Разговаривать между собою: «Невыгодно будет
С Лисом дольше тягаться. Как ни возьмемся за дело,
Все его проиграем. Видано ль это? Мы были
С Лисом один на один; свидетелей не было: мы же
Будем, пожалуй, еще виноваты. Чтоб его черти
Взяли, дерзкого плута, за все его преступленья!
С нами сражаться он вздумал! А нам ведь бы плохо пришлося.
Нет, слуга ваш покорный! Мы знаем, как скор и лукав он,
Ловок, зол и хитер. Нас пятерых ему будет
Мало, поверьте. Все это стало бы нам дорогонько».

Изегрим тоже с Медведем были не в духе: им сильно
Не по нраву пришлось, что оба истца удалились.
И государь тут промолвил: «Если еще кто имеет
Жалобу мне принести, пускай тот выходит скорее.
Слышать все мы готовы. Вчера угроз было много...
Здесь стоит обвиненный! Куда ж обвинители делись?»

Рейнеке молвил в ответ: «Вот так-то всегда и бывает;
Только жалобы слышишь: то тот, то другой виноваты;
А предстанет виновный, все по домам разбредутся.
Вот хоть и эти злодеи — Кролик и Ворон; они бы
Вовсе не прочь наказанью меня и бесчестью подвергнуть;
Но они повинились — и я им прощаю; тем больше,
Что с моим появленьем они раскаялись оба
И от двора удалились. Как я пристыдил их обоих!
Сами вы видите ныне, как за глаза-то опасно
Верить злым клеветам на слуг испытанных, верных:
Белое делают черным и ненависть к добрым питают.
Прочие жалки мне, право, да о себе я молчу уж».

«Слушай», король ему молвил, «слушай, коварный изменник:
Что тебя побудило, скажи мне, верного Лампе,
Письма носившего мне, так убить беспощадно и злобно?
Разве тебе не простил он всего, что ты с ним ни проказил?
Посох с котомкой тебе подарил я и всем был снабжен ты.
В Рим отправиться морем не ты ли совсем уж собрался?
Сделал я все для тебя и ждал от тебя исправленья.
Что же я вижу теперь? Ты Зайца убил для почину;
С вестью ко мне Беллина прислал: он голову Зайца
Мне в котомке принес и всем нам сказал громогласно,
Что приносит мне письма, тобой сочиненные вместе
С ним, Беллином, и что он в них высказал лучшие мысли;
А в котомке была голова умерщвленного Зайца!
Мне в насмешку вдвоем вы сделали это. Беллина
Тут же в заложники взял я — и жизни своей он лишился,
Как душегубец и лжец. Теперь за свою опасайся!

Рейнеке молвил в ответ: «Что слышу я? Зайца в живых нет!
Да и Беллина не видеть мне более! Что со мной будет?
О, я несчастный! О, если б я мог умереть вместе с ними!
Ах, ведь с обоими с ними гибнет мой клад драгоценный!
Ведь я с обоими с ними отправил к вам кучу сокровищ,
Лучше которых не сыщешь на всем белом свете. Кто мог бы
Предполагать, что Беллин убьет несчастного Зайца,
Клад похитит у нас? Нет, видно, что должно беречься
Тех, в ком лукавства не видишь, в ком злости вовсе не чаешь».

Дальше слушать не мог от гнева король раздраженный.
Он удалился в покои свои, не дослушавши Лиса
И, не поняв хорошо даже смысл его речи, злой казни
Лиса подвергнуть решился. В покоях своих королеву
Он с супругой Мартына застал, госпожой Рюкенау.
Очень любили ее король с королевою. Лису
В пользу это пошло. Она воспитаньем блистала,
Знала много наук и ловко вела разговоры;
Где бы она ни являлась, каждый к ней обращался,
Каждый ее уважал. Она заметила тотчас,
Что король был разгневан — и молвила мудрое слово:
«Вас, государь, никогда не смущало раскаянье, если
Просьбам моим иногда вы внимали, и даже в минуты
Сильного гнева прощали мне слово о милости царской.
Будьте ж и ныне ко мне благосклонны: дело идет ведь
О моем собственном роде! Кто же своих покидает?
Рейнеке, чем бы он ни был, сродни мне; его поведенье,
Если позволено будет мне это заметить, похвально.
Так как сам он явился на суд, то — я полагаю, —
Дело его справедливо. Вот тоже отец его, бывший
И в почете, и в силе при вашем родителе славном —
Сколько терпел ведь от злых языков и доносчиков лживых!
Что ж? Всегда их пристыживал. Стоило в дело лишь вникнуть —
Все разъяснялось сейчас же: завистники низкие даже
Часто заслуги умели ему обращать в преступленья.
Так всегда оставался он в большем почете, чем Браун
С Волком теперь; а им также не худо бы было подумать,
Чтобы поменьше на них отовсюду слышалось жалоб.
Много и их обвиняют; только они-то о праве
Мало смыслят, что видно из их советов и жизни».

Тут король возразил ей: «Как можете вы удивляться,
Что на Рейнеке зол я, на вора, который недавно
Зайца еще умертвил, Беллина ввел в искушенье
И с таким наглым бесстыдством во всем запирается нынче,
И себя называет и честным, и верным слугою,
Между тем как отвсюду растут одни жалобы только
И доказательства с ними, как он над миром смеется,
Как он разбоем, убийством и кражей все государство,
Всех моих подданных верных в разор разоряет, разбойник?
Нет! чего тут терпеть?» Но тут Обезьяна сказала:
«Правда, немногие могут разумно действовать в жизни,
Дать при случае мудрый совет; а кто это может,
Слава тому и почет. Но сколько завистников тайно
Славу ту подрывают! А соберется их много —
Действуют прямо, открыто. Хотя бы вот с Рейнеке нынче!
Но они не изгладят воспоминанья, как часто
Мудро советовал вам он, когда все другие молчали.
Вот и недавно еще — вы помните верно — Крестьянин
Вместе с Змеею пришли к вам. Никто не умел рассудить их;
Лис же тотчас нашелся. Его вы тогда похвалили».

И, немного подумав, король ей на это ответил:
«Помню еще я об этом деле, да только забыл я,
Как оно вышло тогда: запутано, помнится, было.
Если еще не забыли, напомните, сделайте милость».

«Ваше желанье — закон мне», она королю отвечала.
«Года два тому будет, как к вам однажды приходит
С жалобой Змей, что Крестьянин, дело свое проигравший
Вот уж два раза, не хочет решенью суда покориться;
И потому мужика Змей к вам ныне представить решился, —
И рассказывать начал, шипя от волненья и злости:

«Где-то в щель на заборе Змею пролезть захотелось,
Но попался он в петлю живую, которую кто-то
Прикрепил перед щелью. Горло ему затянуло.
Так бы и умер он там, когда бы, по счастию, путник
Не проходил той дорогой! В несчастьи ему он взмолился:
«Сжалься над змеем несчастным! спаси бедняка от напасти!»
Змею ответил Крестьянин: «Пожалуй, спасти тебя можно.
Жалко мне, право, тебя; но только сперва поклянись мне
В том, что не сделаешь зла мне». Змей согласился на это,
Клятвой страшной поклялся, что зла ему делать не станет,
Что бы потом ни случилось, — и спас его добрый Крестьянин.

«И пошли они вместе дорогой, — и чувствовать голод
Начал Змей и, нацелясь, хотел мужика он ужалить.
В страхе от змея едва успел отскочить злополучный.
«Это твоя благодарность? To-ль заслужил я?» вскричал он:
«Разве не клялся ты страшною клятвой?» И Змей ему молвил:
«Голод меня принуждает; я с ним не знаю, что делать.
Клятва ничто пред нуждою: так видишь, стало быть, прав я».
Тут Крестьянин промолвил: «Ну, подожди хоть немного!
Вот мы встретим людей, они нас по правде рассудят».
— «Нечего делать, изволь», Змей в ответ ему молвил.

«Так пошли они дальше и над рекой повстречали
Старого Ворона с сыном. Змей подозвал их обоих
И, подозвавши, сказал им: «Слушайте вы и судите!»
Выслушал Ворон все дело, подумал и так рассудил их:
Змею Крестьянина съесть: он сам быть надеялся в доле.
И от радости Змей на кольцах своих закачался:
«Ну, победа моя! теперь для меня нет попреку».
«Нет», Крестьянин ответил: «еще не проиграно дело.
Разве может разбойник других приговаривать к смерти?
Разве довольно судьи одного лишь? Нет, я по закону
Требую новых судей: пусть пять, пусть десять обсудят
Дело мое, и тогда мы послушаем, что они скажут».
«Так пойдем же!» Змей молвил в ответ. И пошли они дальше, —
И повстречался им Волк с Медведем, и в кучу сошлись все.
Тут всего опасаться начал Крестьянин, затем что
Средь пятерых таких парней жутко ему приходилось;
Вороны, Змей и Медведь с серым Волком его окружали.
Начал он трусить жестоко. И точно, стакнувшись с другими,
Волк произнес приговор: «Змей может пожрать человека;
Голод не знает закона; нужда разрешает от клятвы».
Потом холодным прошибло Крестьянина: все они вместе
Жаждали смерти его. И вспрянул с ужасным шипеньем
Змей и облил слюною его, но тот увернулся.
«Несправедливо», воскликнул он, «ты поступаешь. Кто право
Дал тебе надо мною?» Змей отвечал: «Ты ведь слышал:
Два раза судьи судили — и ты проиграл в оба раза».
«Сами они и режут, и грабят», ответил крестьянин;
«Я ж не хочу их и знать. Пойдем к королю мы судиться:
Что он ни скажет, готов я решенью его покориться
И, когда проиграю, хоть горя еще мне прибудет,
Нужды нет, все снесу я». Тут Волк с Медведем сказали
С злою насмешкой ему: «Попробуй, пожалуй, но только
Все-таки Змей победит — он этого только и хочет».
Дело в том, что они надеялись все на придворных
И полагали, что так же, как и они, те рассудят.
И спокойно пошли к вам и путника взяли с собою —
И перед вами предстали два Ворона, Змей с Медведем;
Волк же злодей сам-третей к вам явился: за ним уцепились
Двое детей его. Звали старшего сына Прожорой,
Младший звался Ненасытным — и от них от обоих
Более, чем от всех, злополучный мужик натерпелся.
Долю свою прогулять побоялись они — ведь такие,
Право, они ненасытные! Взвыли они перед вами
Так неприлично и грубо — вы еще вывесть из залы
Их тогда повелели. И стал Крестьянин просить вас,
Стал говорить он, как Змей его умертвить собирался,
Благодеянье забывши и клятву свою нарушая.
Жарко он вас умолял о спасении. Змей согласился,
Что рассказал он всю правду. «Меня», он сказал, «вынуждает
Голод смертельный к тому: он прав и законов не знает».

«В думу вы, государь, тогда погрузились. Забота
Ваше чело омрачила. Решить это дело казалось
Трудно вам по закону, согласно уставам и правде:
Вам жестоким казалось крестьянина бедного, помощь
Змею подавшего в нужде большой, осудить на съеденье;
Но, с другой стороны, и голод вам правым казался.
Вы созвали совет, — и суд большинства, по несчастью,
Смерть произнес человеку: всем пообедать хотелось;
Все пособить собиралися Змею. Но вот вы за Лисом
В Малепартус послали; толков разных в совете
Было об этом довольно, да проку-то в них было мало.
Рейнеке тотчас явился и выслушал все со вниманьем.
«Пусть рассудит, как знает: что скажет, так пусть и будет!»
Рейнеке молвил, подумав: «Прежде, чем суд свой скажу я,
Нужно мне видеть то место, где все это было, и если
Змей по прежнему будет в петле висеть, как Крестьянин
В первый раз его видел, то дело само разрешится».
И привязан был Змей к тому же самому месту,
Точно так, как Крестьянин его у забора увидел.
Рейнеке молвил за этим: «Каждый из них теперь снова
В прежнем своем положеньи — процесс никем не проигран
И не выигран также; вопрос теперь, кажется, ясен,
Хочет Крестьянин, так может Змея еще раз из петли
Вынуть, а нет, так не надо — пускай его в петле оставит.
С честью и волей он может идти своею дорогой,
Так как, услугу принявши, Змей изменил своей клятве,
То, по всей справедливости, дан Крестьянину выбор.
Тут, как я думаю, виден смысл непреложный закона;
Кто здесь иначе его понимает, пусть голос подаст свой».

«Вам и советникам вашим суд Лиса пришелся по нраву;
Рейнеке был прославляем, Крестьянин благодарил вас,
Каждый славил премудрость Рейнеке-Лиса, и даже
Королева сама о нем с похвалой отзывалась.
Много толков тогда же пошло: «Волк с Медведем скорее
Годны к войне», говорили в народе, «их всякий боится,
Так и были б у места, где кровь народная льется.
Сильны, огромны и храбры они — что правда, то правда,
Только в совете у них заметен ума недостаток:
Что-то уж слишком они своей начали силой хвалиться;
А на поле сраженья, посмотришь, похрамывать стали.
До беспримерности храбры зато у себя они дома;
В поле же любят в засаде они полежать. А где схватка,
Там, как грешные все, и они принимают побои».
Эти медведи и волки всюду лишь гибель приносят:
Все равно им, в чьем доме случился пожар — им бы только
К угольям ближе, погреться; только бы зоб им набить свой —
Все по ним трын-трава. Яйца сами глотают,
Бедным скорлупку дают и — думают — делятся честно.
Рейнеке-Лис со всем своим родом, напротив, искусен
Во многих полезных делах; он мудр, он хороший советник.
Если он проступился пред вами, монарх, то не камень
Он — человек. Ведь никто его не заменит в совете,
Лучше совета не даст. Простите вы Рейнеке-Лиса!»

Тут король возразил ей: «Увидим! Тогда все случилось
Так, как вы нам рассказали: Змей был в петле оставлен.
Но, не взирая на то, ваш Лис — озорник и мерзавец!
Он не исправится в жизнь! С ним всякое дело опасно,
Так и смотри, что обманет: умеет всегда увернуться.
Кто ему по плечу здесь? Волк и Медведь, и Ворона,
Кот и Кролик — все мелочь пред ним: он всем им подгадит,
Всем им вредит. Одному он ухо отгрыз, у другого
Глаз подбил или вышиб, а третьего жизни лишил он.
Не понимаю я, право, как вы за злодея вступаться
Можете, мне за него замолвить доброе слово!»
«О государь!» Обезьяна сказала, «скрывать не хочу я! .
Род-то его благороден, велик и могуч, не забудьте!»

И поднялся король, и вышел в собранье. Стояли
Все там, его ожидая — и много там увидал он
Лисовых близких родных: пришли они все заступиться
За главу своего — и было бы трудно назвать их.
И увидел король тут всех его доброхотов,
Всех врагов его лютых: казалось, весь двор разделился.

Стал король говорить: «Слушай же, Рейнеке! Можно ль
Мне извинить твою дерзость, можно ль простить, что с Беллином
Вместе вы кроткого Лампе убили? Можно ль простить мне,
Что, дерзновенные, всунули голову Зайца-бедняги,
Вместо писем, в котомку и мне так ее передали?
Вам надо мной посмеяться хотелось! Один уж наказан!
Пал кровавою жертвой Беллин; ожидай ты того же!»

«Горе мне!» Рейнеке молвил: «о, если б я умер, несчастный!
Дайте мне все рассказать вам! Слушайте и рассудите!
Если виновным найдете, сейчас же меня умертвите;
Все равно — я не спасусь, уж мне, все равно, надо погибнуть:
Ведь изменник Беллин похитил столько сокровищ,
Сколько из смертных никто не видывал в жизни! За них-то
Бедного Лампе убил он. Я их поручил им обоим —
И Беллин, как нарочно, их у меня похищает!
Если б они отыскались! Но я начинаю бояться,
Что уж никто их не сыщет и что навсегда они сгибли».
Но Обезьяна на то возразила: «Надеяться будем!
Если они на земле, то можно еще отыскать их.
С раннего утра до ночи мы будем на поисках, будем
Спрашивать встречных о них — и мирян, и солдат, и духовных.
Но расскажите подробно нам, что это были за вещи!»

Рейнеке молвил: «То были вполне драгоценные вещи.
Трудно подобных найти. Кто ими теперь обладает,
Тот бережет их наверно. Как жена Эрмелина
Будет о них горевать! Она никогда не простит мне:
Сколько она убеждала меня им обоим не верить!
Вот напраслину взводят теперь на меня и желают
Всеми силами мне повредить, государь, в вашем мненьи;
Но я за правду стою, суда ожидаю, и если
Буду признан невинным — стану по всем государствам,
Стану с опасностью жизни искать похищенных сокровищ».

Песнь десятая.

«О, государь!» так рассказывать начал хитрый оратор:
«Благоволите позволить мне здесь пред друзьями своими
Вам о том рассказать, сколько разных вещей драгоценных
Было назначено мною для вас. И хоть вам не достались
Эти сокровища, все же желание было похвально».
«К делу», король перебил, «и, ежели можешь, будь краток».

«Честь и счастье погибли! Все вы узнаете тотчас»,
Рейнеке молвил печально. «Первою вещью был перстень.
Я его отдал Беллину; он вам, государь, был назначен.
Был он чудесно составлен, мой удивительный перстень:
Весь он из чистого золота выкован тонко и нежно;
В казнохранилище царском блистать был уж точно достоин.
В нем изнутри, на круглой сторонке, к персту обращенной,
Были врезаны буквы; то были еврейские буквы,
И из них составлялись три еврейские слова
С странным, волшебным значением. В нашем царстве никто бы
Не изъяснил этих слов. Один только Абрион Трирский
Был способен прочесть их. Он родом еврей и ученый,
Знает не только языки, но даже наречья, какими
От Пуату говорят до самих границ Люнебурга.
Что ж до каменьев и трав, еврей в совершенстве их знает.
Я показал ему перстень однажды, и он мне промолвил:
«Чудные вещи в том перстне таятся. Эти три слова
Богобоязненный Сиф из рая принес, где искал он
Милосердья елей. И кто этот перстень на пальце
Станет носить, тот от всех опасностей будет избавлен,
И ни громы, ни молньи, ни чары его не погубят».
Дальше мудрец говорил: «Носящий ваш перстень на пальце
В стуже самой жестокой замерзнуть не может; он будет
Долголетен и крепок, и дряхлость его не коснется».
Камень редкий снаружи был вделан, светлый карбункул;
Ночью он ярко блестел и ясно показывал вещи.
Много сил в нем таилось: больных исцелял он внезапно;
Кто прикасался к нему, терял тот мгновенно недуги,
Здрав становился. Одной лишь смерти не мог победить он.
После мудрец открывать стал карбункула чудные силы:
Счастливо с ним обладатель все страны земные обходит,
И ни огонь, ни вода ему повредить не посмеют;
Нечего плена ему и всякой измены страшиться:
От насилья врагов его каждый раз он избавит;
С ним он в битве с врагами целую сотню поборет.
Силой своей этот камень у ядов и трав вредоносных
Свойство вредить отнимает. Также и ненависть может
Он уничтожить: кто сильно не жаловал прежде владельца,
Тот почувствует скоро в чувствах своих перемену.
Кто бы мог перечислить все силы чудесного перстня,
Мною найденного в кладе отцовском? Его государю
Я положил подарить, затем что подобною вещью
Я обладать не достоин: я знаю свое положенье.
Только один, думал я, мудрейший из мудрых под солнцем
Может владеть им; наше блаженство, имущество наше
Только на нем и почиют: он — наш государь и владыка,
И я надеюсь, что жизнь его охраню от напастей.

«Далее было Беллину поручено королеве
Зеркало с гребнем вручить на память от верного Лиса.
Вещи эти однажды я взял из отцовского клада —
Нравились мне: в целом мире не было лучших изделий.
О, как часто жена желаньем иметь их терзалась!
Да, все богатства были ничто для нее перед ними —
И мы ссорились часто, но я непреклонен остался.
Ныне же зеркало с гребнем послал я к вам, королева!
К верному были вы Лису всегда благодетельно-добры
И от напастей меня словом своим ограждали;
Часто моей милосердной заступницей вы появлялись.
Вы благородны, породы высокой; вас украшает
Добродетель, и род ваш в словах и деяньях блистает.
Зеркала с гребнем вы были достойны; но их, к сожаленью,
Вы и видом не видели, — и навсегда они сгибли.

«Скажем о гребне сначала. Пантеры кость выбрал художник.
Этот зверь благородный живет между Индьей и раем.
Разными красками кожа на нем и пестреет, и блещет,
И куда ни пойдет он, чувствуешь запах чудесный.
Вот почему и все звери любят ходить за ним следом:
Запах его им здоров, и знают они это свойство.
Вот из его-то кости был выточен тщательно гребень,
Светлый, как серебро, и белый до изумленья;
А уж запахом был лучше гвоздик и фиалок.
С смертью этого зверя запах вселяется в кости,
В них навсегда остается — его уж ничем не прогонишь.
Лечить он всякий недуг и даже от всякой отравы.

«И на спинке у гребня резьба сплеталась
С золотою каемкой и красной, и синей лазурью.
А на поле середнем вырезал чудно художник,
Как троянский Парис сидел у колодца однажды
И трех божественных женщин вдруг пред собою увидел;
Звали Палладой одну, Юноной — другую, а третья
Имя Венеры носила. И долго они враждовали,
Спорили долго об общем яблоке: каждой хотелось
Плодом владеть нераздельно. Они, наконец, согласились:
Пусть их рассудит Парис и яблоко даст во владенье
Той, чья женственней прелесть и красота совершенней.
«Долго смотрел на них юноша с добрым вниманьем.
Вот в разговор с ним вступила Юнона: «Когда ты признаешь
Лучшей меня, и приму я из рук твоих плод драгоценный,
То по богатству ты первым будешь из смертных». Паллада
Также сказала ему: «Нет, ты мне отдай яблоко лучше:
Будешь могуч ты и силен, и други и недруги будут
Трепетать и бледнеть пред тобою». Венера сказала:
«Что в богатстве и силе? Разве отец твой не царь уж?
Разве Гектор и прочие братья твои не могучи?
Разве Троя без войска, и вы не довольно народов,
Не довольно земель своей власти кругом покорили?
Если яблоко мне ты, как лучшей из трех нас, присудишь,
Будешь кладом владеть, прекраснейшим в целой вселенной.
Клад этот будет женою — красавицей, ласковой, скромной,
Благородной и кроткой, какой не бывало на свете!
Дашь мне яблоко, будешь супругой царя Менелая,
Кладом из кладов, владеть, прекрасной царицей Еленой».
Юноша яблоко отдал Венере, как самой красивой,
И она помогла Парису Елену похитить,
Менелая супругу: он обладал ею в Трое.
Выпукло эта исторья на поле середнем виднелась,
И щиты окружали ее с приличным на все объясненьем:
Стоило только прочесть, — и басни смысл был понятен.

«Слушайте дальше о зеркале. Там берилл превосходный
Вместо стекла красовался, блистая своей чистотою.
В нем отражалося все, что даже за милю случалось,
Было ли днем то, иль ночью. И если в лице недостаток
Был у кого, иль на глазе бельмо, например, появлялось —
В зеркало стоило только взглянуть — и мгновенно сходили
Все недостатки с лица, увечье и даже уродство:
Значит, не диво, что так мне чудесного зеркала жалко!
Из драгоценного древа была в нем составлена рама,
Сефим зовется оно, и крепость его чрезвычайна;
Черви не точат его, — и вот почему его ценят
Выше золота; только черное близко подходит;
Ибо отличный художник, в правленье царя Кромпардеса,
Выточил лошадь из черного дерева, чудного свойства:
В час пролетал на ней всадник сто миль, а случалось и боле.
Я теперь не могу вам подробно об этом поведать,
Только уверен, что в мире такого коня не бывало.

«В полтора фута кругом та рама была шириною
И искусной резьбой была разукрашена чудно;
Золотые слова под каждою сценой сверкали,
Смысл резьбы объясняя. Все эти истории вкратце
Я рассказать вам хочу. Во-первых, с лошадью сцена:
Завистью лошадь пылала и однажды с оленем
Об заклад стала биться, что перегонит оленя.
Вот и пустились они; но только лошадь отстала.
И огорчилась она и стала тогда с человеком
Разговаривать: «Счастье», сказала, «найдешь ты со мною,
Если слушаться станешь меня. Садись мне на спину:
Мы с тобою догоним оленя — в лесу он укрылся.
Будет он твой, коль поймаем; продашь ты и мясо, и кожу;
Славные деньги получишь за них. Садись и поскачем!»
— «Ладно», пастух отвечал, вскочил на нее и пришпорил.
Вскоре олень показался. Они за ним поскакали,
Только он снова исчез среди чащи дремучей деревьев.
И усталая лошадь в тоске человеку сказала:
«Слезь-ка, послушай, с меня: я, право, ужасно устала».
«Шутишь», пастух возразил: «теперь ты уж мне повинуйся:
Остры шпоры мои; сама мне подставила спину».
Так ее всадник осилил — и так награждается злоба,
Так награждаются те, которые, в зависти, ближних
Думают злом поразить, но злу подвергаются сами.

«Я продолжаю рассказ свой о том, что было на раме:
Как-то осел и собака за раз состояли на службе
У одного богача, но любимицей стала собака,
А не осел, а ставши любимицей, ела с ним вместе
Рыбу и мясо, и дичь, и спала у него на коленях,
Лучший кусок получая при этом. За это собака
Часто виляла хвостом и барину руки лизала.

«Больдевин, видя блаженство собаки, грустил втихомолку
И рассуждал сам с собою: «Что это с барином сталось,
Что он ленивую тварь так любит и жалует? Даже
Скачет она на него и лижет ему подбородок.
Я же весь день на работе: кули вожу и таскаю.
Пусть-ка попробует он с десятком собак поработать
В целый год, сколько я один наработаю в месяц!
И не взирая на это, ей лучший кусок достается,
Мне же солому бросают; мне спать неудобно и жестко,
И, куда ни погонят меня, надо мною насмешки
Сверх того сыплются. Право, невмочь мне терпеть это дольше:
Сам я хочу быть в почете и к барину в милость попасться».

«Только он это промолвил, явился на улице барин.
Хвост тут задравши, осел, не спросившись, полез, с громким криком,
Прямо на барина, всюду лягая его беспощадно,
После чего, с диким ревом, с визгом и звонким блеяньем,
Стал, наконец, у него лизать подбородок и щеки,
Так что шишки на лбу у того с синяками вскочили.
Барин попятился в страхе, крича что есть мочи: «Ловите!
Ради Бога, ловите осла! Убейте, пожалуй!»

Слуги на крик прибежали: посыпались градом удары —
В хлеву он был заперт. Там он ослом и остался.
Много найдется таких же ослов, которые счастью
Ближних завидуют вечно, без пользы себе и без проку.
А добьются они, наконец, хорошего места, богатства —
Точно те свиньи, сидят за столом и хлебают
Ложками суп ароматный. Осел пусть кули и таскает,
Спит на жесткой соломе и жрет труху на конюшне.
Станешь с ним обращаться иначе — зазнается тотчас.
Где осел власти достигнет, там проку мало выходит.
Выгод себе только ищут, а там хоть трава не расти им!

«Далее вам, государь, поведаю я — и за слово
Не взыщите с меня вы: изображалось на раме
В тщательной, ясной резьбе, как покойный отец мой однажды
С Гинце-Котом союз заключил — искать приключений,
И поклялись они оба храбро стоять друг за друга;
Друг против друга нейти и честно делиться добычей.
С тем и отправились в путь и вскоре нашли на охоту,
На егерей и на гончих, стоявших вблизи от дороги.
Гинце-Кот тут промолвил: «Что теперь станем мы делать?»
Мой же старик отвечал: «Выходит курьезная штука!
К счастию, я постарался мешок свой наполнить водою;
Также и клятву мы помним — храбро стоять друг за друга
Это важнее всего!» На это Кот ему молвил:
«Будь, что будет, а мне одно остается к спасенью».
И поспешно вспрыгнул он на дерево, чтобы укрыться
От насилья собак. Так предал он родного!
В страхе великом остался отец. Бегут вкруг собаки;
Кот же ему говорит: «Ну, как же вы, дядя? Скорее
Свой мешок открывайте! Что же вы медлите? Время!»
Между тем егеря трубили в рога и скликались.
С места рванулся отец; собаки за ним полетели
С лаем и визгом ужасным; от ужаса сильно потел он,
Но, разрешался часто, он, наконец, облегчился
И не помнил уж сам, как от грозной погони убрался.
Слышали все вы, как срамно близкий родной его предал,
Не взирая на всю любовь и доверье? Ведь дело
Шло о жизни отца! Собаки его нагоняли
И нагнали б, конечно, когда бы не вспомнил он, к счастью,
Об ущелье одном; туда-то с разбега он юркнул,
И борзые из вида его, наконец, потеряли.
Есть довольно таких же мерзавцев, каким оказался
Гинце в то время: так как же любить мне его, посудите?
Хоть и простил я ему, да все как-то зло остается.
Все это врезано было на раме, в словах и картинах.

«Далее, там красовалось одно приключеньице с Волком,
Как за добро и услуги бывает он благодарен.
На живодерне однажды нашел он дохлую лошадь.
Кости одни оставались; но так как он долго постился,
То и начал глодать с страшной жадностью кости, и как-то
Кость одна поперек ему горла застряла — и стал он
Страшно вопить и кричать, что он умирает от боли.
Шлет посла за послом просить к себе доктора; только
Ни за какие богатства ему помочь не решались
Все доктора в околотке — видно, что смыслили мало.
Тут Журавль, наконец, на сцену явился, с беретом
Красным на маковке. С просьбой больной к нему обратился:
«Доктор, спасите меня от беды неминучей! Возьмите
Все, что хотите с меня, только кость эту выньте из горла».

«И поверил Журавль словам его лживым, и всунул
В Волкову пасть свой нос с головою и вынул занозу.

«Больно!» Волк завопил: «ты только мне боли прибавил:
Ты у меня берегись! Теперь же тебя я прощаю.
Сделай это другой, я так терпеливо не снес бы».
«Будьте покойны», ответил Журавль: «теперь вы здоровы;
Дайте же мне награжденье: его заслужил я, надеюсь».
«Вот еще новости!» молвил больной: «я чуть-чуть не умер,
А он на ограде хлопочет, причем позабыл мою милость:
Разве отгрыз я тебе твою глупую голову с носом?
Или из пасти моей ты ее не в целости вынул?
Разве твой длинный носище не мало мне боли наделал?
Если уж о награде зашла у нас речь, то, по правде,
Я скорей был бы должен требовать платы». Так часто
Господин со слугою своим обращается бедным.

«Эти истории все кругом красовались по раме,
Чудной резьбой отличаясь, и много там надписей было,
Много выпуклых сцен. Считал я себя недостойным
Зеркалом чудным владеть: я знаю свое положенье,
А потому и послал я его своей королеве:
Ей и супругу ее я думал угодное сделать.
Тут и всплакались дети мои, мальчуганы лихие,
Как отправлять его стал я. Они перед ним все играли —
Нравилось зеркало им, в него то и дело смотрелись;
Хвостик ли вскинут на спинку, зубки ль оскалят в улыбке,
В зеркале все им и видно. Жаль, что не мог я предвидеть
Смерти честного Лампе, когда ему и Беллину
Я поручил эти вещи, надеясь на их бескорыстность!
Я считал их обоих людьми честнейшими в мире;
Лучших друзей никогда мне на ум иметь не входило.
Проклят да будет убийца! Уж я же узнаю, кто держит
Вещи мои взаперти! Отыщется подлый убийца!
Если бы кто здесь видал, да знал и нам сообщил бы,
Где запрятан мой клад и кто убил бедного Лампе!

«Да, государь, перед вами проходит столько дел важных,
Столько забот ежедневно на ум ваш высокий ложится,
Что не припомнить всего вам. Впрочем, вы не забыли
Той услуги, быть может, какую отец мой покойный
Вашему в этих местах оказал. Родитель ваш славный
Сделался при смерти болен; отец мой его не оставил,
Просто жизнь ему спас, а все говорить вам угодно,
Что ни я, ни отец мой полезны вам не были вовсе.

Благоволите, монарх мой, меня вы выслушать дальше!
С позволения вашего я доложу вам, что в силе,
Славе, чинах и почете при родителе вашем
Мой отец состоял в качестве медика. Знал он,
Как подобает рассматривать воду больного; природе
Он помогать разумел; глаза ли болели, иль в члены
Злой недуг забирался, все он излечивал мигом;
Знал эметических сил он все свойства и вместе зубные
Боли лечил в совершенстве: играя, выдергивал зубы.
Верю охотно, что вы про то позабыли; не диво:
Только по третьему году вы были тогда. Ваш родитель
Раз зимой заболел и слег не на шутку в постелю;
Даже не мог он встать на ноги — так на руках и носили.

Тут повелел он собрать, отсюда до самого Рима,
Всех докторов знаменитых, — и все обрекли его на смерть.
Вот за моим стариком, наконец, он гонца посылает.
Выслушал все мой отец и понял недуг тот опасный.
И омрачился печально отец мой и молвил: «Великий,
Добрый мой государь, я отдал бы — и как охотно —
Жизнь свою, если бы ног спасти вас этим от смерти!
Впрочем, позвольте в стекло взглянуть мне на вашу урину».
Тотчас отцовскому слову внял ваш родитель, но только
Чувствовал страшную боль — ему становилось все хуже.
Вот на зеркальной раме все это в лицах стояло,
Как ваш славный родитель внезапно тогда излечился.
Но отец мой промолвил: «Когда излечиться хотите
Тотчас, немедля, то скушать вы волчью печенку решитесь.
Только волк этот быть должен семи лет, ни меньше, ни больше.
Нечего тут уж скупиться, не то вам смерть угрожает.
Кровью окрашена ваша вода: решайтесь скорее!»

«Волк стоял средь придворных и с трепетом слушал все это.
Ваш родитель Волку промолвил: «Вы поняли, сударь?
Я надеюсь, что вы охотно мне печень дадите
Для моего исцеленья». Волк же на это ответил:
«Я по пятому году: вам она не поможет!»
«Полноте вздор говорить!» отец мой промолвил: «не вижу
В этом помехи я, право; впрочем, по печени вашей
Я тотчас же увижу, годится ль она нам». И в кухню
Волка позвали — и печень его оказалася годной!
Ваш родитель глотнул ее целиком, — и тотчас же
Боль его уменьшилась и он совсем исцелился.
Он в благодарность отцу диплом на ученую степень
Дал и велел его числить придворным врачем и хирургом.

«С этих пор был мой отец неразлучен с покойным монархом
Ваш родитель потом ему подарил — мне известно
Это наверно — чудесный браслет золотой и богатый,
Красный берет, чтоб носить его при дворе перед всеми.
Да, он в чести и почете тогда при дворе находился!
С сыном его уж не то: теперь от него отвернулись
И об отцовских заслугах уж более вовсе не помнят.
Алчных плутов теперь в чины возводят, — и только .
О корысти хлопочут они, а право и мудрость
Могут в тени оставаться. Лакеи в барство полезли,
И плечами своими за них отдувается бедный.
Выйдет пройдоха в чины — и смотришь: уж бьет, притесняет
Всех, кого ни попало, забывши, откуда сам вышел;
Выгоду лишь норовит он выжать из всех обстоятельств.
Много найдется здесь знатных такого покроя. Не внемлют
Ни моленьям, ни просьбам они, когда им подарков
Не несут вместе с ними; только всем и толкуют:
«Денег, денег несите!» в первый, другой раз и в третий.
Эти жадные волки себе загребать лишь умеют
Лучший кусок, а когда придется им малость какую
Дать для спасенья монарху, они на попятный тотчас же.
Ведь не хотел же Волк печень отдать для царского здравья!
Что уж тут печень! Я прямо скажу, что уж лучше пусть двадцать
Волков жизни лишатся, лишь бы король наш с супругой
В здравьи всечасном и счастии жизнь свою провожали,
Ибо худое зерно не даст хорошего плода.
Что в вашем детстве случилось, про то вы, конечно, забыли;
Я ж хорошо это помню, как будто вчера это было.
Это по воле отца все врезано было на раме.
Драгоценные камни ее украшали чудесно.
Все бы именье я отдал, когда бы нашлись эти вещи!»

«Рейнеке!» молвил король: «я понял смысл твоей речи.
Выслушал все со вниманьем, что ты теперь рассказал нам.
Если отец твой и был при нашем дворе в такой славе,
Столько услуг оказал нам, то это давным-давно было.
Я ничего не запомню; даже об этом никто мне
Не говорил никогда. О ваших проказах, напротив,
Уши мне прожужжали; везде вы замешаны вечно,
Так говорят мне, по крайней мере, и если клевещут
Все на вас, Рейнеке, если все это пошлые сказки,
То почему ж никогда про вас и добра я не слышу?»

«Мудрый монарх мой!» ответил хитрец: «позвольте же с вами
Мне теперь объясниться, так как я в деле замешан.
Сам я вам много услуг оказал. Не думаю вовсе
Этим я вас попрекать. Избави мя Боже! Я знаю,
Долг мне велит вам служить по силе и средствам. Вы верно
Сами еще не забыли, как мне удалось с Изегримом
Раз свинью затравить: вдвоем мы ее одолели.
Грустный пришли вы тогда к нам и нам объявили обоим,
Что королева за вами следом идет и что если б
С вами кто поделился куском хорошего мяса,
Вам бы в нужде тот помог. «Поделитесь со мною добычей»,
Молвили нам вы тогда. Изегрим, сказать правду, ответил
«Да» вам, только сквозь зубы и с сердцем он что-то ворчал все:
Что-нибудь злое, должно быть. Я же, напротив, сказал вам:
«Милости просим, за честь себе мы это поставим.
Кто-же к разделу добычи приступит?» — «Волк»! — вы сказали.
Изегрим тут просиял и тотчас делить стал добычу
Так, как привык он делиться, без стыда и зазора:
Четверть вам оторвал он, четверть вашей супруге,
Сам завладел половиной и стал пожирать ее жадно,
Мне же, кроме ушей, дал нос, да еще половинку
Легких; все ж остальное — вы видели сами — себе он
Забрал. Немного он нам тогда показал бескорыстья!
Сами тогда вы узнали! Свою часть вы скушали скоро,
Но, как заметил я, вовсе вы не насытились; Волк же
Будто того не видит — жрет себе, чавкает страшно,
А на вас и не смотрит. Зато уж из собственных лапок
Вы и хватили его по ушам так усердно, что кожу
С рыла ему посодрали. Взвыл и вскочил он от боли
И с окровавленной мордой, хвост свой поджав, убежал он.
Вы ж ему крикнули вслед: «Запомни же это, бездельник!
Если придется вперед делить, то дели почестнее;
Л теперь убирайся, да — слышишь — промысли добычи!»
Гут я промолвил: «Позвольте пойти мне: наверно добуду
С ним кое-что, государь». Вы мною остались довольны.
Изегрим вел себя глупо тогда. Он в крови всем явился,
Охал, вслух о вас говорил. Но я понукал его к ловле —
И затравили вдвоем мы теленка. Вы любите, знаю,
Кушанье сочное это. И точно, был жирен теленок.
С видом довольным, с улыбкой вы много лестных похвал мне
Тут насказали, что я в час нужды поставщик превосходный,
Что на посылки гожусь я, и тут же прибавили: «Ну-ка,
Рейнеке-Лис, раздели нам теленка». И вот я ответил:
«Вам половина, король мой, а королеве другая;
Внутренность, как-то: печенка, легкие, сердце даю я
По справедливости вашим деткам; себе назначаю
Ноги: их страстно люблю я сосать, а голову Волку
Я отдаю на съеденье. Надеюсь, он будет доволен».

«Речь мою выслушав, вы возразили: «Скажи мне,
Кто научил тебя так умно и верно делиться?
Иль при дворе ты служил? Хотелось бы, право, знать это».
Тут я ответил: «Учитель мой сзади: вот он с головою
Красной и мордой кровавой! Он ум прояснил мой внезапно.
Тщательно я примечал, как он поросенком делился —
И поучительный смысл в той дележке мгновенно обрел я.
Что ни делить мне теперь, все равно, будь свинья иль теленок».

«Срам, поношенье снискал себе Волк своим ненасытством.
Много на свете подобных ему: как слепые глотают
Со скорлупою и кожей плоды всерождающей жизни,
Губят всякое благо без смысла, без всякой пощады,
Горе готовя стране, которая их приютила».

«Видите ль, царь мой, я часто полезен был вам и услужлив.
Все, чем я обладаю и что добыть мне удастся,
Все посвящаю я вам с королевой; и много ли, мало ль,
Все вам большую часть отдам я, поверьте. Когда же
Вспомните вы о свинье, о теленке — увидите сами,
На какой стороне была настоящая верность.
Да и возможно ли Волка в уровень ставить со мною?
Но, к сожалению, он губернатором вами поставлен
И притесняет всех сильно. Не очень и выгоды ваши
Он наблюдает; скорее своим услужить норовит он.
Только его да Медведя и слушают все боязливо,
Между тем всякий глумится над речью Рейнеке-Лиса.

«Правда, меня обвиняют: ну, что ж, я готов стать к ответу
Мне оправдать себя должно, и потому говорю я:
Если здесь кто на меня показывать хочет, то смело
Пусть выходит теперь, свидетелей честных представит,
Пусть говорит всенародно и в силу наших законов
Пусть оставляет в залог свое ухо, и жизнь, и именье;
То же ставлю и я, когда проиграть мне случится.
Искони суд так и велся — так пусть и теперь так ведется,
Пусть все дело в суде решится по совести, правде!
Будет ли за или против там говориться — пусть в книгу
Судную так и заносят. Я требовать этого в праве!»

«Как бы то ни было!» молвил король, «что касается права,
Я на него посягать не намерен: все будет по правде.
Да, велико подозренье, что был ты участником в смерти
Бедного, честного Лампе. Любил я этого Зайца;
Мне он верно служил, и был я смущен от печали,
Когда его голову вдруг в котомке твоей принесли мне;
Но ты будешь судиться, — и правда выйдет наружу.
Я же с своей стороны прощаю все Рейнеке-Лису:
Он мне верой и правдой служил в тяжелое время.
Если жалобы кто на Лиса имеет, выйдет;
Пусть свидетелей верных поставит и будет судиться
С Лисом честным порядком: он здесь налицо перед всеми!»

«Благодарю вас, монарх мой!» растроганный Рейнеке молвил:
«Каждый у вас обретает право и благо закона;
Только позвольте уверить мне вас, с какою печалью
В сердце я Лампе с Беллином к вам отпускал: я как будто
Что-то предчувствовал. Право, я нежно любил их обоих».

Так нанизывал ловко слова свои Лис и рассказы.
Каждый поверил ему: так сумел превосходно и гладко
Он описать перед всеми свои драгоценные вещи;
Так говорил он серьезно, что всем показалось то правдой.
Даже начали все его утешать. И вот так-то
Он короля обманул. Король о кладе лишь думал;
Им овладеть он желал и Лису промолвил с улыбкой:

«Успокойтесь, мой друг, уж мы вас отправим за кладом!
Будете ездить везде — мы сделаем все, что возможно.
Если вам помощь нужна, скажите: мы к вашим услугам!»
«Я с благодарностью», молвил Рейнеке-Лис, «принимаю
Милость вашу, король мой. Ваши слова воскрешают
Мой подавленный дух — я снова питаю надежду.
Кражу, убийство карать есть высшее ваше признанье.
Дело мне кажется темным, но правда выйдет наружу!
Сильно надеюсь на это; ночи и дни буду ездить,
Буду спрашивать всех, — и вещи, надеюсь, найдутся.
Если узнаю дорогой, где они кроются, если
Мне не под силу придется добыть самому их, то помощь
Вы мне тогда подадите, — и нам наверно удастся.
И когда вам доставлю свои драгоценные вещи,
Может быть, будет и мне, за труд, и почет, и награда,
И убедитесь на деле, что Лис изменником не был».

И королю было это слушать приятно, и даже
Он поддакивал Лису: так речь свою сплел тот искусно.
Все сочувствовать стали и верить ему: и он снова
Мог идти, куда хочет, без всякого ведома, спроса.

Тут Изегрим не мог удержаться и с скрежетом страшным
Молвил: «Великий король, так снова вы верите вору,
Что вас обманывал дважды и трижды? Все мы дивимся!
Или не видите вы, что плут обманул вас, а нам всем
Просто вредить только хочет? В жизнь он правды не скажет,
Только на то он и мастер, что лгать, и лжет в совершенстве;
Но от меня увернуться не так-то легко ему будет.
Я докажу вам, что он естественный плут и мерзавец.
Знаю я три преступленья за ним. Не уйдет он, хотя бы
Даже сразиться пришлось нам обоим. Свидетелей честных
Хочет от нас он теперь; да что от этого пользы?
Станут, положим, они в суде говорить, да что проку
Выйдет из этого? Все повернет он, как только захочет.
Если ж нельзя их сыскать, то также нельзя душегубцу,
Я на всех здесь сошлюсь, разбойничать, грабить позволить!
Да и кто согласится свидетелем быть? Он наскажет
Сам на всякого с гору: каждый боится последствий.
Сами вы то испытали, и все хорошо это знают.
Но теперь у меня он в руках, увернуться не может,
Должен со мной он судиться: пусть держится только покрепче».

Песнь одиннадцатая.

Изегрим-Волк говорить стал: «Меня вы поймете!
Рейнеке, о, Государь, был и останется плутом;
Он и теперь насказал вам тьму небывальщины всякой,
Чтоб мой род и меня посрамить. Со мною всегда он
Так поступал, а жену мою еще больше позорил.
Так однажды склонил он ее пойти бродом по пруду,
Ей обещая, что много в день она рыбы наловит:
Стоит в воду ей только хвост опустить не надолго —
И на космы насядет столько разного сорта
Рыбы, что ей вчетвером не съесть в течение суток.
И пошла она в брод, и дошла до самой плотины:
Глубже вода там была, и тут-то советовать начал
Ей он хвост опустить. Но к вечеру стало морозить,
Сделалась стужа такая, что ей невмочь приходилось.
Скоро хвост ее вовсе примерз: шевельнуть не могла им,
Думала, рыба насела, и ей удалась ее ловля.
Рейнеке это заметил, бессовестный вор, и что дальше
С нею он сделал — о том мне совестно вам и поведать:
Было легко ему, плуту, несчастную скоро осилить.
Он не уйдет от меня! Нынче же это злодейство
Будет нам стоить обоим, как вы нас видите, жизни.
Он отолгаться не может: застал его сам я на деле!
Тою дорогой случайно шел я тогда и вдруг слышу —
Бедная громко взывает о помощи; крепко примерзши,
Там на плотине стояла она безо всякой защиты.

«И все это своими глазами я видеть был должен!
Сам я дивлюсь, как тогда во мне не лопнуло сердце.
«Рейнеке!» крикнул ему я: «что ты здесь делаешь?» Только
Он услышал мой голос, как прыснул по улице бегом.
Я же с растерзанным сердцем, в воде студеной по пояс,
Зубом о зуб колотя, был лед обламывать должен,
Чтоб спасти Гиремунду. И тут нас постигло несчастье!
Сильно она порывалась и хвост на целую четверть
Оборвала во льду. И вскрикнула, бедная, громко,
Стала и выть, и вопить. Крестьяне её услыхали,
Все сбежались гурьбой и, нас несчастных завидя,
Стали скликать всю деревню. Бегом они по плотине
Прямо бежали с дрекольем, цепами и прочим оружьем,
С прялками бабы летели, с криком и визгом ужасным.
«Бейте их! бейте! ловите!» друг другу они все кричали.
Страху такого я в жизнь еще не испытывал; тоже
И Гиремунда вам скажет. С трудом мы уж как-то спаслися
И так шибко бежали, что шкура на нас вся дымилась.
Тут увязался за нами, махая толстой дубиной,
Долговязый парнище какой-то, на ногу легкий;
Стал в нас дубиной кидать и чуть было нас не нагнал он.
Если бы вдруг не стемнело, мы жизни своей бы лишились.
Тут еще крикнули бабы, старые ведьмы, что будто
Мы их овец потаскали. Им страшно хотелось поймать нас.
Брань и ругательство следом неслися за нами. Но быстро
Мы к воде повернули и за шлюзами скрылись.
Дальше бежать не посмели за нами крестьяне: уж очень
Стало темно на дворе; домой они возвратились.
Мы едва убежали. Вы видите сами, монарх наш,
Дело идет о насильи, о дерзком убийстве, измене —
Все о таких преступленьях больших, за которые строго
Взыщете вы, я надеюсь, с разбойника Рейнеке-Лиса!»

Выслушав жалобы, тотчас Нобель-король говорить стал:
«Пусть рассудят в суде вас; но пусть же и Рейнеке скажет
Что-нибудь в оправданье свое». И Рейнеке молвил:

«Если бы дело так было, то стал бы бесчестным я плутом;
И сохрани меня небо, когда это все справедливо!
Но не хочу отрекаться: я точно учил ее рыбной
Ловле, и ей показал к воде путь удобнейший, лучший.
Но не успела она услышать о легкой добыче,
Как туда зря побежала, забыв про мои поученья.
Если примерз ее хвост, то видно в воде она слишком
Долго сидела: встань она раньше, то много бы рыбы
Верно она наловила и с знатным обедом была бы.
Жадность излишняя вечно вредна. Когда привыкаем
К невоздержанию мы, ничем не бываем довольны.
Кто духом алчности занят, тот в беспрестанных заботах
Жизнь проводит свою — никто его не насытит.
Вот, например, Гиремунда — позарилась, да и замерзла.
Где ж благодарность за все мои труды и заботы?
Я ли ей не помог? И вот мне плата какая;
Я ее вытащить думал, все силы свои напрягал я,
Но для меня она слишком уже тяжела, и за этой
Трудной работою нас застал Изегрим, проходивший
Вдоль по плотине; увидев нас вместе обоих, он тотчас
Остановился и стал кричать на меня и ругаться.
Да, признаюсь вам, тогда я был не на шутку испуган
Вежливым тоном его. Злую брань изрыгал он за бранью
На меня и кричал в припадке ужасного гнева.
Тут я подумал: не лучше ль, брат, нам с тобой убираться?
Лучше бежать. И умно я сделал, конечно, затем что
Он бы меня разорвал непременно. Если грызутся
Две собаки за кость — одна бывает побита.
Мне самому показалось тогда, что лучше избегнуть
С Волком ссоры и драки и от греха удалиться.
Был он всегда кровожаден — он отпереться не может!
Лучше спросите волчицу, а с ним, со лжецом, не хочу я
И говорить понапрасну. Он все ругался и злился,
И помогал-то жене, крича на весь мир и ругаясь.
А что крестьяне напали, так это к лучшему было:
Это их кровь разогрело, и мерзнуть они перестали.
Что рассуждать по-пустому! Не хорошо поступает
Тот, кто подобною ложью жену срамить не стыдится.
Сами спросите ее; когда бы сказал он вам правду,
Уж давно бы она сама к вам с просьбой явилась.
Между тем, я прошу вас дать на неделю мне сроку,
Чтоб сговориться с друзьями, какой мне ответ приготовить
На показания Волка, честь сохранив и приличье».

Тут Гиремунда сказала: «В вас и в ваших поступках
Видны лишь плутни одни, буянство, разврат и бесчинство,
Ложь, обман и продерзость. Кто вашим хитрым рассказам
Станет верить, наверно тот вред понесет иль убыток.
Только и знаете вы, что сплетать витьеватые фразы!
Их я сама испытала недавно еще у колодца.
Две бадьи там висели. Не знаю, зачем захотелось
Сесть вам в одну из бадей; ко дну вы тотчас опустились
И не могли уж подняться назад и струсили сильно.
Я на ту пору к колодцу по утру пришла и спросила:
«Как вы попали сюда?» И вы мне ответили: «Рад вас,
Милая кумушка, видеть! Пришли вы в самое время,
Я угостить вас сбираюсь: влезьте в ведро наверху там:
Вы опуститесь тотчас и рыбы всласть наедитесь».
Дура была я тогда, что тотчас на то согласилась;
Вы еще мне побожились, что там обкушались рыбой
И животом заболели. Поверила вам я и влезла
Кой-как в пустую бадью и стала я в ней опускаться,
Вы же в другой поднимались, и мы повстречались друг с другом
Чудно мне то показалось, и я, дивуясь, спросила:
«Как же это, скажите, все происходит?» И вы мне
Так тогда отвечали: «Да так, как и все здесь на свете,
Вниз и вверх, как и с нами теперь, кума, происходит.
Станут низко одни, другие высоко, по праву
И добродетели каждого». Так вы сказали и вышли
Из бадьи и пустились, что было в вас мочи, по полю.
Я же в колодце осталась и в горе и ужасе страшном
В нем весь день просидела; а сколько побоев пришлось мне
К вечеру испытать, пока я оттуда не вышла!
Тут к колодцу крестьяне пришли и меня увидали.
Грустная в нем я сидела, и голод томить меня начал,
А мужики говорили: «Смотрите, в ведро там забрался
Злейший наш враг, что овец таскает у нас беспощадно».
«Ну-ка», один возразил, «тащи его поскорее,
Я его в палки приму, поплатится нам за овец он!»
И уж точно что принял меня! Удар за ударом
Сыпался на спину мне; я отродясь не видала
Дня черней и несчастней — не знаю уж как и спаслась я».

Лис ответил на это: «Последствия вы обсудите
И сознаетесь сами, что были полезны вам палки.
Я с своей стороны, конечно, их избегаю;
Дело же было такое, что вы ли, я ли, но только
Обойтись без ударов мы оба никак не могли уж.
Если вы вникаете в дело, то пользу отыщете верно.
Впредь вы не будете так легковерны. Мир полон коварства».

«Да», промолвил тут Волк, «нужны ли еще потвержденья?
Кто оскорблял меня больше, чем этот гнусный изменник?
Я и забыл рассказать вам, как он в долинах саксонских
С племенем злых обезьян стравить меня вздумал однажды.
Влезть в пещеру меня он там убедил, хоть заране
Знал, что беды натерпеться в пещере мне вдоволь придется.
И не ударься я в бегство, глаз и ушей я б лишился.

Он сначала сказал мне ласково, будто найду я
Там его милую тетку — жену обезьяны Мартына;
Но ему стало досадно, что я его козней избегнул.
Он в такое гнездо тогда заманил меня злобно,
Что я подумал — не ад ли вдруг подо мною разверзся?»
Лис, в присутствии всех придворных, на это ответил:
«Волк не в полном уме; он путаться уж начинает.
Стал говорить он о тетке, так пусть о ней и доскажет.
Два с половиною года тому, как в саксонские земли
Он вошел с торжеством; при нем я тогда находился.
Вот это правда, а прочее ложь. То дикие кошки
Были, не обезьяны, как он рассказал вам; а кошки
Тетками мне никогда не бывали. Мартын-Обезьяна
С милой супругой своею сродни мне. Ее своей теткой,
Дядей его я считаю. Нотариус стал он искусный:
Знает законы и право. О тех же тварях презренных
Мне в насмешку и в пику Волк рассказывать начал;
С ними связей не имею и им родней не бывал я,
Ибо на черта скорее похожи они, чем на зверя.
Что ж до того, что старуху пред ним своей теткой я назвал,
То это сделано было мною с намереньем добрым,
И от этого, право, язык мой не сделался меньше:
Лишь бы меня угостила она, а там хоть издохни!

«Вот как было все дело! С дороги большой своротивши,
Мы пошли по горам и вдруг набрели на пещеру
Темную, длинную. Волк в это время вдруг сделался болен,
Как и всегда с ним бывает, голодом. Кто из вас видел,
Чтоб когда-нибудь он признался, что сыт и доволен?
Я и сказал Изегриму: «В этой пещере довольно
Пищи различной; надеюсь, что жители нам не откажут
В гостеприимстве и с нами поделятся всем, чем богаты»,
Изегрим мне отвечал. «Я здесь под деревом, дядя,
Вас обожду; вы искусней, чем я, познакомитесь с ними.
Если же кушанье вам принесут, то вы знак мне подайте».
Так-то думал хитрец на мне сперва убедиться,
Нет ли опасности там. Подумав немного, пошел я
Прямо в пещеру. Скажу откровенно, я не без страха
В длинный и сумрачный ход стал спускаться: он мне бесконечным,
Право, тогда показался. А что я в пещере увидел —
Нет, подобного страха ни за какие богатства
Не пожелал испытать бы я в жизни своей во второй раз!
Что за гнездо отвратительных харь, огромных и малых!
А как на матку взглянул, так вспомнил невольно о черте.
Страшная морда и пасть, и белые, длинные зубы,
Острые когти на лапах, а сзади предлинный хвостище.
В жизнь свою не видал я таких ужасных созданий!
Черные дети престранно глядели, на корточках сидя,
Как чертенята какие. Злобно матка взглянула
Прямо в глаза мне. Жалел я, что к ним так попался, да поздно!
Ростом крупней Изегрима матка была, а ребята,
Право, будут с него. И все они с маткой сидели
На полусгнившей соломе и были по самые уши
Грязью присохшей покрыты, и запах смердящий и острый,
Хуже адской смолы, их всех окружал постоянно.
Правду сказать вам, так я струхнул не на шутку: их было
Целая куча, а я стоял одинокий пред ними.
Начали страшные хари строить они. Я подумал,
Да и решился с ужасной хозяйкой вступить в разговоры.
Вежливо ей поклонился, против воли конечно,
И любезничать стал со старухой. Тетенькой милой
Начал ее величать, детей же братцами звал я,
И вообще, не скупился я на слова и на ласки:
«Тетенька, долгие лета судьба ниспошли вам в сей жизни!
Это ваши малютки? И нечего спрашивать: видно
Это по сходству. Какие живые, веселые, право!
Ишь, милашки какие! Подумаешь, царские детки.
Благословенны да будете вы, что наш род именитый
Вам довелося умножить таким знаменитым потомством.
Я за счастье считаю иметь таких милых, прекрасных
Братьев; в случае нужды родня — великое дело!»
Много почету тогда я ей оказал, хотя в мыслях
Думал совсем о противном. Матка на это мне тем же
Отвечала, звала меня дядей и вид показала,
Будто не только знакома со мною, но даже сродни мне.
Дура лгала; никогда мне родною она не бывала,
Хоть теперь и был рад величать ее своей теткой.
Между тем, я потел со страха и ужаса; впрочем,
Кротко она мне сказала: «Рейнеке, добрый родной наш,
Милости просим; вам рада сердечно! Как ваше здоровье?
Много меня обязали, нас посетив. Вы малюток
Будете впредь у меня учить благородным манерам,
Чтобы могли они в свете со временем весу добиться».
Вот что сказала она, и это мне стоило, право,
Очень немногого: теткой назвать ее, несколько правды
Поурезать пред нею. И все мне хотелось на волю.
Но она не пускала меня и так мне сказала:
«Нет, уж позвольте мне вас попотчевать чем-нибудь, дядя!
Подождите немножко, откушайте хлеба и соли».
И нанесла она мне довольно кушаньев разных;
Их и назвать не сумею; я был удивлен, признаюсь вам,
Тем, что умела дойти она до всего. Разной рыбы,
Чудно сготовленной дичи было довольно, и ел я
С пребольшим аппетитом; рее вкусно мне так показалось,
А когда я наелся, она мне еще на дорогу
Много дичи всучила, чтоб снес я в гостинец домашним.
Я же прощаться с ней стал и вежливо ей поклонился,
«Рейнеке», матка сказала: «прошу навешать меня чаще».
Рад был я все обещать ей, лишь только б уйти поскорее.
Так для носа и глаз нестерпимо и тягостно было.
Так, задыхаясь, от смрада, уйти скорей я постарался.
Мигом ход пробежавши, я к дереву быстро пустился.
Изегрим, лежа, там охал. «Ну, как вам можется, дядя?»
Я спросил у него. «Плохо», мне он ответил:
«С голоду я умираю». И сжалился я над несчастным,
Дал ему дичи кусок. Он съел его с жадностью страшной,
Много был мне благодарен — небось, и это забыл он!
Кончив обед свой, он молвил: «Скажите, кто же живет там,
В этой пещере? Как вы там приняты были, племянник?
Хорошо, или дурно?» Я всю рассказал ему правду:
Что это злое гнездо, что кушаний разных там много —
Ну, и все по порядку; что если поесть он желает,
Пусть идет смело туда, но только он должен стараться
Правду держать за зубами: она там совсем не у места.
«Если хотите успеха, скупитеся только на правду!»
Вслед ему крикнул еще я: «у кого постоянно
Правда вертится во рту, тот терпит одно лишь гоненье;
Всюду обходят его, других же везде приглашают».
Так его научал я: что бы там ни нашел он,
Должен лишь то говорить, что всякому слушать приятно —
Только тогда он и будет ласково принят хозяйкой.
Вот, государь, что ему сказал я, его отпуская.
Он меня не послушал, и если имел неприятность,
Сам на себя пусть пеняет — была его добрая воля.
Волос-то сед у него на затылке, да мудрости только,
Видно, немного под ним. Подобный народец не знает
Толка ни в речи приятной, ни в хитрости тонкой. Для этих
Грубых натур непонятна цена всей мудрости в жизни.
Я не даром ему наказывал правды беречься.
«Знаю я сам все приличья!» он грубо на то отвечал мне,
Сам направляясь к пещере. Вперед ему же наука!
Там в глубине восседала старая матка; он думал —
Дьявола встретил! А тут еще детки! И ну он горланить
«Что за страшные звери! Что за уроды такие!
Что, это ваше отродье? Да это чертово племя!
Лучше уж вы утопите его поскорее, чтоб только
Не плодить на земле такой нестерпимой породы!
Будь мои это дети, я бы сейчас удавил их.
Стоит только в болото их снесть, отвратительных тварей,
За молодых дьяволят их примут все звери наверно!»

«Скороговоркой и гневно матка ему возразила:
«Лешие, что ль, занесли вас? Кто вас просил приходить к нам —
Нас ругать и позорить? И что до детей вам за дело?
Ну, и дурны, да не ваши! Сейчас только с нами простился
Рейнеке-Лис, муж разумный; он лучше толк в этом знает,
Дети мои, уверял он, все и умны, и прекрасны,
И благонравны, и смирны; за честь он себе поставляет
Их родными считать. Все это он, с час тому только,
Всем нам здесь говорил. Когда ж мои милые дети
Вам не по нраву пришлися, никто сюда не просил вас.
И зачем вы пришли? Что здесь вы забыли такое?»

«Он же, не медля ни мало, есть попросил и промолвил:
«Ну, выноси мне скорее, иль сам помогать тебе стану!
Что тут болтать по-пустому»? Сказал — и начал сам шарить,
И насильно хотел в ее кладовые забраться;
Но поплатился за это. Она на него наскочила,
Стала кусать, и царапать, и рвать его шкуру когтями,
И отделала страшно: все тело ему искусала;
Дети от ней не отстали и тоже его теребили.
Тут он с кровавою мордой начал выть, что есть мочи,
Перестал защищаться и в бегство от них обратился.
Весь искусанный, прямо бежал он ко мне, и висела
Шкура кусками на нем, ухо разгрызано было,
Кровью нос истекал, и раны на теле зияли.

«Я его спрашивать начал: «Вы, верно, ей резали правду?»
Он же мне отвечал: «Как видел, так и сказал ей.
Старая ведьма всего меня изувечила; право,
Мне бы хотелось сойтись с ней на месте открытом: она бы
Дорого мне поплатилась! Как вам это кажется, дядя?
Вы видали ль когда таких ужасных уродов,
Как ее гадкие дети? Только сказал я ей это,
Как и пошла переборка. Мне плохо у ней приходилось».

«Что вы? В уме ли?» ему я ответил: «такие ль советы
Вам я давал перед этим? «Здравствуйте, тетенька!» вам бы
Должно было сказать ее: «все ли вы в добром здоровье?
Ваши милые детки здоровы ль? Несказанно рад я,
Что племянников милых мне удалося увидеть».
Но Изегрим мне на это промолвил: «Чтоб старую ведьму
Теткой я назвал? Ея отродье считать стал роднею?
Черт бы их побрал совсем! Страшна мне такая роденька!
Экие хари какие! Я больше уж их не увижу».
Вот почему он и принят был ими так дурно. Теперь же
Вы, государь, рассудите: прав ли он, утверждая,
Будто ему изменил я. Пусть сам он признается, так ли
Было все дело, как вам теперь о нем рассказал я».

Волк решительным тоном на это ответил: «Словами
Нам никогда не окончить нашего спора. И что тут
Дольше напрасно браниться? Право останется правом!
И за кем оно будет, конец это лучше покажет,
А до тех пор, пожалуй, пусть будет оно хоть за вами!
Лучше сразимся друг с другом, тогда все выйдет наружу.
Мастер вы говорить, вы живо теперь описали,
Как я тогда голодал, и как вы меня накормили
Перед пещерой. Я что-то, право, об этом не помню!
Кость одну вы тогда ко мне принесли; вероятно,
Мясо вы скушали сами. Вы, что ни слово, смеетесь
Надо мною нахально и честь мою с дерзостью явной
Задевать теперь стали. Вы отвратительной ложью
Оклеветали меня, что будто я в злом заговоре
Был против царского дома замешан, что будто хотел я
Жизни лишить короля. А вы между тем насказали
Всякого вздора ему о кладе каком-то: трудненько
Будет вам клад отыскать! С женой моей срамно, бесчестно
Вы поступили, и мне за это ответите жизнью.
Вот в каких преступленьях я вас обвиняю пред всеми!
Я сражаться хочу за них и еще повторю вам:
Вы — убийца, изменник и вор, и мы будем сражаться
С вами на смерть; а теперь пусть кончатся брань и все споры.
Я вам перчатку бросаю, как всякий истец благородный;
Пусть остается у вас под залогом: увидимся скоро.
Сам король мне внимает и все чины королевства.
Я надеюсь, они все присутствовать будут при нашей
Праведной битве. А вы не вправе теперь отлучаться
До окончания дела: скоро все выйдет наружу!»

Рейнеке стал размышлять: «Дело идет тут о жизни!
Он велик, а я мал; и если мне не удастся —
Вся моя хитрость и ложь немного мне сделают пользы.
Но подождем,, да посмотрим. Выгода, право, едва ли
Не на моей стороне; когтей-то на лапах передних
Нет у него — и когда дурак не изменит решенья,
Пусть в дураках остается, коль хочет во что бы ни стало».
Волку Рейнеке молвил: «Не вы ли сами уж — полно —
Изегрим, вор и изменник! Все, что вы ни сказали,
Все преступленья, в какие меня вы запутать хотели,
Все это сущая ложь. Вы биться хотите со мною?
Пусть по вашему будет, в борьбу вступить с вами рискну я.
Я давно уж желаю того. Вот моя вам перчатка!»

Лев взял залоги, которые смело они ему оба
Подали разом, и молвил: «Теперь поскорей мне представьте
Верных заложников в том, что завтра вы явитесь к битве;
Я нахожу ваше дело страшно запутанным, сложным:
Кто вас поймет? Кто вас знает, чего вы оба хотите?»
Волк Кота и Медведя в заложники тотчас поставил,
Брауна с Гинце; за Лиса же также собой поручились
Монеке, двоюродный брат, сын Мартына, а с ними и Гримбарт.

«Рейнеке», тихо сказала Лису мадам Рюкенау:
«Будьте покойны, смотрите — и бодрости вы не теряйте!
Муж мой, ваш дядя почтенный, что в Риме теперь проживает,
Раз одному заговору меня научил; заговор же
Этот был найден аббатом Глотаем и мужу им отдан
За одно одолжение. Он на бумажке написан
И, как аббат уверяет, в сраженьях полезен мужчинам.
Только его натощак поутру прочитывать должно —
И на весь день от нужды и бедствий будешь избавлен,
Будешь от смерти, и боли, и всяких ран охраняем.
Так успокоитесь, племянник. Чем свет его завтра поутру
Я над вами прочту — и бодро вы выйдете в битву».
— «Милая тетушка!» Лис ей ответил: «от чистого сердца
Я вам за то благодарен и ваших услуг не забуду.
Но всего больше помочь мне может мой иск справедливый
В этом деле, во-первых, а там уж уменье и ловкость».

Лиса друзья провели с ним всю ночь и его веселили,
Как могли, разговором веселым. Но Рюкенау
Пуще всех суетилась и наскоро Лису велела
Меж головой и хвостом, желудком и грудью обриться —
И всего его жиром и маслом умащивать стала.

Рейнеке после того в себе почувствовал легкость,
Крепость и силу в ногах и всем молодцом показался.
Сверх того, стала она ему говорить: «Хорошенько
Вы обсудите теперь, что вам предстоит, и советам
Умных друзей вы внемлите: вам это, поверьте, поможет.
Пейте больше воды, а завтра, когда в круг войдете,
Вы изловчитесь и хвост уриной свой помочите
И врага постарайтесь им хорошенько потрафить.
Если бы вам удалось попасть ему в самые очи,
Было бы лучше всего — тотчас бы ослеп он, проклятый.
Вам это на руку будет, ему же — ужасной помехой.
Также сначала не худо б прикинуться вам боязливым
И от него против ветра искусно удариться в бегство.
Он рванется за вами, а вы ему пыли побольше —
Так-таки прямо в глаза ему и пылите, и острой
Нечистью, вместе с песком, его ослепить постарайтесь,
Прыгните тут к стороне и зорко за ним примечайте:
Станет глаза вытирать он — вы сызнова острой водою
Прысните в очи ему, чтоб он ослеп совершенно,
Чтоб ничего уж не видел — и будет победа за вами,
А теперь вы усните, племянник; мы вас уж разбудим,
Как настанет пора. Но, впрочем, сейчас же над вами
Я прочту заговор свой, чтоб он подкрепил вас заране».
И, на голову руки ему положивши, сказала:
«Некрест негибауль гейд сум намтефлих днудна мой тедахс!»
Ну, вы теперь спасены, теперь совсем успокойтесь!»
То же за ней повторил и дядя почтеннейший Гримбарт,
И потом уложили Рейнеке спать — и проспал он
Очень спокойно до утра. Солнце давно уж всходило...
Гримбарт и Выдра пришли будить проспавшего дядю,
Поздоровались с ним и сказали: «Ну, приготовьтесь!»
Выдра где-то утенка добыла ему и сказала:
«Кушайте! Много прыжков утенок мне стоит: его я
У плотины поймала. Кушайте, милый мой братец!»

«О, это славный задаток!» Рейнеке весело молвил:
«Этим не брезгаю я. Бог да воздаст вам, племянник,
Что вы меня не забыли!» Он кушал с большим аппетитом,
В меру водицы испил и гордо с своими родными
В круг вошел на песчаной равнине, где должен был биться.

Песнь двенадцатая.

Только Лиса увидел король, как тот на арену,
Гладко выбритый весь и скользким маслом и жиром
Вытертый, бодро явился, — стал хохотать через меру.
«Рейнеке! Кто научил тебя этаким штукам?» воскликнул
Нобель-король: «справедливо прозван ты Рейнеке-Лисом,
Вечный проказник и плут! Во всяком-то месте лазейку
Ты для себя припасешь и сух сквозь воду пролезешь».

Рейнеке низко царю и низко-пренизко царице
Тут поклонился и в бодрых, отважных скачках на средину
Ровной арены влетел, где давно уж с своими родными
Волк его дожидался, и где они Лису постыдной
Смерти желали. И много угроз, и много слов гневных
Он там услышал от них. Но стражи, хранители круга,
Рысь с Леопардом, в арену вошли — и тотчас же
Тот и другой ратоборец, Изегрим с Рейнеке-Лисом,
Дали торжественно клятву в правде своих убеждений.

Изегрим в жарких словах и с взглядом нахмуренным клялся
В том, что Рейнеке-Лис — убийца и вор, и изменник,
Что он виновен во всем, что был уличен он в насильи
И в других преступленьях, что был от рожденья коварен
Он на каждом шагу и смерти постыдной достоин.
Рейнеке тоже поклялся, что он себя не считает
В этих злодействах виновным, что Изегрим лжет и клевещет,
Как и всегда, что клянется он ложно, но лжи своей в правду
Претворить не удастся ему никогда, а тем меньше
Ныне, в день битвы смертельной. Тут стражи арены сказали:
«Каждый пусть так поступает, как поступать он обязан!
Истина выйдет наружу, — и правый славу стяжает».
Все тогда вышли из круга, большие и малые звери,
С тем, чтоб обоих бойцов одних оставить в арене.
Только одна Обезьяна наскоро Лису шептала:
«Вспомните, Лис,, мой совет, об этом я вас умоляю!»
Весело Лис ей ответил: «Добрый совет ободряет:
Силу я чувствую в мышцах. Уж будьте покойны, на помощь
Я и теперь призову ту смелость и хитрость, с какими
Я выходил с торжеством из больших напастей, когда мне
Все добывать приходилось с явной опасностью жизни.
Так уж теперь и подавно не струшу я перед злодеем.
Я наверно надеюсь его осрамить со всем родом,
А себе и своим стяжать бессмертную славу.
Пусть, как хочет, он лжет, за все отплачу ему с лихвой».
Все их оставили в круге, и все смотреть на них стали.

Волк был ужасен и дик. Он лапы свои растопырил
И с отверстою пастью быстро с места сорвался.
Рейнеке ловко, легко скакнул к стороне и поспешно
Хвост свой пушистый смочил острой и едкой водою,
И в песке обвалял, чтобы пылью он мелкой покрылся.
Изегрим было уж думал, что тут-то он Лиса и хватит,
Как проказник его в глаза хвостом своим мокрым
Вдруг ударил, — и зренье у Волка тотчас помутилось.

На проделку такую Лис часто и прежде пускался,
И уже много зверей, много невинных созданий
Вредоносную силу урины его испытали.
Так он детей Изегрима испортил, как значится выше,
А теперь батюшку думал отметить. И так, Изегриму
Брызнув водою в глаза, он мигом в сторону прянул,
Стал под ветром и начал задними лапками Волку
Страшно пылить под глазами; стал было Волк вытирать их,
Но второпях поспешил и только лишь боль увеличил.
Лис же хвостом своим снова взмахнул и, метко нацелясь,
Прямо в очи потрафил врагу, чтоб совсем он ослепнул.
Волку плохо пришлось; а Лис продолжал свое дело.
Только увидел, что стали глаза у Волка слезиться,
Начал он в сильных прыжках врагу удар за ударом
Наносить и царапать его, и кусать, продолжая
Брызгать в глаза ему едкой и вредоносной водою.
Вне себя Волк застонал, а Рейнеке начал смелее
Насмехаться над ним и молвил: «Вы, сударь, довольно
В жизни овец потаскали, довольно зверьков неповинных
На веку своем съели; отныне они, я надеюсь,
Жизнью вполне насладятся; вам будет отныне угодно
Их в покое оставить — за это вы их благодарность
Вечно будете слышать; к тому же очистите душу
Долгим постом, особливо если пост этот с терпеньем
Вы переможете, друг мой. На этот раз не удастся
Вам ускользнуть от меня: уж разве мольбой и слезами
Вы смягчите мой гнев — и жизнь подарить вам решусь я».

Рейнеке, это промолвив, зубами противнику в горло
Быстро впился и подумал, что вот он его одолеет.
Волк же его был сильнее, рванулся с ужасною силой
И отбросил его. Но Лис ему в морду вцепился,
Сильно ранил его и глаз еще вырвал вдобавок.
Кровь у Волка из носа вдоль по лицу заструилась.
Рейнеке вскрикнул: «Вот до чего я всегда добирался —
И добрался, наконец!» Изегрим уж слабеть было начал,
Но за вырванный глаз несказанно озлился и прыгнул,
Раны и боль позабыв, на Рейнеке снова и как-то
Лапой его захватил, и сильным ударом низвергнул.
Плохо и Лису пришлось, тут ум его значил немного.
Скоро переднюю лапку, что Лису рукою служила,
Волку поймать удалось, и стиснул ее он зубами.
Рейнеке грустно лежал на земле; ему не хотелось
Лапки лишиться, и мысли роями в уме его зрели.
Тут Изегрим говорить стал сквозь зубы Рейнеке-Лису:

«Час твой, злодей, наступил! Сдавайся на месте, сейчас же,
Или тебя умерщвлю я за все твои злодеянья!
Я же тебе отплачу! Что взял своим ты искусством?
Стал туда же в глаза мне пылить и брызгать водою,
Весь обрился и жиром намазал себя. Так умри же!
Много ты зла мне наделал, лгал на меня беспрестанно,
Глаза лишил! Но ты мой! Сдавайся, иль я закусаю!»

Рейнеке думал: «Ну, плохо теперь мне пришлося! Что делать?
Если не сдамся, убьет он меня, а сдамся — поруган
Я на веки веков. Да, наказанья я стою!
Нехорошо обходился я с ним, оскорблял поминутно».
И попробовал он смягчить противника просьбой:
«Дядя любезнейший мой!» так сказал он ему; «я охотно
Ленным слугой вашим стану со всем своим состояньем;
С радостью в Ерусалим пойду я за вас пилигримом,
Все Святые Места за вас обойду и оттуда
Вам принесу отпущенье в грехах. Они вашему духу
Благо доставят и вашим родителям, в гробе почившим,
Батюшке с матушкой также дадут нетленное благо,
Мир и чистую совесть: кто в них не нуждается в жизни?
Буду, как папу, я вас всегда уважать и клянуся
Страшною клятвой отныне и до скончания жизни
Быть у вас в услуженьи со всеми своими родными.
Все мы будем служить вам во всякое время. Клянусь вам,
Что для царя самого бы я сделать никак не решился,
Сделать для вас то решуся. Если меня пощадите —
Будете некогда сами владеть нашим царством великим.
Все, что ловить я умею, все вам доставлять обязуюсь:
Уток, кур и гусей, и рыбы всякой не трону
Прежде, чем их не представлю на выбор я вашей супруге,
Вам и вашим малюткам. К тому же буду стараться
Вас покоить, как сын, и вас охранять от недугов.
Хитрым зовут меня все; вы силой своей знамениты —
Так вдвоем мы могли бы нечто великое сделать.
Вместе должны бы мы жить, один — с своей силой великой,
С умною мыслью — другой: кто мог бы тогда нас осилить?
Если же будем в раздоре, то, право, себе повредим лишь.
Я бы с вами в борьбу никак уж не вышел, когда бы
Только знал, как прилично от ней отказаться. Вы первый
Вызов мне бросили; должен я был ради чести сражаться.
Но я вежливо с вами теперь обошелся и в битве
Всей не выказывал силы. «Ты должен», так думал всегда я,
«Ради чести своей щадить любезного дядю,
Если б я вас ненавидел, вышло б, поверьте, иначе:
Вы потерпели немного, и если нечаянно глаз вам
Я повредил второпях, то я от души сожалею,
Но утешаюся тем, что знаю вас вылечить средство.
Мне за него спасибо вы скажете после, и даже
Если немножко вы кривы останетесь — это пустое!
Вам же будет удобней; положим, захочется спать вам:
Вы одно лишь -окошко запрете — мы возимся с парой.
Чтобы вас умолить, тотчас же мои все родные
Ниц упадут перед вами; супруга моя с сыновьями,
Все, возле царского трона, в виду всех чинов государства,
Будут вас слезно молить, чтоб, простив, вы меня пощадили,
Чтобы мне жизнь даровали. Потом я открыто признаюсь,
Что на вас я налгал, что я клеветал беспощадно,
Что обманывал вас. Я вам обещаю поклясться,
Что ничего я худого за вами не знал и не знаю,
И что отныне закаюсь вас обижать и позорить.
Кажется, уж невозможно хотеть покорности большей?
И что пользы вам будет, когда вы меня умертвите?
Все же у вас на плечах родные мои остаются;
Если ж, напротив того, меня пощадите, то с честью
Выйдете вы из арены, и все благородным и мудрым
Вас назовут. Только тот всех выше становится в мненьи,
Кто прощает! Не скоро, вам говорю, повторится
Случай удобный такой — воспользуйтесь им поскорее.
Впрочем, теперь все равно мне; жизнь, или смерть, что хотите!»

«Лис коварный!» промолвил ему Изегрим, «ты желал бы,
Знаю теперь быть на воле! Но будь хоть из золота мир наш,
И предложи мне его ты — тебя не выпущу, лживый!
Сколько уж раз ты меня обманывал, дерзкий изменник!
Знаю твои обещанья! Пустого яйца мне не будет,
Если пущу я тебя. Твоих же родных не боюсь я;
Я готов на их месть, и всю их вражду я надеюсь
Преодолеть понемногу. О, злорадный мошенник!
Как надо мною смеяться ты стал бы, когда бы свободу
Я тебе даровал, поверив твоим обещаньям!
С кем не сойдешься ты только, обманешь того. Ты сказал мне,
Будто ты нынче меня пощадил, о, лгун непотребный!
Но посмотри, разве глаз мой не сам же ты вырвал, изменник?
Разве кожу мою не сам ты кругом всю изранил?
Разве дал ты хоть раз вздохнуть мне, когда удалися
Плутни твои, и глаза ты мне ослеплял беспощадно?
Я не такой уж глупец, чтобы за срам и убытки
Стал платить состраданьем. Ты нас обоих с женою
Только и знал, что срамил. За это простись с своей, жизнью».

Так Изегрим говорил. А Лис между тем втихомолку,
Лапку другую свою между ног врага запуская,
Волка за нежное место схватил и рвать стал, и дергать...
Но замолчу я об этом. Всею отверзтою пастью
Страшно взвыл Изегрим и начал стонать, что есть мочи.
Рейнеке ж, вынув с поспешностью лапку из пасти зубастой
Разъяренного Волка, мгновенно обеими начал
Беспощадно работать и, крепче и крепче сжимая,
Начал терзать и тянуть — и жалобно взвыл тут несчастный,
Стал так сильно кричать, что кровь изо рта полилася,
И от боли жестокой сквозь буро-косматую шкуру
Пот проступил у него, — и он обмарался со страха.
С радости Лис чуть не вспрыгнул (он был уверен в победе)
И зубами, и лапами крепче еще уцепился.
Волк заметался в тоске — кончина его наступала:
Кровь полилась из разинутой пасти и глаз — и упал он,
Весь изнемогши, на влажную землю. Подобной минуты
Лис за все золото в мире не променял бы, казалось!
Крепче и крепче он стискивал лапками бедного Волка
И, волоча по земле, кусал и щипал беспощадно;
Волк же с глупыми криками, воем и стоном, в припадках
Судорог страшных валялся в пыли, на песчаной арене.

Вскрикнули громко друзья Изегрима и начали слезно
Все короля умолять борьбу прекратить поскорее.
И король отвечал им: «Пожалуй, если хотите».

Тут король повелел обоим стражам арены,
Леопарду и Рыси, разнять поскорей ратоборцев.
И вошли они в круг и так победителю Лису
Стали тогда говорить: «Довольно! Король соизволил
На прекращение битвы и вас покорнейше просит
Волку жизнь даровать и Волка ему предоставить.
Если б кто-либо из вас в битве жестокой пал мертвым.
Было бы жаль королю. Победа за вами осталась!
Все это видели здесь. И много мужей благородных
Вашу сторону держат теперь — вы нас всех убедили».
Рейнеке молвил в ответ: «Я буду за то благодарен!
Очень охотно готов я царю угодное сделать.
Я победил и доволен; мне лучшей минуты не надо;
Но да позволит король мне об этом с друзьями моими
Перемолвить словечко». Тут все друзья в один голос
Крикнули Рейнеке-Лису: «Да будет царская воля
Тотчас исполнена — мы на это согласны». И мигом
Целой гурьбою родные к Лису в арену вбежали —
И Обезьяна, и Выдра, и Бобр, и Барсук. Между ними
Были и Лиса приятели: Ласочка, Белка, Куница
И Горностай; к ним пристали и те, что с ним враждовали,
Слышать имени даже его не могли хладнокровно;
Словом, все со всех ног прибежали к нему с поздравленьем.

Были там и такие, которые прежде на Лиса
Просьбы, да жалобы только одни подавали, теперь же
Прямо в родные к нему, Бог весть какими судьбами,
Вдруг попали; а с ними толпами валили их жены,
Дети, внучата, весь дом со чады и домочадцы;
Взрослые, отроки, дети и даже грудные младенцы —
Все-то ему улыбались и все так приветливо льстили.

Так и все ведь на свете. Всегда говорится счастливцу:
«Долгие лета вам в жизни!» Друзей он толпами находит;
Ну, а кому не везет, тот страдай и терпи втихомолку!

Вот хоть бы с Лисом теперь. Почваниться всем им хотелось
Возле него. Одни засвистали, другие запели,
В бубны ударили третьи и в трубы гурьбой затрубили.

Лиса друзья подскочили к нему и сказали: «О, дядя!
Радуйтесь! В эту минуту вы возвеличили род свой!
Мы опечалились было, увидя, что вас побеждают,
Но вы поправились скоро — и сделали славную штуку».
Рейнеке молвил в ответ им: «Мне посчастливилось только!»
И в изысканных фразах выразил им благодарность —
И пошли они тут с большим торжеством. Перед всеми
Шествовал Лис-победитель вместе со стражами круга.

Так дошли, наконец, они до Львиного трона.
Рейнеке стал на колена пред ним, но король его поднял
И сказал громогласно, в присутствии всех царедворцев:
«Вы одержали победу, вы с честью себя и процесс свой
Защищали теперь — я вас объявляю невинным;
Жалобы все с вас снимаю; об этом с баронами всеми
Мы потолкуем в совете, как Волку станет полегче;
Нынче ж о деле ни слова: нам кончить пора заседанье».

«Вашим моленьям», потупившись, Лис государю ответил,
«Повиноваться легко, как самим вам это известно.
Только что к вам я явился, вмиг все на меня напустились,
С жалобой все к вам пришли — и все, чтоб польстить Изегриму.
Он меня свергнуть хотел; ему уж почти удавалось;
И они еще больше кричали, меня обвиняя —
И, в угоду ему, они бы меня доканали.
Все они видели ясно, что у вас он на лучшем
Был счету, нежели я; никто-то из них не подумал,
Что ведь может же выйти иначе, что может же выйти
Голая правда наружу, и что близка уж развязка.
Я ни с чем их иным не сравню, как с собаками злыми,
Что гурьбою у кухни любят стоять, ожидая —
Вот-вот им выкинет кость радушный, услужливый повар.
Жадно и пристально смотрят, и если увидят, как их же,
Собственный их же товарищ мяса кусочек подтибрит,
Но не успеет из кухни сбежать незаметно, и повар
Сзади его кипятком, озлившись, жестоко обварит,
Но добычу у вора отнять впопыхах не успеет, —
То в один голос кричат все: «Смотрите, смотрите, как любит
Повар его! Смотрите, какой кусок ему дал он!»
Он же им отвечает: «Вы толку не знаете, братцы!
Спереди видите точно кусок вы и славный, и жирный,
А посмотрите-ка сзади вы на меня — и потом уж
Мне позавидуйте, если вы не измените мненья».
И увидали они, что он был ужасно обварен:
Волосы лезли из кожи, и съежилась кожа на теле.
Ужас их обуял; на кухню никто не смотрел уж —
И, товарища бросив, они куда-зря убежали.
Жадные все ведь такого покроя: доколь они в силе,
Каждый видит и спит, чтоб только их сделаться другом.
То и дело они во рту своем мясо таскают;
Кто не понравится им — поплатится кожей за это;
Всем должно восхвалять их, сколько грехов ни творили б;
Все похвалой поощряют их только на грех и дурное.
Всякий-то так поступает, когда о конце позабудет;
Но за то часто они бывают наказаны страшно,
И их могущество вид печальный затем принимает.
Больше никто их не любит; волосы справа и слева
Падают с тела их прядями: это их прежние други
Отпадают от них и голыми их оставляют,
Точно как эти собаки, что друга покинули в горе,
Лишь увидали паденье его и раны на теле.
О, государь! вы поймете, что о Рейнеке-Лисе
Толков подобных не будет; моим друзьям не придется
За меня покраснеть. Я вам за все благодарен,
И когда б только мог всегда узнавать вашу волю,
Я б добросовестно стал ее исполнять, государь мой».

«Тут слова не помогут», король так Лису ответил:
«Я вас, Рейнеке, слушал и понял смысл вашей речи,
Вас, как барона, я снова надеюсь увидеть в совете,
И вменяю вам в долг почаще в судилище тайном
Вместе со мной заседать. Так, мой друг, доведу я вас снова
До высокого званья, богатства, силы и славы —
И надеюсь, что Рейнеке благ этих будет достоин.
Вы же старайтесь о том, чтоб к лучшему все обратилось.

«Я при дворе обойтись без вас не могу, и когда вы
Мудрость с благими делами соедините, никто вас
Выше на свете не будет, никто умней и искусней
Нам совета не даст. Я впредь не желаю и слышать
Жалоб на вас — и отныне, как канцлер всего королевства,
Будете действовать вы во имя мое. Передастся
Наша печать в ваши руки, и все, что ни станете делать,
Что ни напишете вы, останется ненарушимо».

Так-то Рейнеке-Лис достиг высокого чина,
Славы, богатства и силы, и все его повеленья,
Все советы, ко злу ли, к добру ль, исполняются свято.

Рейнеке так королю ответствовал: «Царь всемогущий!
Много чести вы мне оказали. Я буду то помнить,
Разум пока сохраню — увидите это на деле».

Что между ними было с Волком, мы вкратце о том упомянем.
Он бездыханен лежал на арене, весь кровью покрытый.
Тут жена и друзья к нему подошли — Медведь-Браун,
Гинце-Кот и другие со чады и домочадцы,
И на носилки его они положили; их сеном,
Чтобы теплей ему было, подбили, и с оханьем, с плачем
Стали его уносить. Раны его осмотрели:
Двадцать-шесть насчитали. Хирурги отвсюду стеклися
И перевязывать стали раны его, омочив их
Чудного свойства примочкой. Все члены его онемели.

Также и травами часто хирурги его натирали,
И от втиранья чихал до слез и судорог бедный.
И, наконец, порешили тереть его ежедневно
И купать ежечасно, этим родню утешая.
Осторожно потом в постель его положили,
И уснул тогда Волк. Но спал он только недолго,
Скоро проснулся в бреду. Стыд его мучил жестоко;
Боль увеличилась вдруг, и в отчаяньи громко он вскрикнул.

Грустно за ним Гиремунда во время болезни ходила,
Помня о страшной потере. Часто в припадках страданий
С ложа вставала она, сама над собой горевала,
Над детьми и друзьями, смотрела на мужа больного,
Как средь ужасных мучений, в неисцелимой болезни,
Он приходил в исступленье. Последствия были ужасны.

Лису, однако ж, то было очень приятно; с улыбкой
Он об этом с друзьями болтал и лесть от них слышал.
Гордо он двор покидал. Король ему дал провожатых
И на прощаньи с улыбкой дружеским тоном промолвил:
«Только скорей возвратитесь!» Тогда перед троном колено
Лис преклонил и ответил: «Всем вам я здесь благодарен,
Вам, государь, и всем дамам почтенным, и всем царедворцам.
Бог да хранит вашу жизнь, король мой, на долгие лета!
Все я по силам исполню, люблю вас от чистого сердца.
А теперь, с позволения вашего, я отправляюсь
В замок свой Малепартус, жену и малюток проведать:
Бедные ждут меня, чай, и в страхе великом томятся».

«Так отправляйтесь», король ответил ему, «и не бойтесь
Впредь ничего». И пустился в путь Рейнеке, всеми хвалимый.
Много из племени Лиса знают подобные штуки:
Нету красных бород, там берут напрокат их.

Рейнеке с родом своим, с толпою родных и знакомых,
Из королевского замка гордо и радостно вышел.
Все почтены они были, их лица сияли блаженством.
Рейнеке шел впереди всех, прочие шли за ним следом.
Он был весел и счастлив; хвост его черный, пушистый
Стал пушистей еще; в монаршую милость попал он,
Снова в совете засел и стал уже думать дорогой,
Как бы совет-то ему прибрать к рукам поскорее.

«Если кого полюблю, тому повезет непременно»,
Так он думал: «дороже, чем золото, сметка и мудрость».

Так подвигался вперед он со всею своею роднею,
Путь держа в Малепартус, свой бург превосходный и крепкий.
Там изъявил благодарность всем, кто к нему благосклонен
Был в тяжелое время и за него заступался.
Он предложил им за это услуги свои — и расстались
Все с ним друзьями, и, каждый к своим примыкая,
Все от него удалились, а он, в свой замок вступивши,
В нем жену Эрмелину нашел в превосходном здоровье.
Очень была ему рада она, обо всем расспросила,
Также о том, как из бед ему удалось увернуться.

Рейнеке ей отвечал: «А вот увернулся, как видишь!
Снова в царскую милость попал я; я буду, как прежде,
Заседать в королевском совете, и нашему роду
Будет слава большая. Король меня в канцлеры громко
Перед всеми возвел и дал мне печать королевства.
Все, что ни сделает Лис, и что ни напишет, то будет
Ненарушимо. Пусть каждый то помнит теперь хорошенько!
Волка в одну я минуту там победил, и он больше
Козней мне строить не будет. Он ослеплен и изранен;
С ним весь род его алчный поруган; я волка отметил!
Мало для света он будет отселе полезен. Мы на смерть
С Волком сражались, и я его победил. Он едва ли
Встанет с постели. Да что мне за дело? Волка теперь я
Выше стою, да и всех его покровителей сильных».

Рада была чрезвычайно тому Эрмелина, и дети
Стали как-то бодрее, услышав о славе отцовской.
Весело между собой они вчетвером говорили:
«Славно мы все заживем, в почете, богатстве, и будем
Замок наш укреплять и дни проводить беззаботно».

Рейнеке в славе теперь. Пусть каждый почтит теперь мудрость.
Каждый пусть зла избегает, крепясь в добродетели трудной!

В этом и смысл нашей песни, в которой истину с басней
Стихотворец смешал, чтоб вы различать научились
Зло от добра и узнали цену ума, и чтоб также
Книжку эту купивший мог из нее видеть ясно,
Как и какие дела на белом свете творятся.
Искони так уж ведется, и так останется вечно.
Так вот и мы этим сказ о Лисовой жизни окончим.
Бог да снабдит нас вечным блаженством! Аминь!