Очерк
Полем, по грязной осенней дороге, шёл высокий, бородатый мужик, согнувшись под тяжестью большого мешка на спине. Сосредоточенно глядя себе под ноги, он крупно шагал по грязи и, прислушиваясь к топоту лошадиных ног сзади его, думал: «Кто это там едет?»
А в полуверсте за ним, с каждой минутой всё настигая его, ехал на маленькой тележке человек в тёплой короткой куртке и в старой измятой шляпе котелком, рыжеусый, бритый, с маленькими серыми глазками. Помахивая кнутом над крупом своей сытой пегой лошадки, он зорко смотрел на мужика впереди себя и дальше на тёмные избы, рассыпанные по песчаному холму, и на хвойный лес за избами. И сзади этих двух живых точек на пустынном поле стояла высокая стена чернолесья, упираясь вершиной в серое небо; а слева и справа от них, между двух лесов, тянулась холмистая бурая равнина, кое-где украшенная зелёными коврами озимей.
Когда морда пегой лошадки поравнялась с плечами мужика, человек, правивший ею, приподнял над головой свою шляпу и ласково крикнул мужику:
— Мир дорOгой!
Мужик, не останавливаясь, повернул голову и, посмотрев на проезжего, ответил:
— Бог спасёт.
— Здравствуйте... Финоген Ильич!
Теперь мужик остановился, ещё раз внимательно осмотрел проезжего большими угрюмыми глазами и сказал:
— Здравствуйте... не признаю что-то...
— А я вот признал вас.
— Та-ак, — протянул мужик и, наморщив лоб, пошёл сзади тележки, опустив голову.
— Картошку рыть ходили? — спросил проезжий.
— Её... картошку.
— Далеконько!
— Что поделаешь?
— Вы положьте мешок-то ко мне... да и сами садитесь, — подвезу вас... Тпру!
Лошадь остановилась, мужик свалил с плеч мешок в тележку, а потом сам взобрался на неё, — взобрался, сел рядом с рыжеусым человеком и тогда уж сказал ему:
— Вот спасибо!.. А то здорово я наломал хребет-то...
— Ну, а как — не признаёте всё меня?
— Да мельтешится что-то в голове... будто видал где... обличье-то ваше знакомо.
— Как не знакомо! Лет пятнадцать шабрами были, Финоген Ильич... — И проезжий усмехнулся в лицо мужику некрасивой и кривой усмешкой.
— О? — воскликнул мужик. — Неужто — Лохов-бобыль?
— Он самый... хе-хе!
— Та-ак! Вот оно что... Стало быть... н-да...
— Самый я Мотька-бобыль и есть.
— Вот-вот! Мотька... как же! помню...
Угрюмые глаза мужика усмехались, осматривая сидевшего рядом с ним человека.
— А теперь уж я — Матвей Петров Лохов, — внушительно и с важностью в голосе сообщил бывший Мотька и покрутил свои редкие, как у кота, усы.
— Вышел, значит, в люди? — спросил его Финоген.
— Вполне. Службу кончил... звание имею — ферверкер... Я давно кончил... вот уж слишком четыре года в людях служил...
— В работниках?
— Зачем? Я грамотный, — на что мне в работники идти?
— Это... конечно!
— Я служил коридорным в гостинице... официантом на пароходах... был даже приказчиком за буфетом...
— Служба лёгкая... — неопределённо произнёс Финоген.
— Ну, тоже! Иной рейс пассажиров на пароходе — как семян в огурце... Целый день волчком вертишься.
— Это конечно... всякому своя сопля солона, говорится...
Лохов искоса взглянул на него и снова покрутил ус.
Лошадь бежала частым, скорым шагом, а Финоген смотрел на её круп и думал:
«Ишь ты, какая круглая! По хозяину и скот...»
До деревни оставалось уже немного дороги. Намокшие от дождя избы отчётливо выступали на жёлтом песке, а над ними, на вершине холма, ясно обозначались прямые, как свечи, рыжие стволы сосен.
— Лесок-то цел ещё... — сказал Лохов.
— Куда ж ему деваться? — спросил Финоген.
— Сводят теперь леса... здорово их сводят!
— Это где можно, там сводят... Но ежели кто без ума, так и этот лес, пожалуй, вырубит... Ну, только тогда всю лощину, даже до реки, песком занесёт...
— Это верно, занесёт... — согласился Лохов.
— Куда ж ты теперь, Матвей Петрович? — помолчав, спросил Финоген.
— Да вот... к вам.
— Мм... побывать, значит?
— Да... как бог укажет.
— Стало быть, может, и останешься на прожитьё?
— А может быть... и так может быть...
Мужик замолчал и, зачем-то закрыв глаза, взял правой рукой свою большую русую бороду и задумчиво подергал её.
Дорога, раньше лежавшая по липкому суглинку, теперь потянулась по песку, и лошадь Лохова пошла тихим шагом.
— Поди, деньжонок скопил на службе-то? — спросил Финоген.
— Н-ну! Деньги, знаешь, скользки... удержать их при себе трудно.
— Землёй заниматься будешь?
— Вот что, Финоген Ильич... — заговорил Лохов серьёзно и хозяйственно: — ты уж, пока что, прими меня к себе... у тебя я остановлюсь... Тогда и потолкуем как следует, по душе. Шабрами тоже были... да вот — судил бог — с тобой же первым и встретился я.
Финоген услышал в его голосе что-то новое, как бы властное. Он посмотрел в лицо Лохову и, не торопясь ответил:
— Ко мне, так ко мне... милости прошу.
— Надоело мне жить в городах! — говорил Лохов, вглядываясь своими серыми глазками в стены и крыши изб так, точно он надеялся рассмотреть и всё то, что есть под крышами и за стенами. — Жизнь шумная, путаная... и пользы мало человеку от неё.
— В деревне проще... — подтвердил Финоген.
— Вот... я и надумал: поеду-ка, мол, в деревню, — авось, к чему пристроюсь...
— Тут как раз присосёшься к делу... — снова обнадёжил Лохова Финоген, не глядя на него.
Они въехали в улицу. Тихо было в деревне; лишь откуда-то издалека долетали крики ребятишек да охающие звуки цепов.
— Молотят... — сказал Лохов.
— Такое время, чтобы молотить...
— Сыровато...
— На гумнах — ничего...
— Никак твоя изба?
— Она...
Лохов щёлкнул языком и, дёрнув вожжами влево, поворотил лошадь к воротам большой избы, такой же прочной и угрюмой, как и её хозяин.
— Погоди, я ворота отворю... — сказал Финоген, тяжело слезая с тележки на землю...
— Вот я и приехал! — воскликнул Лохов, часто мигая глазами.
Через час в просторной избе Финогена сам он, его жена и Лохов сидели за столом и пили чай.
— Советовал мне один человек, — говорил Лохов, барабаня по столу пальцами, — заняться варкой мятного масла. Указал он мне все способы... Просто это делается и, если верить тому человеку, дело выгодное...
— Та-ак... — сказал Финоген, усердно и внимательно дуя на блюдечко.
— Но хоша оно и так... однако дело новое, неиспытанное... потянешься к нему да и оборвёшься.
— Бывает...
— И хочу я, по этой причине, взяться за торговлю.
— Кабаком промышлять будете? — спросила жена Финогена, низенькая, жилистая, с красивыми чёрными глазами, которые казались слишком молодыми для её жёлтого лица, уже покрытого сетью тонких морщин.
— Нет, кабаком не стану. — И Лохов отрицательно мотнул головой. — Кабака я не люблю, ежели говорить правду. Сам я не пью и всем бы запретил винище это употреблять... Кабак дело нехорошее...
— Недолговечное дело, — спокойно сказал Финоген. — С будущего года, слышь, казённую водку заведут у нас... слыхал, чай?
— Н-да, вот видите! — сказал Лохов.
— Слыхал, мол, про это? — вновь спросил Финоген.
— Да... мельком слыхал. А что?
— Ничего.
Лохов посмотрел на Финогена и передёрнул плечами.
— Я не потому избегаю кабака, что слышал про монополию, — вразумительно заговорил он, — а просто — не хочу. Ежели говорить правду, виноторговля навынос и распивочно — дело прибыльное и простое, особой сноровки не требует, а копейку тянет к себе, как магнитом. Но хотя я и жил в городах, был в солдатах... огни, и воды, и медные трубы прошёл, — однако бога помню. Господу я слуга верный... А около вина греха много. Так много на земле греха от вина, что даже, может, больше всей прибыли.
— Это вот верно, — одобрительно сказала Финогенова баба.
Муж взглянул на неё и сказал, подвинув к ней свой стакан:
— Налей-ка мне ещё, Варвара!
— Хозяйка-то есть у вас? — спросила Варвара.
— Ещё нет, — ответил Лохов. — Всё некогда было обзавестись. Служба у меня в езде... сегодня — здесь, завтра — там. Какой интерес иметь хозяйку при такой службе? Я, примерно скажем, на пароходе езжу, а её с собой ведь не возьмёшь. Оставь её, значит, на берегу, одну... содержать надо... и потом вдруг окажется — шалить она начнёт? Беспокойно это... Я так решил в уме: когда уж, мол, сяду прочно на одном месте, тогда и женюсь.
— Эдак-то чего лучше! — заметила Варвара.
— И опять же жениться в городе надо оч-чень осторожно! — Тут Лохов поднял кверху палец и, подержав его вытянутым, помолчал. — Городские женщины, они ведь ой-ой-ой! За ними глаз нужен... И в одёже она разбирает, и в пище... и во всём прочем. Деревенские куда проще... деревенские много лучше...
— С ними спокойнее, — сказала Варвара.
— Глупее они, — усмехаясь, заметил Финоген, поглаживая свою бороду огромной ладонью.
— Женщине для её дела не много ума нужно, — вразумительно сказал Лохов. — Позвольте мне ещё чашечку!
Темнело. Серые, низко опустившиеся над землёй осенние тучи смотрели в маленькие окна избы, и в углах её уже собрался сумрак.
— Ну, а вы тут как поживаете, Финоген Ильич?
— Живём по малости, — ответил Финоген, подумав.
— Богатеете всё?
— Заплатами-то? Богатеем... каждый день почти новые заплаты нашивают бабы на одежду-то нам.
Лохов любезно засмеялся.
— Нет, видимо, поправилась деревня-то... Избы построены такие всё коренастые... и народ сыто глядит.
— От завода есть нам помощь, — сказала Варвара. — Завод тут выстроили бумажный, да ещё масляный... из дерева гонят масла разные. Ну вот мужики и возят товары на станцию да со станции; туда семь копеек с пуда, оттуда семь копеек...
— Во-он что? Да, да, да... А я не знал про заводы-то! — воскликнул Лохов, улыбаясь и мигая глазами.
— Заводы нам очень помогают.
— Далеко заводы-то?
— Один в шести верстах, а другой вот тут, за лесом... версты четыре места...
— Что же, трактирные заведения при них?
— Запрещено! — кратко сказал Финоген.
— Кем же?
— Начальством... Не позволяется...
— Та-ак. С-скажите! Ну, а ежели в деревне открыть?
— Общество не разрешит.
— Да ведь ему польза от того... большая польза может быть!..
— Это ежели оно пропьётся? — спросил Финоген, строго глядя на Лохова. — Не ему от того польза будет...
— Да ведь аренду же возьмёт оно! — воскликнул Лохов и даже покраснел весь, а усы у него стали торчком, как щетина.
— Тут уж наезжали разные, — заговорила Варвара, — и один даже три тыщи давал в год; но мужики — Финоген вот, да еще Лощенковы братья, Ефим шабер, Горюнов старик, — помните Горюнова-то?
— Да... стар уж, чай... Что же они?
— Сбили сход... Не желаем, дескать...
— Мм... — неодобрительно покачал головой Лохов.
— Да, не желаем мы, чтобы у нас пьянство было и всё такое, — твёрдо сказал Финоген, глядя на Лохова прищуренными глазами. — Не хотим мы этого... нам и без кабаков жёлтенько живётся. Кабак мы к себе не пустим. Семь лет тому время, как составили мы приговор, чтобы жить без кабака, и живём себе.
— Казённый откроют, — сказал Лохов.
— А мы будем просить: не надо.
— Что ж? Можно и без... трактирного заведения жить, — подумав, сказал Лохов.
— Н-да! Придётся уж без него, — подтвердил Финоген, точно угрожая кому-то.
— Поглядим, — промолвил Лохов, значительно и плотно сжав губы.
Затем он встал из-за стола и, перекрестившись в угол на образа, поклонился хозяевам, говоря:
— Покорно благодарю на чае...
— На здоровье, — ответила Варвара, а Финоген лишь молча качнул головой.
— Пойти посмотреть на Пегашку, — проговорил Лохов и вышел из избы.
Финоген, нахмурив брови, смотрел вслед ему, а Варвара внимательно разглядывала лицо мужа.
— Ишь какой выровнялся! — сказала она наконец.
— Жох! — угрюмо ответил ей муж. — Ты его не очень привечай, смотри у меня! Ласки-то ему не много оказывай... таких надо не лаской, а колом по башке.
— Ну уж! больно строг! — усмехнулась Варвара. — Ещё ничего не видя...
— Я его насквозь вижу! Сказано — жох! Ты вот погляди: понюхает он тут, понюхает, да и вопьётся в нас, как клещ... Видала, какие у него губы толстые? — Финоген усмехнулся и закончил: — Эдакими-то губами он всю кровь из нас может высосать.
— Ну, господь не выдаст, свинья не съест, — усмехнулась Варвара, перемывая чашки.
Финоген поднялся с лавки во весь свой рост и, расчёсывая бороду толстыми, корявыми пальцами, сказал:
— Не люблю я таких... ишь ты, приехал! Ровно клады рыть собрался. Я не глупее его и сам бы насчёт кабака-то смекнул. Теперь вот узнает, что землю мы через банк хотим покупать, — станет проситься: дескать, и меня примите в товарищи. Н-да... попросится, — уж это так и жди!
— А вы не принимайте, — сказала жена.
— В этом не одна моя воля...
— А ты подговори Лощенковых с Ефимом.
— Учи! — строго сказал Финоген.
Вошёл Лохов, прищурил свои острые глазки, зорко осмотрел мужа и жену и, одобрительно покачивая головой, сказал:
— Ха-арошее у вас, Финоген Ильич, обзаведение!..
Маленький, лысый, костлявый старик Горюнов, считавшийся в Песчанке самым разумным мужиком, говорил о Финогене так:
— Финка Ремезов — крестьянин добрый, что говорить! Хозяин редкий по нынешнему времени: всё у него в порядке, всё в призоре... и работник он крепкий, и голова у него есть своя... всё это так! На всех за последние годы господь ополчается за грехи, все, куда ни посмотришь, ломятся под господней карой... Финка ничего, покряхтывает, а твёрдо стоит. Точно у него и молитва к богу своя есть. Но только не мирской он человек, и выйдет из него для деревни же-елезный кулак... уж помяните моё слово! Придёт ему время, и так он нас всех тиснет... даже ох не скажем!..
Время шло, но пророчество Горюнова не оправдывалось. Финоген приобретал в деревне славу грамотея и законника; к нему относились с уважением, со страхом и не без зависти к его удачам. Когда Горюнов начал убеждать мужиков в необходимости закрыть кабак, Финоген первый откликнулся на его речи.
— Ты что больно уж яришься? — спросил его однажды старик, подозрительно заглядывая в глаза ему.
— Стало быть, понимаю пользу твоей речи, — ответил Финоген.
— Мм... — недоверчиво промычал старик. — А не то чтобы... насчёт себя смекаешь?
— То есть это как?
— Может, тоже в сидельцы хочешь?
— Нет, ты, дедушка Мосей, не беспокой себя такой думой: я кабака не открою... — откровенно объявил Финоген.
Старик посмотрел на него и крякнул.
— Плохо я понимаю тебя, Финоген: невдомек мне, чего ты хочешь.
— Человек для себя худого не захочет... — сказал Финоген.
— А мир-от как?
— А мир человеком держится.
— Мудрёно что-то... Ну да увидим.
На сходе, когда обсуждался вопрос о закрытии кабака, всех сильнее и толковее поддерживал Горюнова Финоген.
Вскоре после этого поблизости от деревни открылся завод для сухой перегонки дерева, и на первых же порах работы завода вода в речке оказалась чем-то отравленной. В Песчанке начали хворать от этого. Мужики обратились к хозяевам завода с просьбой не портить воду в реке; им обещали сделать, что можно, и, разумеется, ничего не сделали.
Тогда Финоген вызвался пред обществом устроить это дело, поехал в город и действительно устроил. На завод явился санитарный врач, фабричный инспектор, становой, и через некоторое время управление завода принуждено было вырыть пруды для того, чтобы вода в них отстаивалась и можно было очищать её извёсткой. С той поры, хотя она и потеряла прежний вкус, но стала здоровой, как и раньше была.