Антоний и Клеопатра

Когда меня ты вправду любишь, то
Насколько?

Я знать хочу пределы, до которых
Любимой быть могу.

 Так поищи
Другой земли, найди другое небо.

Известия из Рима, повелитель.

Вот скука-то! Короче говори.

Нет, выслушай в подробностях, Антоний.
Не сердится ль там Фульвия твоя?
Иль, может быть, скудобородый Цезарь
Тебе прислал властительный приказ:
«Иди туда и сделай то иль это,
Возьми страну, освободи другую;
Исполни все — иль будешь осужден».

Да что с тобой, моя любовь?

 Быть может,
Наверно так — не должен ты здесь быть:
От Цезаря пришла твоя отставка;
Все выслушай. Ну, где позыв к суду
От Фульвии? Нет, я сказать хотела
От Цезаря, иль от обоих?
Прими послов. Я именем царицы
Египетской клянусь: ты покраснел!
Румянец твой — дань Цезарю, иль щеки
Так у тебя горят стыдом, когда
Твоя жена крикливая бранится.
Послов сюда!

  Когда чете, подобной нам,
Двум любящим, возможно делать это.
И я беру в свидетели весь мир,
Что пары нам подобной нет на свете.

Какая ложь! Зачем женился ты
На Фульвии, когда ее не любишь?
О, я кажусь лишь глупою: Антоний
Останется всегда самим собой.

Когда его поддержит Клеопатра.
Но из любви к владычице любви
И сладостным часам ее, не будем
На колкости мы времени терять.
Пусть ни одна минута нашей жизни
Отныне не проходит без утех.
Чем в эту ночь мы будем забавляться?

Прими послов.

  Сварливая царица,
Которой все пристало — брань, и смех,
И плач! В тебе страсть каждая стремится
Прекрасной быть и возбуждать восторг!
Не нужно мне послов! Я твой; с тобою
Вдвоем бродить мы будем в эту ночь
По улицам и нравы наблюдать
Народные. Ну, что ж, идем царица,
Ты этого желала так вчера.

Не говори ни слова нам.

Ужели
Так Цезарем пренебрегает он?

Порой, когда перестает он быть
Антонием, утрачивает он
Те качества великие, которых
Не должен бы лишаться никогда.

Прискорбно мне что подтверждает он
Обманщицу-молву, что ходит в Риме:
Так именно там говорят о нем.
Но буду я надеяться, что завтра
Пойдут дела получше. Будь счастлив.

Так это он? Тебе-то все известно?

Я в бесконечной книге тайн природы
Могу читать отчасти.

 Хармиана,
Свою ладонь ему ты покажи.

Несите все для пира поскорей;
Вина, чтоб пить здоровье Клеопатры.

Переживешь ты ту, которой служишь.
Счастливее была ты, чем ты будешь.
Будь каждое твое желанье чревом
И принеси плоды, то — миллион.

Тсс! Вот идет Антоний.

Нет — царица.

Не видели Антония вы?

 Нет.

Не приходил сюда он?

Нет, царица.

Он весел был, но вдруг задумчив стал;
Должно быть, весть из Рима... Энобарб!

Что повелишь, царица?

 Отыщи
Антония и приведи сюда.
А где Алекс?

  Он здесь, к твоим услугам.

А вот идет мой властелин. Не будем
Мы замечать его; уйдемте все.

Сперва твоя супруга вышла в поле...

Чтобы идти на брата моего,
На Луция?

 Так точно. Только скоро
Окончилась их распря, и они
На Цезаря, соединясь, восстали.
Разбивши их при первой встрече, он
Их выгнал из Италии.

 Что дальше?
Есть хуже весть?

  Известия дурные
Вредят тому, кто их передает.

В глазах глупца иль труса. Продолжай!
Что минуло, с тем я уже покончил.
Я вот каков: кто говорит мне правду —
Хотя бы смерть была в его словах —
Того готов я слушать благосклонно,
Как будто бы он льстит мне.

 Лабиен —
Дурная весть! — с парфянским войском занял
Всю Азию от берегов Евфрата;
От Сирии до Лидии, до самой
Ионии победные знамена
Он развернул, а между тем...

Антоний,
Желаешь ты сказать...

  О повелитель...

Ну, говори, не бойся, не смягчай
Молвы; зови так точно Клеопатру,
Как в Риме там ее зовут; словами
Моей жены брани меня; проступки
Мои кори свободно, как лишь могут
Их порицать и злость, и правда вместе,
О, плевелы произращаем мы,
Когда живой нас ветер не тревожит.
Чем служит плуг для нивы, тем для нас
Весть о бедах, в которых мы виновны.
Прощай пока.

  Счастливо оставаться.

Известия из Сикиона! Эй!
Гонца сюда.

Гонца из Сикиона!
Есть тут такой?
 Он ждет.

 Так пусть войдет.
Иль разорвать египетские цепи
Я должен, иль совсем сойти с ума.

Что скажешь ты?

 Жена твоя скончалась.

Где?

  В Сикионе. А о том, как долго
Была она больна и обо всем
Другом, что для тебя еще важнее,
Узнаешь вот из этого.

 Уйди.

Скончалася великая душа;
И я желал так этого! Но часто
Желали бы мы снова овладеть
Тем, что сперва с презреньем отвергали.
Что радует нас в настоящем, то
Со временем становится противным.
Она теперь мне дорога, когда
Ее уж нет, и тою же рукою,
Которою я оттолкнул ее,
Желал бы я привлечь ее обратно.
О, эту связь с царицей-чародейкой
Мне следует совсем порвать, не то
Пять тысяч зол, сверх тех, что мне известны,
Я высижу в бездействии моем.
Эй, Энобарб!

  Что повелишь, властитель?

Довольно вздор болтать. Уведомь наших
Начальников о том, что́ мы решили.
Царице я причину объясню —
Как, почему я еду, и согласье
На мой отъезд от милой получу.
Не только смерть жены, с другими вместе
Важнейшими причинами меня
Торопит в Рим, но также письма многих
Моих друзей. Там Секст Помпей восстал
На Цезаря; он властвует над морем;
Изменчивый народ, что никогда
Достойного не любит и не ценит,
Покуда он со сцены не сошел,
Все доблести Великого Помпея
И весь почет на Секста перенес,
И Секст Помпей, гордясь своею силой
И именем, а более всего
Горячею отвагой, поднялся
До степени великого вождя,
И эта роль опасностью для мира
Грозит, коль так он будет продолжать
Там многое такое зародилось,
В чем есть уж жизнь, как в конских волосах,
В которых яд еще не появился.
Уведомь же подвластных мне вождей,
Что должен я отправиться отсюда
Немедленно.

 Исполню, повелитель.

Где он?

  Его с тех пор я не видала.

Найди его да посмотри, с кем он,
Что делает; не говори ему,
Что я тебя прислала. Если ты
Заметишь, что он грустен, то скажи
Ему, что я пляшу, а если весел —
Скажи, что я внезапно захворала.
Ну, живо — и скорей вернись сюда.

Когда его ты в самом деле любишь,
Мне кажется, ты действуешь не так,
Чтобы его взаимности добиться.

Но что же я должна была бы делать?

Во всем ему дать волю; не перечить
Ему ни в чем.

  Совет преглупый; учишь
Ты способу совсем его лишиться.

Не искушай терпения его,
А уступи; мы часто ненавидим
То, в чем всегда препятствия мы видим,

Но вот он сам.

Мне грустно, я больна.

Мне тяжело сказать ей о разлуке.

О, помоги мне выйти, Хармиана,
Я упаду... не может это длиться:
Не выдержит природа.

  Дорогая...

Прошу тебя, подальше от меня.

Но что с тобой?

 Я вижу по глазам,
Ты получил хорошие известья.
Что говорит законная жена?
Я не держу, ты можешь отправляться.
О, если бы она не отпускала
Тебя сюда!.. И пусть не говорит,
Что я тебя держу здесь: над тобою
Я не имею власти никакой,
Принадлежишь ты ей.

  Богам известно...

О, ни одна царица не бывала
Обманута так сильно; впрочем, я
Предвидела измену.

 Клеопатра!

Как я могла вообразить, что можешь
Ты быть моим и верным мне остаться —
Ты, изменивший Фульвии — хотя б
От клятв твоих тряслись богов престолы?
О, дикое безумье — обольститься
Обетами, что в клятвах разрушают
Самих себя.

Но, добрая царица...

Нет, нет, прошу, уж не ищи предлога,
Чтоб предо мной отъезд свой оправдать;
Скажи «прощай» — и уходи. Когда
Ты умолял меня тебе позволить
Остаться здесь, то много говорил,
Но не сказал ни слова об отъезде.
В моих глазах, губах ты видел вечность,
В дугах бровей — блаженство; все во мне
Ты находил божественным. Осталась
Такою же теперь я, как была,
Или же ты, первейший воин в мире —
Первейший лжец.

 Царица!

Я б желала
Иметь твой рост: тогда бы ты узнал,
Что мужество есть также и в Египте.

Но выслушай. Неумолимый долг
Отсель меня на время призывает,
Но сердце здесь останется мое,
В твоих руках. В Италии сверкают
Мечи войны гражданской; Секст Помпей
Идет на Рим; и равенство двух сил
Внутри страны раздоры порождает;
Достигнувши могущества, любовь
Снискали те, что были ненавистны;
И изгнанный Помпей, богатый славой
Его отца, легко овладевает
Сердцами тех, которым не везет
При нынешнем порядке в государстве.
Их численность опасностью грозит:
Спокойствие, хворая от застоя,
Ждет, чтобы спас его какой-нибудь
Отчаянный переворот. И, дальше,
Что более касается меня
И что насчет отъезда моего
Должно твои тревоги успокоить —
Так это то, что Фульвия скончалась.

Хотя во мне с летами не прошло
Безумие, но все ж я не ребенок.
Возможно ли, чтоб умерла она?

Да, умерла. Вот, посмотри, царица,
И прочитай в досужие часы,
Какой она там смуты натворила.
И, главное, что лучше из всего,
Увидишь — где, когда она скончалась.

О, лживая любовь! Где урны те
Священные, которые бы должен
Наполнить ты слезами скорби? Вижу —
Смерть Фульвии показывает мне —
Как примешь ты мою.

  Довольно вздорить,
А выслушай намеренья мои —
Я их могу исполнить иль оставить.
Все дело в том, какой ты дашь совет.
Клянусь огнем, живящим тину Нила,
Оставлю я Египет, как твой воин
И твой слуга, чтобы упрочить мир
Или вести войну, как ты желаешь.

Разрежь мою шнуровку, Хармиана!
Иль нет, оставь — здоровье и болезнь
Так быстро у меня проходят, точно
Антония любовь...

Но, дорогая,
Будь ласкова и верь моей любви,
Что выдержать способна испытанье.

По Фульвии я вижу. Отвернись,
Прошу тебя; поплачь о ней, затем
Простись со мной; скажи, что эти слезы
Посвящены египетской царице,
Ну что ж, сыграй передо мною сцену
Искусного притворства — так, чтобы
Она совсем на правду походила.

Меня ты лишь рассердишь — вот и все.

Ты лучше б мог, но все ж и это сносно.

Клянусь мечом моим...

Я ухожу, царица.

  Господин
Мой вежливый, два слова. Мы расстаться
Должны с тобой... нет, нет, не то... Друг друга
Любили мы... Нет, это сам ты знаешь,
Но что-то я сказать хотела, о,
Забывчивость моя! Точь-в-точь Антоний:
Антонием совсем я позабыта.

Не будь тебе подвластна суета,
Я б за нее тебя, царица, принял.

Тяжелый труд — носить так близко к сердцу,
Как я ношу, такую суету!
Но ты прости меня; мои причуды
Убийственны и для меня самой,
Когда на них ты смотришь недовольный.
Тебя зовет отсюда честь — итак,
Будь глух, суров к безумью Клеопатры,
И боги да сопутствуют тебе.
Победный лавр пускай твой меч украсит,
Успеха путь да будет пред тобой!

Довольно же, расстанемся, пора;
Мы будем и в разлуке неразлучны:
Оставшись здесь, пребудешь ты со мной;
Отплыв отсель, с тобой я здесь останусь.
Идем!

Теперь, Лепид, ты можешь убедиться,
Что не в моей натуре ненавидеть
Великого соперника. О нем
Вот что мне пишут из Александрии:
Рыбачит, пьет, пирует по ночам;
В нем столько ж свойств мужских,
       как в Клеопатре,
Подобно как и женственности в ней
Не больше, чем в Антонии. Приема
Посол с трудом добился у него,
Едва-едва он вспомнить удостоил
Товарищей; в нем виден человек,
В котором все людские недостатки,
Как в перечне коротком, совместились.

Едва ли в нем их столько, чтоб затмить
Все доброе, что есть в нем. Недостатки
Антония подобны звездам в небе,
Сияющим тем ярче, чем черней
Ночная тьма; они в нем от природы
Скорее, чем от воли; бросить их
Скорее он не может, чем не хочет.

Еще известья!

  Благородный Цезарь,
Исполнены веления твои;
И каждый час ты будешь получать
Известия о всем, что происходит
Вне Рима. Секст Помпей владеет морем,
И кажется, что теми он любим,
Что Цезаря боятся только; к портам
Стекается вся масса недовольных;
В народе толк идет, что Секст жестоко
Обижен был.

Я это мог предвидеть
Известно нам от самых древних лет,
Что человек, стремящийся ко власти,
Хотя б любим он не был до того
И никогда любви достоин не был,
Становится предметом поклоненья
Лишь потому, что нет его. Толпа
На водоросль блуждающий похожа,
Что по воде плывет вперед, назад,
Куда его теченье увлекает,
Сгнивая от движенья своего.

Не досказал еще всего я, Цезарь.
Известные пираты — Менекрат
И Менас — все избороздили море
Судами всех родов, то там, то сям
В Италию вторгаясь; поморяне
Бледнеют, лишь подумают о них,
И молодежь возмущена: чуть судно
Из гавани успеет выйти в море,
Едва его заметят, как оно
Захвачено; и именем своим
Помпей сильней, чем войском.

  О, Антоний,
Оставь свои роскошные пиры!
В то время, как бежал ты из Мутины,
Где Гирция и Пансу умертвил,
Двух консулов, и голод по пятам
Преследовал тебя, ты с ним боролся;
Ты, в роскоши воспитанный, его
Переносил гораздо терпеливей,
Чем дикари могли бы выносить;
Пил конскую мочу и воду луж
Вонючую, которой не могли бы
И звери пить; изнеженный твой вкус
Не брезгал и грубейшими плодами
Грубейшего куста; ты, как олень,
Глодал кору древесную; на Альпах
Ты, говорят, едал такое мясо,
Которого уж вид один иным
Смертелен был — и это все ты вынес
(Об этом я теперь упоминаю
Не в честь тебе) — как воин вынес все,
А у тебя и щеки не ввалились.

Да, жалок он.

  Пускай бы стыд заставил
Его спешить сюда; а нам пора
Уж выступить; так созовем военный
Совет тотчас: бездействием своим
Мы лишь даем усилиться Помпею.

Назавтра я узнаю и тебя
Уведомлю — какие силы можно
Мне выставить на море и на суше
На первый раз.

 Я тоже. До свиданья.

Прощай. Когда ты в этот промежуток
Получишь весть какую, не оставь
Мне сообщить.

  Конечно, это долг мой.

Хармиана!

Царица?

Дай мне питья из мандрагоры.

Зачем?

 Затем, чтобы проспать все время
Отсутствия Антония.

  О нем
Ты слишком много думаешь, царица.

Он изменил!

 Я думаю, что нет.

Эй, Мардиан, послушай!

  Что угодно?

На этот раз — не пение твое:
Мне угодить ничем не может евнух.
Ты счастлив тем, что не имеешь пола,
И мысль твоя не может улетать
Свободно из Египта. Ты любить
Способен ли?

Способен.

  В самом деле?

Не в деле, нет, не в состоянье сделать
Я ничего, что было б непристойно;
Но у меня есть бешеные страсти:
Я думаю порой о том, что́ Марс
Проделывал с Венерой.

Хармиана...
Где он теперь, по твоему расчету?
Как думаешь: стоит он или ходит,
Или сидит, иль едет на коне?
Счастливый конь — Антония он носит!
Конь, будь ретив, известно ли тебе
Кто твой седок? Атлас, держащий землю,
Рука и меч людского рода. Он
Не вспомнил ли теперь о Нильской Змейке?
(Так он зовет меня). Не говорит ли он,
Не шепчет ли тихонько: «Где она?»
Увы, я пью сладчайшую отраву;
Возможно ль, чтоб он вспоминал меня,
Всю черную от поцелуев Феба,
Покрытую морщинами годов?
Когда был жив широколобый Цезарь,
Тогда вот я была кусочком царским,
И к моему лицу Помпей Великий
Приковывал восторженные взоры;
Там он желал их приютить навеки
И умереть, в нем видя жизнь свою.

Привет тебе, владычица Египта!

На моего Антония совсем
Ты не похож, но все же им ты прислан
И приобрел чрез это для меня
Как бы его особый отпечаток.
Что делает мой доблестный Антоний?

Из дел его последних было то.
Что в сотый раз поцеловал он эту
Восточную жемчужину; и в сердце
Запали мне его слова.

 Мой слух
Оттуда их исторгнуть должен.

  «Друг мой, —
Так мне сказал Антоний — передай,
Что римлянин египетской царице
Сокровище вот это посылает;
А для того, чтоб столь ничтожный дар
Украсить, я повергнусь перед нею
И царствами роскошный трон ее
Обогащу; скажи, что весь Восток
Ее своей царицею признает».
Затем кивнул мне головой и сел,
Не торопясь, на гордого коня;
И конь заржал так громко, что ответ мой
Был заглушен.

Скажи, Антоний грустен
Иль весел был?

 Подобно дням, когда
Нет крайностей: ни холода, ни жара,
Антоний был не грустен и не весел.

Вот чудное расположенье духа!
Ты обрати вниманье, Хармиана,
Вот человек! Заметь, он не был грустен —
Так как желал сияньем озарять
Тех, что свой взгляд согласовать привыкли
Со взглядами его; он не был весел —
Как бы сказать желая им, что радость
И мысль его в Египте. Середина
Между двух чувств... небесное смешенье!
Но будешь ли ты грустен или весел,
Порывистость того, как и другого,
Тебе идет, как никому, Антоний!

Послов моих ты встретил?

 Да, царица.
До двадцати; к чему толпа такая?

Пусть в нищете погибнет человек,
Родившийся в тот день, когда забуду
К Антонию послать я. Хармиана,
Бумаги и чернил мне принеси. —
Благодарю, Алекс. — Что, Хармиана,
Любила ль я так Цезаря когда?

О, славный Цезарь!

 Подавись твоими
Восторгами, коль повторишь!
Хвали Антония.

 О, мужественный Цезарь!

Исидою клянусь, тебе я зубы
В кровь разобью, когда сравнить посмеешь
Ты с Цезарем мужчину из мужчин
Еще хоть раз.

  Но, извини, царица,
Я с твоего лишь голоса пою.

Слова моих зеленых дней, когда
Была еще незрела я рассудком!
И повторять спокойно — что в то время
Я говорила! — Принеси чернил,
Бумаги мне. Дня не пройдет, чтоб я
Гонца ему с приветом не послала,
Хотя бы весь Египет опустел!

Когда богам присуща справедливость,
То правому помочь они должны.

Знай, доблестный Помпей, когда их милость
Отсрочена, то это не отказ.

Но между тем как мы мольбы возносим
К престолам их, приходит в разрушенье
Предмет молитв.

  Самих себя не зная,
Нередко мы их просим и о том,
Что вредно нам. Для нашего же блага
Премудрые властители тогда
Нам шлют отказ; так получаем пользу
Мы от своих отвергнутых молитв.

Уверен я в успехе, так как любит
Меня народ; я властвую над морем;
Могущество мое, как новый месяц,
Растет, и мне надежда говорит,
Что дорастет оно до полнолунья.
Антоний все пирует там, в Египте,
Не выйдет он за двери для войны;
Октавий Цезарь собирает деньги
Там, где сердец лишается; Лепид
Обоим льстит и льстят Лепиду оба,
Но никого из двух не любит он,
Да и они к Лепиду равнодушны.

Он с Цезарем уж выступил в поход,
И много войск ведут они с собою.

Откуда взял ты это? Это ложь.

От Сильвия.

Он грезит: мне известно,
Что в Риме ждут Антония они.
Но пусть уста твои, о Клеопатра,
Украсятся всей прелестью любви;
Пусть с красотой соединятся чары,
И страсти пыл — с тем и другим; свяжи
Развратника на поле шумных пиршеств,
Поддерживай туман в его мозгу;
Пусть повара из кухни Эпикура
Раздразнят в нем так жадный аппетит,
Чтобы в еде и сне он честь утратил,
Чтоб Леты мрак покрыл ее!

  Что, Варрий?

Я сообщу вернейшие известья:
Антония ждут с каждым часом в Рим;
Уже давно оставил он Египет;
Он в этот срок и дальше б мог пройти.

Весть менее значительную было б
Приятней мне услышать. Я не думал,
Что для такой незначащей войны
Наденет шлем влюбленный этот бражник.
Как воин он в два раза превосходит
Двух остальных. Гордиться мы должны,
Что удалось исторгнуть из объятий
Египетской вдовы нам сластолюбца,
Что в похотях своих неутомим.

Не думаю, чтоб Цезарь и Антоний
Поладили: Антония жена
Умершая немало наносила
Октавию вреда, а брат — так тот
С ним воевал, хотя едва ль Антоний
Его подвиг к тому.

 Не знаю, Менас.
Но, может быть, слабейшая вражда
Отступит пред сильнейшею враждою.
Когда бы мы не выступили против
Их всех троих, наверное, они
Схватились бы друг с другом: накопилось
У них причин довольно для того,
Чтоб обнажить мечи. Но неизвестно —
Насколько страх пред нами может их
Соединить, уладить их раздоры.
Пусть будет как угодно то богам,
Но мы должны собрать все силы наши,
Коль жизнию мы дорожим. Идем.

Когда бы ты, любезный Энобарб,
Уговорил вождя, чтоб он был ласков
И терпелив в речах, то поступил бы
Ты хорошо.

  Я буду умолять,
Чтоб отвечал он, как ему прилично:
Когда его рассердит Цезарь — пусть
На Цезаря он смотрит с небреженьем,
Крича, как Марс. Юпитером клянусь,
Когда б я был украшен бородою
Антония, не стал бы я сегодня
Ее сбривать.

  Но ведь теперь не время
Для частных ссор.

Все времена пригодны
Для дел, что в них творятся.

  Но дела
Ничтожные должны дать место важным.

Нет, не должны, когда пришли вперед.

Вся речь твоя — запальчивость одна;
Но я прошу, не разрывай ты пепла —
Сюда идет Антоний.

  Вот и Цезарь.

Когда мы здесь как следует поладим,
То — в Парфию. Ты слышишь ли,
Вентидий?

 Не знаю я, Агриппу ты спроси.

Достойные друзья мои, то дело,
Которое соединило нас,
Так важно; пусть меж нами спор, не столь
Значительный, к разрыву не послужит.
С терпением и кротостью должны
Мы выслушать взаимные упреки:
Коль станем мы наш мелочный разлад
Здесь обсуждать с горячим громким спором,
То смерть одну вольем мы в эти раны,
Что заживать уж начали. Итак,
Товарищи, я умоляю вас,
Касайтеся чувствительнейших пунктов
С особенною мягкостью в словах,
Чтоб резкостью раздора не усилить.

Ты хорошо сказал. Я поступил бы
Так именно, хотя б стояли мы
Пред нашими войсками для сраженья.

С приездом в Рим!

Благодарю.

Садись.

Нет, ты садись.

 Ну, хорошо.

 Я слышал,
Что смысл дурной ты придаешь тому,
В чем собственно нет ничего дурного,
А если есть — никак не для тебя.

Насмешки я достоин был бы, если б
Из ничего или из пустяков
Я счел себя обиженным — тобою
Особенно; тем более когда б
Стал о тебе я дурно отзываться
В том, что меня касаться не могло.

Ну, а мое в Египте пребыванье
Касалось ли тебя?

 Не больше чем
Тебя мое здесь, в Риме. Но когда бы
Против меня ты ковы строить стал,
Тогда б твое в Египте пребыванье
Составило мой собственный вопрос.

Что хочешь ты сказать? Какие ковы?

Смысл этих слов легко поймешь ты, если
Припомнишь то, что здесь со мной случилось.
Твоя жена, твой брат вели войну
Против меня; ты был предлогом к бунту,
И поднят он был именем твоим.

Ошибся ты: ни разу в этом деле
Мой брат меня не выставлял; я все
Расследовал, и верные известья
Имею я от тех, что за тебя
Сражалися. Не больше ль правды в том,
Что подрывал он власть мою с твоею
И вел войну так, точно мне во вред,
Как и тебе, при нашем общем деле?
На этот счет ты успокоен был
Уж письмами моими. Если хочешь
Ты как-нибудь скроить предлог для ссоры
Из лоскутков, в запасе не имея
Готового и целого куска,
Так поищи чего-либо другого.

Ты хвалишься, приписывая мне
Ошибочность суждения, но сам
Из лоскутков скроил ты оправданье,

Нет, вовсе нет; я знаю, я уверен,
Ты должен был — и неизбежно должен —
Сообразить, что я, участник твой
В том именно, против чего восстал он,
Никак не мог одобрить ту войну,
Что моему спокойствию грозила.
Что до жены моей, то я б желал
Тебе жены с ее строптивым духом.
Ты властелин над третью мира, можешь
Сдержать ту треть, уздечкой шевельнув,
Но не сдержал бы ты такой супруги.
С прискорбием я должен допустить,
Что при таком неукротимом нраве,
Наделала она тебе хлопот
Враждебными поступками своими,
Возникшими из нетерпенья (в них
И хитрости, притом, довольно было).
Но согласись и ты, что я не мог
Им помешать.

  В те времена, когда
Ты пировал в Александрии, я
Тебе писал: ты сунул эти письма
В карман, причем и моего гонца,
Не выслушав его, с насмешкой выгнал.

Но он ко мне ворвался без доклада.
Я трех царей пред этим угощал
И не был тем, чем я бываю утром.
Но на другой же день я сам ему
Все объяснил; а это все равно,
Что у него просил я извиненья.
Оставь о нем; уж если спорить нам,
Он ни при чем быть должен в нашем споре.

Антоний, ты свою нарушил клятву,
В чем никогда меня не упрекнешь.

Но, Цезарь...

  Нет, Лепид, оставь его,
Пусть говорит; священна честь, которой
Лишился я, как утверждает он.
Ну, продолжай. Какую клятву, Цезарь?

Доставить мне оружие и помощь,
Когда они потребуются мне.
В том и другом ты отказал.

Скорее
Беспечен был, притом в часы отравы
Когда я сам себя не сознавал.
Я повинюсь перед тобой, насколько
Возможно мне, но в честности моей
Я моего величья не унижу,
Так точно как могущество мое
Не действует бесчестно. Это правда,
Что Фульвия здесь подняла войну,
Желая, чтоб оставил я Египет;
И вот я сам, причина той войны,
Поведавший в чем дело, извиняюсь,
Насколько мне достоинство мое
В таких вещах смиряться позволяет.

Вот это — речь прекрасная. Нельзя ль
Вам прекратить все эти перекоры?
Забыть о них — ведь значило бы вспомнить,
Что крайняя необходимость вам
Советует друг с другом примириться.

Ты — воин лишь; молчи.

  Да, я забыл,
Что истина должна быть молчалива.

Ты к нашему собранью нарушаешь
Почтение.

 Ну ладно, буду я
Почтительно безмолвен, точно камень.

Мне речь его не нравится по форме,
Но в сущности он прав. Едва ли мы
Останемся друзьями, так как наши
Характеры, поступки столь различны.
Однако же, когда б я знал, каким
Нас обручем связать бы можно было,
То я б за ним пошел на край вселенной.

Есть у тебя по матери сестра,
Прекрасная Октавия; Антоний —
Теперь вдовец.

Остерегись, Агриппа.
Когда б ты был услышан Клеопатрой,
Ты б заслужил вполне от ней упрек
За дерзость.

  Но я не женат; позволь
Мне выслушать Агриппу.

  Чтобы дружба
Упрочилась меж вами навсегда
И братьями вы сделались; чтоб вам
Сердца связал нерасторжимый узел,
С Октавией вступи, Антоний, в брак.
По красоте она имеет право
Быть замужем за лучшим из мужчин,
А качества ее души и сердца —
Превыше всех похвал. Чрез этот брак
Все мелкие раздоры между вами,
Что кажутся столь важными теперь,
И страхи все великие, что ныне
Таят в себе опасности, исчезнут;
Что правдой было — сделается сказкой,
А полусказки превратятся в правду;
Октавии любовь к вам обои́м
Союз любви упрочит между вами
И привлечет к обоим все сердца.
Простите мне, что высказался я;
Я уж давно обдумал это, взвесил,
Мне не теперь лишь эта мысль пришла.

Ответит ли на это Цезарь?

  Прежде
Он должен знать, что скажет Марк Антоний.

А если б я сказал «пусть будет так»,
Какая власть поддержит план Агриппы?

Власть Цезаря, влиянье на сестру.

Пусть и во сне не буду видеть я
Препятствия к такой прекрасной цели!
Дай руку мне; устрой благой союз,
И с этих пор пусть нашими сердцами
Руководит лишь братская любовь,
Господствуя в великих наших планах.

Антоний, вот рука моя. Возьми
Октавию, которую люблю я
Так горячо, как только может брат
Любить сестру. Да здравствует она,
Чтоб для сердец и для владений наших
Служить звеном союза; пусть любовь
Нас никогда не бросит!

  В добрый час!

С Помпеем я не думал воевать:
Недавно он мне оказал так много
Любезностей; за них ему сперва
Я выразить обязан благодарность,
Забвеньем чтоб меня не попрекали,
И вслед за тем я вызову его.

Нам следует спешить против Помпея;
Не то он сам пойдет на нас.

Где он?

  В окрестностях Мизенума.

А много
С ним войска?

  Да, и все растет оно,
А морем он владеет совершенно.

По слухам — так; о, если б нам сперва
Поговорить! Так поспешим; но прежде
Покончим то, о чем была тут речь.

Я очень рад; пойдем сейчас к сестре.

И ты, Лепид, надеюсь, не откажешь
Сопутствовать?

 Достойнейший Антоний,
Тут и болезнь не помешала б мне.

Находка для Антония!

Кругом,
Подобные сиренам, нереидам,
Прислужницы ловили взгляд ее
И делали красивые поклоны;
Одна из них стояла у руля
И правила; и шелковые снасти
Вздымались от прикосновенья ручек,
По нежности похожих на цветок.
Из города навстречу ей народ
Весь высыпал. Антоний одиноко
Средь площади торговой восседал
На троне и свистел в пустынный воздух,
Который сам готов был улетать,
Чтоб созерцать царицу, если б мог он
Произвести в природе пустоту.

Вот дивная еги́птянка!

Едва
Она сошла на берег, Марк Антоний
Послал — ее на ужин пригласить,
Но получил от ней ответ, что лучше
Ему у ней быть гостем в этот раз,
О чем она его усердно просит.
Наш вежливый Антоний, не способный
Ответить «нет» на женскую мольбу,
Побрившися, примерно, раз десяток,
Отправился к египтянке на пир,
И, как всегда, там сердцем расплатился
За то, что лишь глазами пожирал.

Прелестница-царица! Усыпила
Меч Цезаря Великого она;
Где он пахал, она сбирала жатву.

Я видел, как она однажды шла
По улице; пройдя шагов так сорок,
Она едва переводила дух
И, говоря, чуть-чуть не задыхалась.
Но даже этот недостаток в ней
Казался совершенством; и, дыханья
Лишался, она дышала силой.

Теперь ее Антоний должен бросить.

Коль красота и ум, и скромность могут
Остепенить Антония, то клад
Ему в лице Октавии достался.

Пойдемте. Ты, друг Энобарб, мой гость,
Пока ты здесь.

 Благодарю, Агриппа.

Свет и мои обязанности будут
Порой меня с тобою разлучать.

Тогда, склонив колени пред богами,
Все буду я молиться о тебе.

Покойной ночи, Цезарь. — Не читай,
Октавия, в молве моих пороков;
Сбивался я с пути, но с этих пор
Не уклонюсь от правил. Доброй ночи!
Спокойной ночи, Цезарь.

 И тебе.

Ну, плут, небось тебя в Египет тянет?

Цезаря.
И потому при нем не оставайся.
Твой демон (то есть твой хранитель-дух)
Велик, могуч, отважен, благороден,
И нет ему соперника, пока
Дух Цезаря не явится с ним рядом;
Твой дух при нем, подавленный, трепещет
Старайся же, чтоб было завсегда
Достаточно пространства между вами.

Не говори об этом больше.

  Нет,
Я лишь тебе, и повторю, быть может,
При случае лишь одному тебе.
Какую б ты игру с ним ни затеял —
Ты проиграл: назло расчетам он
Побьет тебя своим врожденным счастьем
Где светит он — тускнеет весь твой блеск.
Скажу опять: при нем твой дух боится
Поступками твоими управлять.
Нет Цезаря — и стал велик он снова.

Иди. Пришли Вентидия ко мне.

Он в Парфию отправится. То случай
Иль колдовство — но он сказал мне правду:
У Цезаря во власти даже кости
Игральные; при наших играх с ним
Теряется совсем мое искусство
Пред счастием его; бросаем жребий —
Везет ему; в бой пустим петухов —
Мои всегда побиты, хоть бы я
Всех выставил проти́ву ничего;
Перепела его одолевают
В бою моих. Уеду я в Египет:
Для моего спокойствия вступил
Я в этот брак, но сердцем — на Востоке.

Ты — в Парфию, приказ тебе готов;
Иди за мной — и ты его получишь.

Довольно вам; спешите за вождями.

Сейчас идем, как только Марк Антоний
С Октавией простится.

 Ну, прощайте,
Пока опять я не увижу вас
В доспехах; вам они идут.

До мыса,
По моему расчету, мы, Лепид,
Дойдем скорей тебя.

Ваш путь короче:
Я, по моим соображеньям, должен
Идти в обход; меня опередите
Вы на два дня.

Успех тебе!

Прощайте!

Я музыки желаю, грустной пищи
Влюбленных душ!

 Эй, музыканты!

 Нет,
В шары с тобой сыграем, Хармиана,
Иди сюда.

 Царица, у меня
Болит рука; уж лучше с Мардианом
Ты поиграй.

 Что с женщиной играть,
Что с евнухом. Желаешь ли, мой милый,
Играть со мной?

 Сыграю как умею.

За доброе желание в игре
Прощается актеру исполненье.
Но я уже раздумала играть.
Мне удочку подайте; мы пойдем
К реке и там под музыку, что будет
Лишь издали к нам доноситься, стану
Обманывать я красноперых рыб,
Пронзать крючком их слизистые жабры;
И каждый раз, как вытащу одну,
Воображать, что это — мой Антоний
И говорить: «Ага! Попался, друг!»

Вот весело-то было, как ты с ним
Раз об заклад на уженье побилась:
Твой водолаз на крюк его повесил
Соленую уж рыбу; с торжеством
Ее Антоний вытащил!

  В тот день —
О, времечко! — неудержимым смехом
Я вывела беднягу из себя,
И смехом же в ту ночь угомонила;
А вслед за тем, к восьми часам утра,
Так напоила, что свалился он.
Я облекла его в свои одежды,
Вооружась сама его мечом,
Который был с ним в битве при Филиппах.

Наверно, из Италии, гонец?
Наполни слух мой вестью плодотворной —
В моих ушах засуха уж давно.

Царица...

  Что? Антоний умер? Если
Ты скажешь «да», то ты убьешь царицу;
Но если он свободен и здоров,
За эту весть — вот золото тебе
И вот тебе рука для поцелуя,
Моя рука, которой и цари
Без трепета губами не касались.

Да, он здоров.

Я золота прибавлю!
Но слушай, раб, о мертвых иногда
Мы говорим «теперь они здоровы».
Коль этот смысл теперь в твоих словах,
То золото я повелю расплавить
И влить в твою зловещую гортань!

Но выслушай, царица...

 Царица,
Благоволишь ли выслушать меня?

Мне хочется сперва тебя побить.
Но если скажешь, что он жив, здоров,
Друг Цезаря и у него не в рабстве —
Я золотым дождем тебя залью,
Жемчужный град я на тебя просыплю!

Царица, он здоров.

 Прекрасно.

И —
Друг Цезаря.

  Ты — честный человек.

Он с ним дружней, чем был когда-нибудь.

Потребуй от меня богатства.

 Но...

Мне это «но» не нравится: оно
Хорошее начало речи портит,
«Но» — это страж тюремный, выводящий
Ужасного злодея за собой.
Прошу тебя, выкладывай мне в уши
Хорошее, дурное — весь запас.
Друг Цезаря — ты говоришь? Здоров?
Свободен?

 Нет, я не сказал «свободен».
С Октавией он связан.

 Чем?
С какою доброй целью?

 С наилучшей:
Чтоб ложе с ней делить.

 Бледнею я,
О Хармиана...

На ней женился он.

Пусть на тебя зараза нападет!

Но, добрая царица, успокойся.

Что ты сказал?

Вон, гнусный негодяй,
Иль, как шары, твои глаза я выбью,
Все волосы повырву у тебя!

Я прутьями железными велю
Тебя стегать, разваривать в рассоле
И щелоке!

 О, пощади, царица!
Я вестник лишь, не я устроил брак.

Скажи мне, что и не было его;
Я целою провинцией за это
Пожалую тебя, превознесу.
Ударами, что получил ты ныне,
Окончится вся казнь твоя за то,
Что ты меня довел до исступленья.
Вдобавок, ты получишь дар, какого
Лишь можешь ты, при скромности, просить.

Но он женат, царица.

 Негодяй!
Конец тебе, ты зажился́ на свете!

Я убегу! За что твой гнев, царица?
Ведь я ни в чем не виноват.

 Царица,
Приди в себя, тут нет его вины.

Гром иногда разит и невиновных.
Пусть Нил зальет Египет! В злобных змей
Пусть кроткие созданья превратятся!
Верни раба; хоть я и взбешена,
Но все же я кусать его не стану.

Боится он сюда и показаться.

Не трону я его.

 Вот эти руки
Унизились: прибила я раба,
Сама себе создав причину гнева.

Поди сюда, любезный. Хоть и честно,
Но завсегда нехорошо — являться
С дурною вестью. Радостную весть
Провозглашай хоть тысячью гортаней,
Дурная же пусть говорит сама,
Когда себя почувствовать заставит.

Исполнил я свой долг.

  Так он женился?
Сказавши «да», чрез это ненавистней
Ты для меня не станешь, чем теперь.

Женился он, царица.

  Гнев богов
Рази тебя! Все на своем стоишь ты?

Ужель мне лгать?

  О, как желала б я,
Чтоб ты солгал, хотя бы половину
Египта Нил волнами затопил
И превратил в цистерну крокодилов!
Будь ты лицом прекрасен, как Нарцисс,
Ты все бы мне чудовищем казался.
Женился он?

Прости меня, царица!

Женился он?

Не гневайся за то,
Что должен я тебе повиноваться.
Карать меня, когда исполнил я
Лишь то, что ты сама мне приказала,
Мне кажется весьма несправедливым.
Да, он вступил с Октавиею в брак.

Его вина передо мной тебя
В бездельника, должно быть, превратила.
Ты уж не то, чем сам себя считаешь.
Уйди; товар, что ты привез из Рима,
Уж слишком дорог для меня, взвали
Его себе на плечи и погибни!

Довольно. Будь, царица, терпелива.

Превознося Антония, порой
Я Цезаря не в меру унижала.

И много раз.

 За то и поплатилась.
Веди меня отсюда. Дурно мне...
Я падаю... О, Ира, Хармиана! —
Теперь прошло. — Алекс, иди к гонцу,
Вели ему наружность описать
Октавии, ее лета, характер,
Да не забудь спросить его о цвете
Ее волос и принеси ответ.

Пусть навсегда исчезнет он — нет, нет!
Хотя с одной он стороны — Горгона,
Но все ж с другой — он Марс.

  Вели Алексасу
Не позабыть спросить гонца о росте
Октавии.

 Ты пожалей меня,
Но более — ни слова. Отведи
Меня в мои покои, Хармиана.

Заложников имеем я и вы.
Так прежде, чем сражаться, объяснимся.

Да, лучше нам сперва поговорить,
И так как мы заранее послали
Тебе в письме условия свои,
То, если ты обдумал их, скажи нам:
Не могут ли они унять твой меч
И множество отважной молодежи,
Что иначе погибнет здесь, вернуть
В Сицилию?

К вам речь моя троим,
Властители единственные мира
И главные наместники богов!
Не знаю я причины — почему бы
Умерший мой отец, имевший сына
И преданных друзей, лишен был права
Отмстителей иметь, как Юлий Цезарь,
Явившийся на поле битвы Бруту
И видевший, как за него вы мстили
Там, у Филипп. С какою целью Кассий
Свой заговор составил? Для чего
Достойнейший и всеми чтимый Брут
В главе других поборников свободы
Забрызгал кровью римский Капитолий?
Не для того ль, чтоб некий человек
Не больше был, чем просто человеком?
Из-за того ж и я вооружил
Свои суда, под тяжестью которых
Волнуется сердитый океан.
С их помощью задумал покарать
Я злобный Рим за ту неблагодарность,
Что выказал он моему отцу.

Не горячись.

  Своими кораблями
Ты устрашить не можешь нас, Помпей.
Мы на море с тобой еще поспорим,
А на земле ты знаешь сам, какой
Мы перевес имеем над тобою.

Действительно, дом моего отца
Тебе дает твой перевес на суше.
Ну и живи, пока ты можешь, в нем,
Так как гнезда не вьет себе кукушка.

Все это здесь не к делу; а скажи,
Как смотришь ты на наши предложенья.

Да, в этом суть.

  Не ожидай, чтоб стали
Упрашивать тебя мы; сам ты взвесь
Те выгоды, которые получишь,
Принявши то, что мы тебе даем.

А также взвесь последствия, Помпей,
Возможные в том случае, когда бы
Погнался ты за большим чем-нибудь.

Сицилию вы предложили мне
С Сардинией; затем — я должен море
Очистить от разбойников, прислать
В Рим столько-то пшеницы. Коль на это
Я соглашусь — должны мы разойтись
Все по домам, с мечами без зазубрин
И без следа ударов на щитах.

Да, именно, вот наше предложенье.

Я прежде вас пришел сюда, готовый
Принять его. Но на тебя, Антоний,
Отчасти я сердит. Хоть говоря
О собственном поступке, я лишаю
Его цены, но должен ты узнать,
Что мать твоя, когда твой брат и Цезарь
Вели войну друг с другом, удалилась
В Сицилию и дружеский приют
Там у меня нашла.

 Я слышал это
И выразить готовился тебе
Глубокую за это благодарность.

Дай руку мне. Не думал я, что встречу
Тебя я здесь.

Постели на востоке
Так мягки; но благодарю тебя,
Что ты меня оттуда вызвал раньше,
Чем я желал: я выиграл чрез это.

Помпей, с тех пор как видел я тебя
В последний раз, ты сильно изменился.

Не знаю я, какие перемены
Произвела суровая судьба
В моем лице, но в грудь ей не проникнуть,
Чтоб сердце там мое поработить.

Как хорошо, что встретились мы здесь.

Надеюсь я. Итак, мы сговорились.
Я требую, чтоб этот договор
Написан был, затем — подписан нами
И нашими печатями скреплен.

Да, это нам немедля нужно сделать.

И прежде, чем расстаться нам, должны
Мы пир задать друг другу. Вынем жребий,
Кому начать.

 Начнем с меня, Помпей.

Нет-нет, Антоний; лучше вынем жребий —
Но первый иль последний, все же ты
Нас превзойдешь своею тонкой кухней
Египетской; я слышал, Юлий Цезарь
Там растолстел, от тамошних пиров.

Ты много слышал.

  В мыслях у меня
Дурного нет.

 Ну, так и в речи тоже.

И сверх того, я вот что слышал: будто
Аполлодор...

  Довольно. Ну, носил.

Что он носил? Прошу тебя, скажи мне.

Он к Цезарю в перинах приносил
Известную царицу.

 Я тебя
Теперь узнал. Как поживаешь, воин?

Я? Хорошо и, вероятно, лучше
Я поживу, так как четыре пира
У нас в виду.

  Дай руку. Никогда
Против тебя не чувствовал я злобы.
А храбрости твоей в бою всегда
Завидовал.

  Не очень я тебя
Любил, Помпей, но все ж хвалил, когда
Заслуживал вдесятеро ты больше
Похвал, чем я тебе их расточал.

Будь, Энобарб, всегда так откровенен:
К тебе идет такая прямота.
Всех вас прошу я на мою галеру.
Властители, предшествуйте.

 Нет, ты
Показывай дорогу нам.

  Идем.

Вот как у них ведется это, Цезарь:
Отметки на одной из пирамид
Им высоту воды обозначают,
По высоте ж ее известно им,
Что предстоит: обилие иль голод.
Чем выше Нил вздувается, тем больше
Он обещает. Лишь спадет вода,
Немедленно и сеять начинают
На иле и на тине; очень скоро
Является и жатва вслед за тем.

Помпей, два слова.

  Что там? Говори
Мне на ухо.

 Нет, встань из-за стола
И выслушай меня.

  Постой, немножко
Повремени.

  Вот это в честь Лепида!

Повесься ты! Мне говорить об этом!
Прочь от меня и делай, что велят.
Где кубок мой?

Хотя бы во вниманье
К моим заслугам выслушай меня.
Встань с места.

 Ты с ума, должно быть, спятил.

Ну, что там?

 Я всегда тебе был предан...

Да, ты служил мне верно. Что ж затем?

Ну, веселей, друзья! Вот здесь, Лепид,
Сыпучие пески; держись подальше,
Не то увязнешь.

 Ты желаешь быть
Властителем вселенной?

  Что такое?

Желаешь быть властителем вселенной?
Два раза я спросил.

Но как же это
Случиться может?

  Только согласись.
Хоть ты, Помпей, меня считаешь бедным,
Но я могу отдать тебе весь мир.

Ты пьян?

Нет, я воздержен был. Решайся
И будешь ты Юпитером земным.
Все, что собой объемлют небеса
И океан — твое, когда желаешь
Всем овладеть.

 Но покажи мне путь.

Здесь у тебя три властелина мира,
Соперники твои, на корабле.
Позволь мни якорь отрубить; когда же
Мы выйдем в море, перережь им горла,
И все — твое.

  Ты это мог бы сделать,
Не говоря. Когда б такой поступок
Я совершил, то это было б — гнусность,
А если б ты, то добрая услуга.
Ты должен знать, что в действиях моих
Не выгода моею честью правит,
А честь — моею выгодой. Жалей,
Что твой язык так умысел твой выдал:
Исполни ты его, мне не сказав —
Со временем его бы я одобрил,
Теперь его я должен осудить.
Брось это, пей.

  Ну, если так, Помпей,
То более я следовать не буду
За блекнущей судьбой твоей. Кто ищет,
А между тем не хочет брать, когда
Ему дают, тот не найдет уж больше,
Чего искал.

Вот это в честь Лепида.

Снеси его на берег; это выпью
Я за него.

Твое здоровье, Менас.

Благодарю тебя.

 Лей до краев!

Вот, так силач!

 А что?

  Не видишь разве:
Треть мира он несет.

Она пьяна, треть мира; я желал бы,
Чтоб целый мир был пьян и шел кругом.

Пей, помоги всеобщему круженью.

Давай.

 Все ж это — не александрийский пир.

Но на него все более походит.
Ну, чокайтесь. В честь Цезаря! Ура!

Без этого бы лучше обойтись.
Ужасный труд, когда полощешь мозг,
А он чрез то становится грязнее.

Покорен будь минуте.

Я отвечу:
Господствуй над минутой. Право, мне
Приятней бы постить четыре дня,
Чем в один день такую пропасть выпить.

Как думаешь, мой славный повелитель,
Не проплясать ли вакханалий нам
Египетских, чтобы наш пир прославить?

Прошу тебя, потешь нас, храбрый воин.

Все за руки возьмитесь и — плясать,
Пока на дно спокойной, сладкой Леты
Всех наших чувств вино не погрузит.

Все за руки. Пусть музыка нам в уши
Гремит, пока я вас не размещу.
Вот этот мальчик будет запевалой,
Мы будем все подхватывать припев,
Насколько сил в груди и горле хватит.

Царь веселый винограда,
Тучный Вакх, приди, мы ждем:
В наших горестях отрада
Бочки с нектаром — вином.
В честь твою мы чела наши
Виноградом обовьем;
Наливай полнее чаши,
 Лей, чтоб мир пошел кругом!
 Лей, чтоб мир пошел кругом!

Не кончить ли? Помпей, спокойной ночи.
Мой добрый брат, позволь тебя увесть;
Серьезные обязанности наши
С веселием подобным не в ладу.
Расстанемтесь, любезные друзья:
Смотрите, как пылают наши щеки;
Сам крепкий Энобарб пьяней вина,
Мой собственный язык едва лепечет,
Нас дикое кривлянье превратило
Почти в шутов. Да что тут толковать?
Спокойной ночи. Руку дай, Антоний.

На берегу померяюсь я с вами.

Само собой. Дай руку.

 О, Антоний,
Мой отчий дом ты захватил... Но что же
Из этого? Ведь мы с тобой друзья...
Спускайтесь в лодку; только осторожней,
Чтоб не упасть.

 А я останусь, Менас.

Конечно, друг. Пойдем в мою каюту.
Эй, барабаны, трубы, флейты — ну!
Пусть и Нептун услышит, как мы громко
Прощаемся с великими людьми.
Гремите же, провал возьми вас, громче!

Ура, ура! вот шапку бросил я!
Ура! Го-го! — Пойдем, достойный воин.

Вот Парфия, метательница стрел,
Побеждена; счастливою судьбой
Дано мне быть отмстителем за Красса.
Несите пред войсками тело сына
Парфянского царя. Ород, за Красса
Теперь Пакор твой заплатил.

  Вентидий,
Пока твой меч дымится кровью па́рфян,
Гонись, гонись за ними по пятам,
Чрез Мидию, в стране Месопотамской —
Везде, куда бежал разбитый враг.
Твой славный вождь Антоний увенчает
Твое чело, велит везти тебя
Торжественно в победной колеснице.

О Силий, Силий, сделал я довольно.
Заметь себе: подвластный никогда
Деяньями не должен выдаваться;
Уж лучше нам не сделать дела, чем
Чрез подвиг свой достигнуть громкой славы
В отсутствие верховного вождя.
И Цезарь, и Антоний постоянно
Победами своими были больше
Обязаны помощникам своим,
Чем собственным своим заслугам. Сессий,
Сирийский вождь, подобно мне, наместник
Антония, попал к нему в немилость,
За славу, что так быстро приобрел.
Кто в подвигах воинских превосходит
Начальника, тот делается как бы
Вождем вождя, и честолюбье, доблесть
Воинская должна скорей урон
Перенести, чем гнаться за победой,
Которая начальника затмит.
Я больше бы мог совершить на пользу
Антония, но этим бы его
Лишь оскорбил, и все мои заслуги
Пропали бы.

Ты, вижу, обладаешь
Тем, без чего не отличался б воин
От своего меча. Намерен ты
Антонию писать?

Да, я, с почтеньем,
Изображу, как именем его
Волшебным мы победу одержали;
Как мы с его знаменами в руках,
В главе его могучих легионов,
Рассеяли всю конницу парфян,
Не знавшую доселе пораженья.

Где он теперь?

Он думал быть в Афинах,
И мы должны туда к нему спешить,
Насколько нам дозволит это тяжесть
Всего, что мы везем с собой. Вперед!

Ну, что ж теперь, расстались свояки?

Покончили с Помпеем, он уехал,
И договор скрепляют триумвиры.
Октавия все плачет: жаль расстаться
Ей с Римом; Цезарь грустен, а Лепид
Оправиться не может от попойки
Помпеевой; как Менас говорит,
Он немочью девичьею страдает.

А славный он.

  Отличный человек,
И Цезаря как любит он!

  А Марка
Антония — боготворит.

 Но Цезарь,
В его глазах — Юпитер над людьми.

Антоний же над самым Зевсом бог.

А Цезарь — кто сравниться может с ним?

Антоний же — так это просто феникс.

Желаете вы Цезаря хвалить —
Скажите только «Цезарь» — и довольно.

Действительно, обоих любит он.

Но Цезаря особенно, хотя
Он любит и Антония, конечно.
Ни образы, ни мысли, ни слова,
Ни творчество писателей, поэтов
Вообразить и передать не могут
Его любви к Антонию; но Цезарь —
О, перед ним колени преклони,
Благоговей.

Лепид обоих любит.

Он — жук, они же — крылья у него.

Вот и сигнал садиться на коней.
Прощай, Агриппа.

Всякого успеха
Вентидию! Прощай, достойный воин.

Простимся здесь, довольно провожать.

Ты самого меня бо́льшую часть
Берешь с собой; в ней и меня люби.
А ты, сестра, такой супругой будь,
Какой тебя я в мыслях представляю,
И оправдай ручательство мое.
Антоний, пусть вот эта добродетель,
Которою мы думаем скрепить,
Как цементом, твердыню нашей дружбы,
Не превратится в гибельный таран,
Чтобы ее разрушить. Если оба
Не будем мы Октавию лелеять,
То лучше б мы могли любить друг друга
Без этого звена.

  Не оскорбляй
Меня своим обидным недоверьем.

Я все сказал.

  Как ни был бы ты строг,
Малейшей ты причины не отыщешь,
Чтоб оправдать подобный страх. Пусть боги
Тебя хранят и склонят сердце римлян
Служить твоим намереньям. Прощай.

Мой милый брат!

 В ее глазах — апрель,
Весна любви, а слезы — дождь весенний.

Будь весела.

 За домом мужа, брат,
Присматривай, и...

 Что сказать ты хочешь,
Октавия?

Я на ухо скажу.

Язык ее не слушается сердца,
А сердце не владеет языком.
Она — как пух лебяжий, что лежит
На высоте прилива неподвижно.

Расплакаться не думает ли Цезарь?

Его чело покрыто тучей.

 Если б
Он был конем, то недостатком в нем
Считалась бы отметина такая;
Но и теперь она нейдет к нему.

Но, Энобарб, ведь плакал же Антоний
Почти навзрыд, когда убит был Цезарь;
И плакал он, найдя убитым Брута,
В сраженье при Филиппах.

 В том году
Действительно он, насморком страдая,
Рыдал над тем, кого он уничтожил.
Верь их слезам, когда запла́чу я.

Нет, милая Октавия, тебя
Я оставлять не буду без известий.

Довольно же. Я буду спорить в силе
Любви с тобой; вот обнял я тебя,
Затем — прощай и будь храним богами.

Прощай. Будь счастлив.

 Пусть все сонмы звезд
Прольют свой свет на путь ваш.

 Ну, прощайте.

Прощай.

Где посланец?

  Боится он войти.

Ну, что за вздор! Войди сюда, любезный.

О добрая царица, если ты
Разгневана — сам Ирод Иудейский
Тебе в лицо смотреть бы не посмел.

Я голову его хочу иметь;
Но чрез кого, когда исчез Антоний,
Которому могла б я повелеть
Достать ее? Поди сюда поближе.

Великая царица...

  Видел ты
Октавию?

Да, грозная царица.

Где?

В Риме раз ее в лицо я видел;
С Антонием и братом шла она.

Что, высока она, как я?

О нет.

А слышал ты, как говорит она?
И громкий ли у ней иль тихий голос?

Совсем глухой; я слышал речь ее.

Ну, это не совсем красиво; он
Любить ее не сможет очень долго.

Ее любить! О, это невозможно.

Я думаю: при голосе глухом —
И карлица! А есть в ее походке
Величие? Припомни, если только
Величье ты видал когда-нибудь.

Она ползет, не разберешь — стоит
Или идет; скорее это тело,
Чем жизнь; скорее статуя она,
Чем существо с дыханьем.

 Это правда?

Да, если я способен наблюдать.

В Египте нет и трех людей способней
Для этого.

  Да он весьма смышлен,
Как вижу я. — Покуда ничего
Хорошего в ней нет. Он судит здраво.

Отлично.

А не можешь ли сказать,
Примерно сколько лет ей?

  Уж вдовою
Она была.

 Вдовою! Хармиана,
Ты слышишь ли?

Ей будет тридцать лет.

Не помнишь ли ее лица? Оно
Продолговато или кругло?

 Кругло,
До безобразья.

Большей частью, глупы
Те, кто имеют круглое лицо —
А цвет волос?

  Он темный. Лоб у ней
Так низок, точно сделан по заказу.

Вот золото тебе; да не сердись
За прежнюю мою к тебе суровость.
Я думаю тебя послать опять —
Я нахожу тебя способным к делу.
Готовься же в дорогу; наши письма
Написаны.

Полезный человек.

Да, он толков; я очень сожалею,
Что с ним я так жестоко обошлась.
А, по его рассказам, в этой твари
Нет ничего такого...

Ничего.

Он где-нибудь величие видал
И должен знать.

 Видал ли? О Исида!
Когда тебе так долго он служил!

Я у него желала б, Хармиана,
Еще спросить... а впрочем, спеху нет;
Ты приведешь его ко мне, туда,
Где буду я писать письмо. Все может
Уладиться.

Я в этом поручусь.

Нет-нет, Октавия, не только это.
Будь это лишь, и в тысячу раз больше
Таких вещей — все можно б извинить;
Но вновь идет войной он на Помпея,
Составил завещание свое,
Прочел его публично; обо мне едва
Упомянул, а где нельзя уж было
Мне не воздать заслуженных похвал,
Он высказал их холодно и вяло;
Умалил он значение мое,
Все поводы хвалить мои заслуги
Он пропускал, иль похвалы свои
Процеживал сквозь зубы.

Добрый муж мой,
Не верь всему, а если должен верить,
То к сердцу ты не принимай всего.
Кто может быть несчастнее меня,
Когда разрыв возникнет между вами?
Молиться я должна за обоих,
И надо мной смеяться будут боги,
Когда, воззвав «благословите мужа!»,
Я вслед за тем воскликну так же громко:
«Благословите брата моего!»
Молитва здесь молитву уничтожит,
Кто б из двоих ни победил; меж этих
Двух крайностей нет среднего пути.

Октавия, направь любовь туда,
Где более заботы прилагают,
Чтоб сохранить ее; утратив честь,
Я погублю и самого себя.
Уж лучше мне совсем не быть твоим,
Чем, будучи твоим, лишиться чести.
Однако же, согласно твоему
Желанию, ты будешь между нами
Посредницей. Ты поезжай к нему,
Я буду здесь к войне приготовляться,
И на него падет ее позор.
Поторопись, когда ты хочешь, чтобы
Исполнились желания твои.

Благодарю. Да даст Юпитер силу
Мне, существу слабейшему из слабых,
Вас примирить. Подобная война —
То трещина рассевшегося мира,
Заделанная трупами людей.

Узнав, кто в ней зачинщик, на него
Ты обрати свое негодованье.
Не можем мы равно́ виновны быть,
Так чтоб любовь твоя к обоим нам
На равные две части разделилась.
Готовься в путь, возьми с собой, кого
Ты выберешь; в расходах не стесняйся.

Мир, у тебя две челюсти теперь;
Брось им хоть всю ты пищу, что имеешь,
Они одна другую загрызут.
А где Антоний?

Ходит он в саду,
Ногой сучки швыряя прочь с дороги;
Кричит: «Глупец, Лепид!», грозит зарезать
Убийцу, что Помпея умертвил.

Наш флот совсем готов.

  Чтобы идти
В Италию, на Цезаря. Домиций,
Мой властелин зовет тебя к себе
Немедленно, а новости мои
Я рассказать могу потом.

  За вздором
Каким-нибудь зовет; но так и быть,
Веди меня к Антонию.

Пойдем.

Вот что творит он из презренья к Риму.
Но тут не все; в Александрии он
Серебряный помост велел устроить
На площади; на этом возвышенье
Они вдвоем сидели с Клеопатрой,
Торжественно на тронах золотых;
У ног же их — Цезарион, который
Слывет за сына моего отца,
А также весь приплод их незаконный.
Он отдал ей Египет, объявил
Царицею ее самодержавной
И Сирии, и Лидии, и Кипра.

Публично?

 Да, на площади для игр.
А сыновей своих от Клеопатры
Провозгласил владыками царей.
Армению и Мидию Большую,
И Парфию он отдал Александру.
Сирия, Киликия, Финикия
Достались Птолемею. Клеопатра
В тот день была одета, как Исида,
И, говорят, она и прежде часто
Во образе богини появлялась.

Об этом всем Рим нужно известить.

Он наглостью уж Риму опротивел
И эта весть совсем его погубит,
В его глазах.

Народ уж знает это
И получил он также обвиненья
Со стороны Антония.

  Кого же
Он обвиняет?

 Цезаря: что мы,
Сицилию отнявши у Помпея,
Часть о́строва не отдали ему;
Что я судов ему не возвращаю,
Которые я занял у него;
И наконец он бесится на то,
Что исключен Лепид из триумвиров,
И говорит, что, исключив его,
Я удержал и все его доходы.

На это бы ответить нужно, Цезарь.

Отвечено; отправлен уж гонец.
Я написал ему, что мной низложен
Лепид за то, что слишком стал жесток;
Что, власть свою во зло употребляя,
Подобную он кару заслужил;
Что из моих завоеваний долю
Я дам ему, с тем чтоб и он в своей
Армении, а также в прочих царствах,
Которые завоевал, мне отдал
Такую ж часть.

На это никогда
Согласия Антоний не изъявит.

Ну так и я ему не уступлю.

Привет тебе, мой Цезарь дорогой.

Зачем пришлось тебя мне называть
Покинутой?

Нет, Цезарь, не пришлось
И у тебя на это нет причины.

Но почему ж ты к нам тайком подкралась?
Совсем не так, как Цезаря сестра,
Явилась ты сюда: перед супругой
Антония должны идти войска;
Ее приезд быть должен конским ржаньем
Предвозвещен; деревья по пути
Должны быть сплошь унизаны народом,
Томящимся от нетерпенья; пыль
Должна столбом вздыматься к небесам,
От ног толпы, валящей вслед за нею.
Но ты пришла, как римская торговка,
И не дала возможности публично
Мне выказать любовь мою к тебе;
А между тем любовь без проявлений
Сомнение нередко возбуждает
В глазах толпы. Мне следовало встретить
И на земле, и на́ море тебя;
Я для сестры при каждом переезде
Устроил бы торжественный прием.

Но, Цезарь, я по своему желанью
Явилась так. Супруг мой, Марк Антоний,
Узнав, что ты готовишься к войне,
Меня сразил прискорбной этой вестью;
И я его просила мне позволить
Вернуться в Рим.

На что он согласился
Немедленно, чтоб устранить помеху
Для своего распутства.

  Так о нем
Не говори.

  За ним я наблюдаю,
И о его делах на крыльях ветра
Доносятся известия ко мне.
Где он теперь?

В Афинах.

  Нет, сестра,
Жестоко так обманутая — нет:
Его к себе сманила Клеопатра.
Блуднице он передал власть свою;
Против меня там боги собирают
Союз царей, к которому пристали
Бокх, царь Ливийский, и Адалл Фракийский,
И Архелай, Каппадокийский царь,
И Филадельф, царь Пафлагонский; дальше —
Царь Аравийский Малх, Понтийский царь,
И Коммагенский — Митридат, и Ирод,
И Полемон Мидийский, и Аминт
Ликаонийский, и другие с ними.

О, горе мне, чье сердце разделилось
Меж двух друзей, восставших друг на друга!

Я рад, что ты приехала сюда,
Ты письмами своими нашу распрю
Отсрочила, пока я не узнал,
Как там тебя глубоко оскорбляли,
Какою нам опасностью грозит
Беспечность. Но ободрись, не смущайся
Пред силою тяжелых обстоятельств,
Нарушивших спокойствие твое.
Все предоставь, без ропота и жалоб,
Судьбе, сестра. Я твоему приезду
Сюда так рад: ты мне всего дороже.
Безмерно ты оскорблена, и боги
Избрали нас орудием своим,
Чтоб доказать тебе их справедливость.
Утешься; будь всегда желанной гостьей

Привет тебе!

 Прими и мой привет.
Здесь все тебя и любят, и жалеют;
Один лишь он, Антоний развращенный,
Которого беспутству меры нет,
Мог оттолкнуть тебя; он власть свою
Могучую блуднице в руки отдал,
И ею нам грозит она теперь.

Но правда ли?

Да, это так. Сестра,
О милая сестра, будь терпелива.

Я отплачу тебе, не сомневайся.

За что? За что?

 Ты против моего
Желанья был — участвовать в походе
И говорил, что это неприлично.

По твоему прилично это, да?

Но ведь война ведется против нас,
Так почему не быть при ней нам лично?

На это б я сказал: возьми с собою,
К примеру, мы кобыл и жеребцов,
Так жеребцы пропали: кобылицы
Их увлекут с их всадниками вместе.

Что говоришь?

  Присутствие твое
Антония собьет, наверно, с толку;
Оно лишит Антония ума
И мужества, и времени, которых
Не след терять в подобные часы.
Он без того прослыл за ветрогона,
И без того уж в Риме ходит слух,
Что будто бы орудуют войною
У нас Потин, прислужницы твои
И евнух твой.

Чтоб Рим твой провалился!
Пусть языки хулителей сгниют!
В войне и я участье принимаю;
Я как глава Египта в ней явлюсь
И действовать там буду, как мужчина.
Не возражай, от вас я не отстану.

Я кончил. Вот идет наш повелитель.

Не странно ли, Канидий, что, начав
С Брундизия свой путь и от Тарента,
Все море Ионийское успел он
Уж переплыть и овладел Ториной?
Ты слышала ли, друг мой?

 Быстрота
Всех более ленивых удивляет.

Вот нагоняй хороший; и мужчина
Не всякий бы так дельно упрекнул
За медленность. Канидий, мы сразимся
С ним на́ море.

  Конечно! Где ж еще?

Но почему же на́ море, властитель?

Он на морской нас вызывает бой.

Ты тоже звал его на поединок.

И у Фарсал, где Цезарь и Помпей
Сражалися. Но Цезарь предложений,
Как для него невыгодных, не принял:
Так и тебе бы нужно поступить.

Твои суда убоги снаряженьем,
Матросы там — погонщики мулов,
Жнецы — все сброд, что наскоро был набран.
У Цезаря ж во флоте — моряки,
Которые не раз дрались с Помпеем,
Их корабли легки, твои же — нет;
И ничего постыдного не будет
В отказе с ним сразиться на воде,
Коль ты готов его на суше встретить.

Нет, на́ море!

  Достойнейший властитель,
Так поступив, пренебрежешь ты славой
Решительно первейшего вождя,
Которую ты приобрел на суше;
Произведешь расстройство ты в войсках,
Что так сильны особенно пехотой,
Испытанной в боях; свое искусство
Известное оставишь ты без дела,
И, случаю слепому доверяя,
Сойдешь с пути, где верный ждет успех.

Я на́ море сражаться буду с ним.

Я шестьдесят имею кораблей,
А лучше их и Цезарь не имеет.

Излишние суда мы все сожжем,
Вооружим вполне все остальные
И отобьем от Акциума с ними
Флот Цезаря, идущего на нас.
А если там потерпим неудачу,
На суше мы сражение дадим.

Что скажешь ты?

 Что слухи ве́рны: Цезарь
Торину взял.

 Сам, что ли? Невозможно!
Уже и то диковинно, что войско
Его туда успело уж приплыть.
Канидий, девятнадцать легионов
И всадников двенадцать тысяч будут
Здесь под твоим начальством состоять.
Мы — на корабль. Идем, моя Фетида!

Что скажешь, храбрый воин?

Повелитель!
Сражения морского не давай,
Гнилым доскам напрасно не вверяйся.
Ужели ты сомненье стал питать
Вот к этому мечу и к этим ранам?
Египтяне и финикийцы пусть
Полощутся; мы на земле привыкли
Врагов, схватясь грудь с грудью, побеждать.

Ну хорошо, довольно. — Ну, идем!

Мне кажется — клянусь я Геркулесом! —
Я прав.

  Да, прав; но только в этом деле
Не он глава; вождя ведут другие,
И женщинам мы служим.

 Ты начальник
Над всем, что здесь на суше остается,
Над конницей и над пехотой? Да?

Да, Марк Октавий, Марк Юстей, а также
Публикола и Целий выйдут в море,
На суше — я начальник надо всем.
Но быстрота, с какой явился Цезарь,
Поистине почти невероятна.

Когда еще он находился в Риме,
Его войска ушли уже в поход
Ничтожными отрядами, которых
Лазутчики заметить не могли.

А слышал ли ты, кто его помощник?

Какой-то Тавр.

 А, этого я знаю!

Канидия зовет к себе Антоний.

Событьями чревато это время
И новости рождает каждый миг.

Тавр!

 Что тебе угодно, повелитель?

Не нападай на суше, береги
Свои войска в сохранности, пока
Мы на́ море с врагами не покончим.
От указаний, что вот в этом свитке
Изложены, не отступай и помни:
От этого зависит наш успех.

Мы конницу поставим на холме
С той стороны, в виду врагов; оттуда
Число галер сочтем, и что увидим,
С тем согласим и действия свои.

Беда, беда! Пропало все, пропало!
Я не могу уж долее смотреть.
Все шестьдесят египетских судов
Бегут во след галере адмиральской,
«Антониаде», повернувшей руль.
Глаза болят от зрелища такого!

О боги и богини! Весь их сонм!

Что, Скар, тебя так сильно взволновало?

Мы бо́льшую часть мира потеряли
По глупости; процеловали мы
Провинции и царства!

Как идет
Сражение?

 На нашей стороне —
Как бы чума пятнистая напала.
Спасенья нет. Как раз в разгаре битвы,
Когда врагов и наше счастье были,
Как близнецы, похожи друг на друга,
Или, верней, одолевали мы,
Беспутная египетская ведьма —
О, пусть ее проказа поразит! —
Вдруг паруса галеры подымает —
И наутек! Как в летний зной корова,
Которую вдруг овод укусил.

Я видел это; у меня в глазах
От зрелища такого помутилось,
И я не мог уж долее смотреть.

Едва она галеру повернула,
Чтобы уйти, как жертва чар ее,
Антоний наш, затрепетал крылами
Распущенных по ветру парусов
И полетел, как селезень за уткой,
За нею вслед. Подобного позора
Я не видал доныне; никогда
Самих себя так нагло не срамили
Ни мужество, ни опытность, ни честь.

Увы, увы!

 На море наше счастье
Идет ко дну. Будь полководец наш
Таким, каким он знал себя, все шло бы,
Как следует; своим постыдным бегством
Он подал нам губительный пример.

Ужель дошло до этого? Ну, значит
Поистине «спокойной ночи» нам.

Направились они к Пелопонессу.

Туда легко добраться; буду там
Я ожидать, чем кончится все это.

Свои войска я Цезарю отдам;
Шесть уж царей пример мне показали,
Как следует сдаваться.

  Я покуда
Последую за раненой фортуной
Антония, хотя рассудок мой
И восстает против меня за это.

Вы слышите, земля мне запрещает
Ходить по ней — носить меня ей стыдно.
Друзья мои, на этом свете я
Так запоздал, что потерял дорогу,
И навсегда. Есть у меня корабль,
Весь золотом наполненный: возьмите
Его себе, богатством поделитесь
И к Цезарю бегите.

 Мы? О нет!

Я сам бежал и трусов научил
Я способу показывать затылок.
Друзья мои, уйдите; я решился
Идти путем, где вы не нужны мне.
Моя казна — там, в гавани; возьмите...
Как сильно я увлекся тем, на что
Теперь взглянуть не в силах, не краснея!
Все волосы на голове моей
Возмущены; седые нападают
На темные за безрассудство их,
А черные — на седину за трусость.
Бегите ж от меня; я дам вам письма
К моим друзьям; они проложат путь вам.
Я вас прошу: не будьте так печальны,
Не спорьте и примите вы совет,
Что вам мое отчаянье диктует:
Оставьте то, что бросило себя.
Отправимся на пристань, передам я
Вам тот корабль с сокровищем моим.
Теперь меня оставить на минуту
Прошу я вас, да, именно прошу:
Повелевать уж я лишился права.

Да, это так. Он при Филиппах меч свой
Держал в руке, подобно плясуну,
Тогда как мной разбит был тощий Кассий,
Мной поражен был и безумец Брут;
За Цезаря все делали другие.
Тогда совсем и править не умел
Он храбрыми рядами боевыми,
Теперь... но все равно.

Ах, помогите!

Царица... здесь царица, повелитель.

Иди к нему, утешь, поговори с ним,
Он от стыда лишается рассудка.

Ну хорошо, так помогите мне.

Антоний, встань, к тебе идет царица.

Позорнейшим поступком запятнал
Я честь мою.

 Царица, повелитель.

О, до чего ты довела меня,
Египтянка! Смотри, от глаз твоих
Я стыд свой прячу, обращая взгляды
На то, что я оставил позади,
Разбитое бесчестьем.

Властелин мой!
Прости моим трусливым парусам:
Я не могла подумать, что и ты
Последуешь за мною.

  Нет, царица,
Ты знала — да! — что я к твоей корме
Бечевками за сердце был привязан,
Что ты меня потащишь за собой;
Тебе была известна власть твоя
Верховная над всей душой моею;
Ты знала, что одним кивком ты можешь
Отвлечь меня от исполненья воли
Самих богов.

 Прости меня, прости!

И вот теперь с смиренною мольбой
Мне к юноше пришлося обратиться,
Лукавить, и хитрить, и пресмыкаться —
Мне, кто играл полмиром, как желал,
Кто счастие других по произволу
Разрушить мог или создать. Ты знала,
Как сильно я тобой порабощен
И что мой меч, ослабленный любовью,
Везде во всем покорен будет ей.

 Прости меня!

Нет, слез не проливай:
Одна слеза твоя, царица, стоит
Всего, что я имел и потерял.
Лишь поцелуй — я уж и этим буду
Вознагражден. Мы к Цезарю послали
Учителя — вернулся он иль нет?
Как тяжело мне, милая... Вина,
Закусок мне подать! Фортуна знает,
Чем более терплю я от нее,
Тем к ней сильней презрение мое.

Пусть по́сланец Антония войдет.
Кто он такой?

Его детей учитель.
По по́сланцу уж видно, что Антоний
Порядочно ощипан, если к нам
Из своего крыла он посылает
Столь жалкое перо; давно ли он
Имел царей в своем распоряженье,
Чтоб отправлять их в качестве послов.

Поди сюда и говори.

  Я прислан
Антонием. Он шлет привет тебе,
Властителю его судьбы, и просит
Дозволить жить ему в Египте. Если
Не разрешишь, он просит позволенья
В Афинах жить как частный человек.
Вот все о нем. Теперь о Клеопатре.
Она твое величье признает,
Смиряется пред силою твоею
И просит для наследников своих,
Теперь вполне от милости твоей
Зависящих, короны Птолемеев.

Что до него — я глух к его мольбам.
Царице же отказано не будет
В желаниях ее, когда она
Презренного любовника прогонит
Отсюда, из Египта, или здесь
Велит казнить. Вот мой ответ обоим.

Фортуна да сопутствует тебе.

Чрез лагерь пусть его проводят. — Вот
Тебе, Тирей, и случай испытать,
Насколько ты красноречив. Отправься
К египетской царице и ее
Уговори Антония оставить.
Все именем моим ей обещай,
Чего она попросит; обещай
И более, что сам придумать можешь —
Ведь женщины и на вершине счастья
Податливы; нужда же и весталку
Заставила б нарушить свой обет.
Воспользуйся всей ловкостью твоею;
Назначь себе награду за труды,
Мы все дадим, чего ты пожелаешь.

Иду.

  Заметь, Тирей, как переносит
Несчастие Антоний; постарайся
По признакам наружным угадать
Намеренья его.

 Исполню, Цезарь.

Что делать нам?

Предаться размышленью
И умереть.

 Кто виноват: Антоний
Иль я во всем?

  Единственно Антоний:
Он прихоти пожертвовал рассудком.
Бежала ты от ужасов сраженья,
Которые пугали и бойцов,
Но он зачем вслед за тобой помчался?
Не должен был зуд страсти убивать
В нем долг вождя, притом в такое время,
Когда дрались две половины мира,
Когда он сам виновник был войны.
Оставить флот и за твоей галерой,
В виду его, погнаться — это было
Не менее позорно для него,
Чем проиграть сраженье.

Замолчи.

Таков его ответ?

 Да, повелитель.

Когда ему меня царица выдаст,
То милостив он будет к ней?

Так точно.

Так передай ей это! Клеопатра,
Седеющую голову вот эту
Ты Цезарю-мальчишке отошли.
За этот дар твоих желаний чашу
Он царствами наполнит до краев.

Что? Голову твою послать, Антоний?

Опять к нему отправься и скажи,
Что юностью цветет он, от которой
Вселенная была бы вправе ждать
Каких-нибудь особенных деяний.
Его суда, богатства, легионы
И трусу бы могли принадлежать;
Его вожди могли б, служа ребенку,
Такие же одерживать победы,
Как под начальством Цезаря. Итак,
Я вызов шлю ему. Пускай отложит
Он в сторону сравненья между нами
И встретится со мною — меч с мечом.
Я напишу ему; иди за мною.

Да, как же, жди, чтоб Цезарь, упоенный
Победами, разрушил свой успех,
Вступивши в бой с таким, как ты, рубакой
На диво всем! Как видно, ум людей —
Их счастья часть; от внешнего успеха
Их качества душевные зависят:
Они растут иль гибнут вместе с ним.
Как это он, умеющий все взвесить,
Подумать мог, чтоб Цезарь, гордый счастьем,
Стал меряться с ничтожеством его?
О, Цезарь, ты и ум его разрушил!

От Цезаря посол.

 И он явился
Так попросту, без всяких церемоний?
Вот, милые, заметьте вы себе:
Дозволено пред розою поблекшей
Нос зажимать тем людям, что бывало
Склонялись перед почкой. — Пусть войдет!

Я с честностью моею начинаю
Уж враждовать. Когда мы остаемся
Верны глупцам, то эта верность — глупость.
Однако же, кто верность сохранить
И к павшему властителю способен,
Тем побежден бывает повелитель
Сраженного; тому отводят место
В истории.

  Чего желает Цезарь?

Наедине тебе я сообщу.

Здесь все друзья; пред ними не стесняйся!

Они друзья Антония, быть может?

В друзьях и он нуждается, как Цезарь,
А Цезарю мы вовсе не нужны.
Коль Цезарю угодно, наш властитель
Рад броситься в объятия его;
Что до меня, всегда я буду другом
Тому, кто друг Антония, и значит
Я Цезарю предамся вместе с ним.

Вот что тебе пришел я возвестить,
Преславная царица: Цезарь просит
Тебя судьбой своей не сокрушаться
И помнить, что он — Цезарь.

Продолжай.
Вот истинно по-царски.

Цезарь знает,
Что не любовь, а страх тебя связал
С Антонием.

О!

  Потому и раны,
Которыми покрыта честь твоя
Насильственно, в нем возбуждают жалость.

Он — божество, ему известна правда.
Да, честь моя не отдана была,
А отнята.

  Чтоб убедиться в этом,
Антония спрошу я. О Антоний,
Ты — утлый челн, должны мы предоставить
Тебе идти ко дну: тебя бросает
Та, что тебе всего дороже в мире.

Что Цезарю я должен передать
Насчет твоих желаний? Сам он просит
Просьб у тебя. Он очень бы желал,
Чтоб для себя искала ты опоры
В его судьбе; но был бы он в восторге,
Услышав от меня, что ты совсем
Оставила Антония, вверяясь
Властителю вселенной.

Вот это самый благородный путь.
Когда в борьбе с судьбою мудрость ищет
Лишь одного возможного, ее
Поколебать ничто не в состоянье.
Позволь, царица, руку у тебя
Поцеловать мне.

 Цезаря отец
В часы, когда о покоренье царств
Он размышлял, нередко к недостойной
Руке моей губами приникал,
Ее дождем лобзаний осыпая.

Любезности! Юпитер-громовержец!
Кто ты такой?

 Лишь исполнитель воли
Властителя, что совершенней всех
И больше всех достоин послушанья.

Ну, быть тебе отодранным!

Я все еще Антоний. Уберите
Вот этого шута — и отстегать!

О да, играть со львенком безопасней,
Чем старого затронуть льва пред смертью.

Луна и звезды! Отодрать его!
Найди я здесь хоть двадцать величайших
Из данников Октавия; заметь
Что смело так они хватают руку
Вот этой... Как ее теперь назвать,
Когда она уже не Клеопатра?..
Секите же его вы до тех пор,
Пока, скрививши рожу, как мальчишка,
Он о пощаде не завопиет.
Убрать его!

Антоний!

Ну, тащите,
И, отодрав, опять его сюда.
Шут Цезаря и мне послужит тоже
Послом к нему.

  Истаскана была
Ты прежде, чем я встретился с тобою.
Зачем свое супружеское ложе
Оставил я несмятым? Для чего
Лишил себя законного потомства,
И женщиной из женщин пренебрег?
Затем ли, чтоб обманутым быть мне
Царицей, что не брезгает рабами?

Мой добрый друг!

 Всегда была ты дрянью;
Но если мы в распутстве закоснели,
То горе нам: в премудрости своей
Тогда глаза нам боги ослепляют,
Наш здравый смысл ввергают в нашу грязь
И к собственным порокам обожанье
Внушают нам, над нами издеваясь,
Меж тем как мы торжественно идем
К погибели.

  Вот до чего дошло!

Я взял тебя объедком на столе
У Цезаря-отца, или, вернее,
Была ты уж остынувшим куском
Помпеевым, не говоря о прочих
Твоих грехах, не вписанных молвой,
Которым ты безумно предавалась.
И то сказать: о воздержанье ты
Понятие, быть может, и имеешь,
На деле же с ним вовсе незнакома.

К чему ты это говоришь?

  Позволить
Презренному, который принимает
Подачки и за них благодарит,
Так запросто играть моей игрушкой,
Твоей рукою — царственной печатью,
Ручательством возвышенных сердец!..
О, я б желал, с Васанского холма
Перереветь быков рогатых стадо:
Есть от чего мне в ярость приходить;
А в вежливых упреках изливаться
Здесь было б то ж, как если б палача
Повешенный благодарил за ловкость.

Что, высекли?

 Да, здо́рово, властитель.

Кричал? Просил пощады он?

  Просил.

Когда отец твой жив, пусть он жалеет,
Что ты — не дочь; а сам жалей о том,
Что к Цезарю пристал в его триумфе —
За это ты и высечен. Отныне
Пускай тебя вгоняет в лихорадку
Уж вид один прекрасной женской ручки.
Ступай назад и Цезарю скажи,
Как здесь тебя отлично угостили;
Ты видишь сам и передай ему,
Что гордостью своей, пренебреженьем
Он в гнев меня приводит, обращая
Вниманье лишь на то, каким я стал
И позабыв о том, чем был я прежде.
Ведь раздражать меня легко теперь,
Когда мои счастливые созвездья,
Что некогда мой направляли путь,
Сошли с орбит и светят в бездну ада!
Коль речь моя и наше обращенье
С тобой ему придутся не по вкусу,
Скажи ему, что у него в руках
Мой бывший раб, отпущенник Гиппарх:
С ним может Цезарь сделать что угодно —
Засечь его, замучить иль повесить,
В отместку мне. Поторопись, иди,
Ступай назад со свежими рубцами!

Ты кончил?

  О, моя луна земная
Затмилася, и это предвещает
Падение Антония.

 Придется
Мне подождать, пусть он придет в себя.

Чтоб Цезарю польстить, ты не стыдишься
Любезничать с его рабом!

Ужели
Ты до сих пор еще меня не знаешь?

Не знаю я, что сердце у тебя
Так холодно ко мне?

 Коль это правда,
Пусть изо льда его родится град,
Пропитанный отравой в сердцевине;
Пусть первая из градин попадет
В меня и жизнь мою убьет, растаяв;
Пусть этот град сразит Цезариона,
И всех детей моих, и всех египтян.
Пускай они, от бури ледяной
Погибшие, лежат без погребенья,
Пока по ним не справят похорон
Все комары, все мухи, гады Нила!

Довольно Клеопатра, верю, верю
Твоим словам. К Александрии Цезарь
Уж подступил: пойду сражаться с ним,
Войска мои держались хорошо
На суше, а наш флот опять собрался
И на море имеет грозный вид.
О мужество, где до сих пор ты было?
Послушай же, моя царица: если
Мне суждено вернуться с поля битвы,
То поцелуй тогда меня. Явлюсь
Я весь в крови; мой меч заслужит славу
В истории. Еще надежда есть.

Я узнаю́ тебя, мой повелитель.

Утроятся во мне дыханье, силы
И мужество, и буду я свиреп.
В мои часы беспечности и счастья
За шутку я щадил людскую жизнь;
Теперь же всех, с кем только встречусь в битве,
Со скрежетом я буду убивать.
А до тех пор мы проведем, царица,
Веселую, торжественную ночь.
Зовите всех моих вождей печальных,
Наполните нам чаши и хоть раз
Над полночью еще мы посмеемся.