Два веронца

Он гонится за честью, я — за страстью.
Друзей он бросил, чтоб почтить их больше.
Я — сам себя, друзей, все — для любви.
Ты, Джулия, виной метаморфозы.
Учусь лениво, зря теряю время,
Враждую с разумом; мир не манит,
Ум слаб от мук, от дум душа болит.

Огонь сильней горит, когда сокрыт.

Нет, этого довольно для досады.
Дрянные руки! Рвать слова любви!
Так осы злые, мед съедая сладкий
Пчел, что его добыли, жалят насмерть.
Теперь целую каждый я кусочек.
Вот «доброй Джулией» зовусь в письме я.
Зла, зла она! Как месть неблагодарной
Бросаю имя это я на камни
И за презрение топчу ногами.
А вот «любовью раненный Протей»...
Бедняжка, грудь моя пусть будет ложем
Тебе, пока не затянулась рана
Ее лечить я буду поцелуем. Написано
«Протей» здесь два-три раза.
Ты, ветер, тише, лоскутков не трогай,
Пока все буквы я не соберу.
Мое лишь имя может вихрь унесть
На дикую нависшую скалу
И сдуть оттуда в яростное море.
А в этой строчке дважды написал он:
«Протей отвергнутый. Протей влюбленный
К прекрасной Джулии» — Я разорву...
Иль нет, не стану. Связано так мило
С его унылым именем мое...
Сложу вот так, одно я на другое, —
Целуйтесь, ссорьтесь, сколько вам угодно.

Оно с его желаньем совпадает.
Не удивляйся быстрому решенью.
Что я хочу, то я хочу — и все.
Решил я, чтобы вместе с Валентином
Ты при дворе провел известный срок;
И сколько тот из дома получает,
Тебе на жизнь я буду посылать.
Так, значит, завтра будь готов к отъезду.
Без отговорок — твердо я решил.

Потому что любовь слепа. Вот если бы у вас были мои глаза или если бы ваши глаза имели ту зоркость, как когда вы бранили синьора Протея за то, что он разгуливает с незавязанными подвязками!..

Нет, мне и часа не хватит, чтобы наплакаться. Вся порода Лонсов такая, у всех этот недостаток. И я получил свою пропорцию, как приблудный сын, и вот еду я с синьором Протеем к имперьяльскому двору. Я полагаю, что Креб, моя собака, — самая жестокая собака во всем мире. Матушка плачет, отец рыдает, сестра причитает, работница воет, кошка ломает руки, весь наш дом в превеликом смятении, а этот жестокосердный пес хоть бы одну слезинку выронил. Он — камень, настоящий булыжник, хуже собаки. Нехристь бы расплакался, увидя наше прощанье. Возьмите мою слепую бабушку — и та все глаза себе выплакала при моем отъезде. Да вот я вам сейчас покажу, как дело происходило. Вот этот башмак будет моим батюшкой... нет, левый башмак будет моим батюшкой. Не так, не так! Левый башмак будет моей матушкой. Нет, так ничего не выходит. Нет, конечно, так, конечно, так — у него хуже подметка. Этот башмак, что с дыркой, будет моей матушкой, а этот — моим батюшкой. Забодай тебя, так, так. Теперь, сударь, эта палка будет моей сестрою. Видите — она бела, как лилия, и тонка, как жердочка. Эта шапка будет Нен, наша работница. Я буду собакой. Нет, собака будет сама собой, а я буду собакой. Вот как собака будет я, а я сам собой. Так, так. Вот я подхожу в батюшке: «Батюшка, благословите!» Видите, башмак от слез не может слова вымолвить. Вот я целую батюшку. Отлично. Он плачет навзрыд. Теперь я подхожу к матушке. О, если бы башмак заговорил, как полоумная женщина! Отлично... Я целую ее вот так... Совсем как изо рта у матушки пахнет... Теперь подхожу к сестре. Заметьте, как она всхлипывает. А этот пес — хоть бы слезинку выронил, хоть бы словечко вымолвил! А я всю пыль слезами прибил.

Покинуть Джулию — нарушить клятву,
И Сильвию любить — нарушить клятву,
И другу изменить — нарушить клятву.
Та сила, что принудила к обетам,
Теперь велит их трижды преступить.
Любовь — источник клятв и нарушений.
На грех меня, любовь, ты соблазнила —
Так научи, как оправдать себя.
Сначала я боготворил звезду —
Теперь же блеску солнца поклоняюсь.
Умно обет нарушить неразумный,
И недостаток лишь ума удержит,
Чтоб худшее на лучшее сменить.
Язык-невежа! Худшим то назвать,
Господство чье так часто признавал ты,
Чему ты сотни раз от сердца клялся!
Любви не в силах бросить — и бросаю,
Там не люблю, где должен бы любить.
Теряю Джулию и Валентина, —
Их сохранив, теряю я себя.
А потеряв их, я найду замену:
Ему — себя и Сильвию — за Джулию.
Себе дороже я, чем всякий друг, —
Любовь всегда себя всех больше любит.
Пред Сильвией же (небеса — свидетель!)
Мне Джулия — чернее эфиопки.
Забуду я, что Джулия жива,
Но буду помнить, что любовь скончалась,
И Валентина за врага сочту я,
Надеясь друга в Сильвии найти.
Я не могу быть верен сам себе,
Не изменив при этом Валентину.
Задумал он по лестнице взобраться
Сегодня ночью к Сильвии в окошко
И мне, сопернику, свой план доверил.
Сейчас пойду и доложу отцу
Ее о замышляемом побеге.
Он в ярости изгонит Валентина —
За Турио свою он прочит дочь;
Без Валентина же я очень быстро
Все планы Турио-глупца расстрою.
Любовь, придай мне крылья к исполненью:
Ведь твоему я следую веленью!

Не в женском только. Этим я избегну
Распутных посягательств от прохожих.
Лючетта, милая, достань мне платье,
Какое носят скромные пажи.

Светлейший герцог, я открыть хочу вам
То, что по дружбе должен бы скрывать.
Но только вспомню милости я ваши,
Оказанное мне не по заслугам, —
Как долг приказывает рассказать вам
То, что другим не выдал ни за что бы.
Так знайте, герцог, друг мой Валентин
Сегодня ночью вашу дочь похитит.
Он сам меня в те планы посвятил.
Вы, знаю я, решили выдать дочь
За Турио, хоть ей он ненавистен;
И, если так похитят вдруг ее,
Для ваших лет то было бы ударом,
И я из чувства долга предпочту
Помехой сделаться для планов друга,
Чем, скрывши их, вам на главу обрушить
Ряд горестей нежданных, что могли бы
Свести вас преждевременно в могилу.

Но как мне плащ удобнее надеть?
Позволь мне твой примерить... —
Письмо какое-то? Что это? «К Сильвии»!
А вот и лестница, что мне нужна!
Возьму я смелость и письмо открою.
«Мечты мои близ Сильвии роятся,
Куда, рабынь, их сам я посылаю.
Как рад бы был хозяин ваш умчаться
К тому ж, где вы, бесчувственные, раю!
Гонцы покоятся на груди белой,
И в этом вашему царю досада.
Корю судьбу в награде неумелой:
Мне не дана рабынь моих отрада,
И слуги достигают тех вершин,
Куда попасть хотел бы господин».
А здесь что?
«Сегодня в ночь избавлю от кручин».
А вот и лестница для плана выполненья!
Как Фаэтон, Меропа сын, ты вздумал
Сам управлять небесной колесницей
И мир по глупости обречь пожару?
Звезд захотел, поскольку видишь свет их?
Прочь, выскочка, зазнавшийся слуга!
На ровней расточай свои улыбки
И помни: милости моей обязан
За то, что я тебя отсюда только вышлю.
Сильней за это благодарен будь,
Чем за мое к тебе благоволенье.
Но если в герцогстве моем пробудешь
Ты больше времени, чем это нужно
Для быстрого отъезда от двора, —
Клянусь, что гнев мой превзойдет тогда
И к дочери пристрастье, и к тебе!
Ступай! Излишни будут оправданья;
Коль жизнью дорожишь, ступай скорее.

Вот я — дурак дураком, а смотрите — все-таки смекнул, что хозяин мой вроде как мошенник, а это выходит одно на одно, как если бы он был мошенник. Ни одна живая душа не знает, что я влюблен. А я вот влюблен. Но из меня и цугом лошадей не вытянуть, в кого я влюблен. Положим, она женщина. Но кто эта женщина, я самому себе не сознаюсь. А она — девушка-молочница, но она не девушка, потому что у нее были уже крестины, и она девушка, потому что служит у хозяев в девушках и получает жалованье. У нее достоинств больше, чем у дрессированной собаки, — это уж немало для простой христианки. (Вытаскивает бумагу.) Вот перечень ее добродетелей. «Imprimis, она умеет носить и возить». Каково! Не хуже, чем лошадь. Да нет, ведь лошадь еще возить может, а носить — нет. Значит, она лучше какой-нибудь клячи. «Item — она умеет доить». Признайте, это немалое достоинство для девушки, особенно если у нее чистые руки.

Клянусь монахом из ватаги Робин Гуда,
Годится этот малый в атаманы.

Он фальшивит, папаша.

Желание исполню. Вот приказ мой:
Идти сейчас же вам домой и спать.
Коварный, хитрый, лживый человек!
Ты думаешь, я так глупа, безмозгла,
Что льстивой речью соблазнюсь того,
Кто столько раз все клятвы нарушал?
Вернись, загладь проступок свой перед любимой,
А у меня — клянусь царицей ночи —
И в мыслях нет внимать твоим обетам.
Мне так презренны лживые исканья,
Что я себя готова упрекать,
Зачем с тобой в беседе трачу время.

Уверен будь — тогда и я мертва:
Моя любовь лежит в его могиле.

Когда слуга человека обращается с ним как собака, это, видите ли, не легко перенести. Я взял его еще щенком, я спас его от смерти, когда его хотели утопить после того, кате этому подверглись трое или четверо слепых его братцев или сестриц. Я выдрессировал его так, что всякий, кто ни взглянет, скажет: «Вот так бы я хотел выдрессировать свою собаку». Меня послали преподнести его в виде подарка госпоже Сильвии от имени моего хозяина. И не поспел я войти в столовую, как он подошел к ее тарелке и стащил каплунью ногу. О, плохо дело, когда пес не умеет себя вести в обществе. По-моему, как говорится, уж если ты хочешь быть настоящим псом, так будь псом по всем статьям. Если бы я не оказался умнее его и не принял бы его вины на себя, то наверняка, думаю, быть бы ему повешенным. Умереть мне на месте, я уверен, что не сносить бы ему головы! Судите сами. Случилось ему тут как-то в компании с тремя-четырьмя благовоспитанными псами забраться к герцогу под стол. И что бы вы думали? Не провел он там, прости Господи, столько времени, сколько надо, чтобы помочиться, как навонял на всю комнату. «Выгоните собаку!» — кричат одни. «Откуда эта псина?» — кричат другие «Отстегайте ее!» — кричат третьи. «Убрать ее ко всем чертям!» — говорит герцог. Я уже по запаху слышу, что это мой Креб сделал, и обращаюсь к парню, который должен был собак стегать. «Приятель, — говорю, — вы собираетесь отстегать пса?» — «Да, — говорит, — собираюсь». — «Напрасно, — говорю, — ведь это... того... я сделал».
Он шума не поднял, а выстегал меня вон из комнаты. Какой бы хозяин сделал это для своего слуги? Да, право слово, я в колодках сидел из-за колбасы, которую он стащил, а то не избежать бы ему казни. Я у позорного столба стоял из-за гусей, которых он задавил, а то не сносить бы ему головы! — Ты, небось, и не помнишь об этом. Да, не могу забыть я, какую шутку ты сыграл, когда я стал прощаться с госпожой Сильвией! Ведь говорил я тебе: «Смотри на меня: что буду делать я, то и ты делай». Так где же ты видывал, чтобы я подымал ногу и орошал юбку благородной дамы? Где ты видел, чтобы я проделывал такие штуки?

Теперь не так уж хороша, как прежде;
Когда любимою себя считала,
Тогда почти как вы была прекрасна.
Теперь же зеркало забросила она,
И маску от загара уж не носит,
От ветра розы на щеках увяли,
И загрубело нежное лицо;
Она теперь смугла, почти как я.

Она признательна тебе, мой мальчик. —
О, бедная, покинутая дама!
Сама я чуть не плачу от рассказа.
Вот кошелек, возьми его себе
За то, что любишь бедную синьору.
Прощай!