Генрих IV. Часть вторая

Внимайте все. Кто зажимает уши,
Когда гремит Молвы громовый голос?
Я к западу понурому с востока
На ветре мчусь, как на коне почтовом,
И разглашаю обо всех деяньях,
Готовых совершиться на земле.
На языках моих трепещет ложь:
Ее кричу на всех людских наречьях,
Слух наполняя вздорными вестями.
Про мир толкую, а меж тем вражда
С улыбкой кроткой втайне мир терзает.
И кто, как не Молва, кто, как не я,
Велит собрать войска для обороны,
Когда утроба времени чревата
Иной бедой, а не войной свирепой,
Как думается вам? Молва — труба;
В нее дудят догадки, подозренья
И зависть; так легко в нее трубить,
Что даже страшный многоглавый зверь —
Изменчивая, бурная толпа —
На ней играет. Но зачем я стану
Здесь разбирать по косточкам себя?
Я мчусь пред королем, победу славя,
Что на кровавом поле шрусберийском
Он одержал над Хотспером младым,
Огонь восстанья дерзкого залив
Повстанцев кровью. Почему, однако,
Я вздумала сказать вам сразу правду?
Должна я раструбить, что Гарри Монмут
Пал от меча прославленного Перси
И что сраженный Дугласом король
Склонился гордой головой пред смертью.
Я разгласила это по селеньям
От царственного поля Шрусбери
До ветхих стен, источенных червями,
Где Хотспера отец Нортемберленд
Лежит в притворной хвори. Мчатся к замку
Усталые гонцы и все приносят
Лишь вести, что слыхали от меня, —
Из лживых уст Молвы рассказ отрадный,
Что много хуже правды беспощадной.

Эй! Кто ворота стережет? Где граф?

Как графу доложить о вас?

Скажи:
Лорд Бардольф ожидает здесь его.

Их милость прогуляться в сад пошли.
Благоволите постучать в ворота,
И граф ответит лично вам.

Вот он.

Что скажете, лорд Бардольф? Каждый миг
Кровавые событья порождает.
Година смут! Раздор, как борзый конь,
Раскормленный, порвал узду и бурно
Несется вскачь, все на пути круша.

Граф благородный, я из Шрусбери
Известья верные привез.

 Дай бог
Вестей хороших!

 Лучших не бывает.
Король едва ли не смертельно ранен;
Убит на месте вашим храбрым сыном
Принц Гарри; оба Блента сражены
Рукою Дугласа, принц юный Джон
Бежал со Стаффордом и Уэстморлендом;
А боров Гарри Монмута — сэр Джон —
Взят лордом Перси в плен. Такой победой,
Такой борьбой, деяньями такими
Еще не украшались времена
С дней Цезаря.

 Откуда эти вести?
Вы были в Шрусбери? На поле битвы?

Я говорил с приехавшим оттуда
Почтенным, родовитым дворянином.
Ручался он за правду слов своих.

А вот и Треверс, мой слуга; во вторник
За новостями я его отправил.

Милорд, я обогнал его в дороге,
И знает он не более того,
Что от меня ему пришлось услышать.

Ну, Треверс, чем порадуешь ты нас?

Милорд, меня с пути вернул назад
С хорошей вестью сэр Джон Эмфревиль.
Он обскакал меня, затем что конь
Под ним резвее был. Но вот я вижу:
Другой несется всадник вслед за ним
Во весь опор, измученный; коня
Остановил, чтоб дать ему вздохнуть
И у меня узнать дорогу в Честер.
Спросил я о вестях из Шрусбери.
Ответил он, что сломлено восстанье
И шпора Перси юного остыла.
Тут, опустив поводья и нагнувшись,
До половины шпоры он вонзил
В дрожащие бока несчастной твари
И вскачь ее пустил, не дожидаясь
Моих расспросов, словно пожирая
Пространство.

Что такое? Повтори!
Сказал он, что остыла шпора Перси?
Он из Горячей Шпоры стал Холодной?
Восстанье сломлено?

  Милорд, поверьте:
Когда ваш сын не одержал победы,
Готов отдать я все свои владенья
За шелковый шнурок, — клянусь в том честью;
И не о чем тут больше толковать.

Но почему тот встречный дворянин
О пораженье сообщил?

Но кто он?
То, верно, был какой-то проходимец,
Что на коне ворованном скакал;
Сказал он наобум. Вот новый вестник.

Его лицо, как лист заглавный книги,
Трагическую повесть предвещает;
Так берег выглядит, когда оставил
На нем следы набег мятежных волн.
Скажи мне, Мортон, ты из Шрусбери?

Из Шрусбери бежал я, славный лорд,
Где маску грозную надела смерть,
Чтоб наших устрашить.

  А что же сын мой?
И брат? Ты весь дрожишь, и бледность щек
Скорее, чем язык, про все расскажет.
Такой же вестник, слабый, павший духом,
Смертельно бледный, сломленный печалью,
Во тьме ночной отдернул полог ложа
Царя Приама, чтоб ему поведать,
Что в пламени пол-Трои; но Приам
Огонь увидел прежде слов гонца.
Так я — смерть Перси раньше, чем ты молвил.
Ты скажешь: «Сын ваш то свершил и это,
Так бился брат ваш, так достойный Дуглас»,
Хвалами жадный слух мой оглушая;
Потом, чтоб оглушить меня совсем,
Прервешь единым вздохом похвалы,
Сказав: «Ваш брат, и сын, и все убиты».

Нет, Дуглас жив, и жив наш брат покамест,
Но, что до сына вашего...

Он мертв!
Ты видишь, как догадлива тревога.
Кто услыхать боится весть дурную,
Чутьем в глазах другого прочитает,
Что совершилось то, чего страшился.
Все ж, Мортон, говори; скажи, что граф твой
Предчувствием обманут, — и желанной
Ошибке я порадуюсь и щедро
Тебя за ту обиду награжу.

Вы слишком высоки, чтоб вам перечить:
Ваш страх не без причин, вы не ошиблись.

И все ж не говори, что Перси мертв.
В твоих глазах признание читаю.
Ты головой качаешь, словно правду
Сказать грешно иль страшно. Коль убит он,
Скажи; не оскорбит меня язык,
Который сообщит про смерть его.
Грех оболгать умершего; не грех
Сказать, что нет в живых того, кто умер.
Однако приносить дурные вести —
Неблагодарный долг, и речь гонца
Как погребальный колокол звучит,
Нам возвещающий кончину друга.

Не верится, милорд, что сын ваш мертв.

Мне горько, что я должен убедить
Вас в том, чего бы не хотелось видеть.
Но видел сам я: Хотспер, весь в крови,
Усталый, тяжело дыша, с трудом
Удары принца Гарри отражал,
Чей натиск яростный его повергнул,
Досель никем не сломленного, наземь,
Откуда не поднялся он живым.
Скажу я кратко: смерть того, чей дух
Последних трусов зажигал отвагой,
Едва о ней распространилась весть,
Пыл отняла у самых закаленных;
Его огонь в сталь наших превращал;
Когда ж его померкло пламя, все
В свинец тупой, тяжелый обратились.
И как тяжеловесные предметы,
Когда их бросят, с быстротой летят,
Так наше войско с тяжким горем в сердце
Такую легкость в страхе обрело,
Что с поля ринулось, ища спасенья,
Быстрей летящих к цели стрел. Тогда
Был слишком рано в плен захвачен Вустер,
А разъяренный, кровожадный Дуглас,
Чей грозный меч три раза убивал
Подобье короля, утратил храбрость
И, к беглецам примкнув, их стыд украсил.
Во время бегства, оступившись в страхе,
Он взят был в плен. Король в конечном счете
Победу одержал и против вас
Направил спешно войско с принцем Джоном
И Уэстморлендом. Вот и все известья.

Довольно будет времени для скорби.
Лекарством служит яд. Будь я здоров,
От этой вести я бы захворал;
Больного же, она меня целит.
И как бедняга, сломленный горячкой,
Чьи ноги подгибаются, как прутья,
Под ношей жизни, вдруг в бреду, как пламя,
Из рук сиделки рвется, — так и я,
От мук ослабнув, в муках нахожу
Тройную силу! Прочь, костыль презренный!
Чешуйчатой перчаткою стальной
Одену руку! Прочь, колпак больного, —
Защита слабая для головы,
Которая теперь мишенью служит
Остервенелым от победы принцам!
Железом увенчайте мне чело,
И пусть нагрянет самый грозный час,
Какой обрушат время и вражда
На разъяренного Нортемберленда!
Пускай целуют землю небеса!
Пускай рука природы даст простор
Морским волнам! Порядок пусть погибнет!
И пусть не будет больше мир ареной
Для медленно взрастающей вражды.
Но пусть дух Каина в сердца вселится:
Тогда все ринутся в кровавый бой,
Придет конец трагедии ужасной
И похоронит сумрак мертвецов.

Вам вредно горячиться так, милорд.

Не порывайте, граф, с благоразумьем.

Жизнь ваших всех приверженцев зависит
От вашего здоровья: предаваясь
Безумной скорби, сгубите себя.
Милорд, вы, прежде чем сказать: «К оружью!» —
Все взвесили превратности войны
И все случайности. Вы допускали,
Что сына мог сразить удар смертельный;
Вы знали, что шагает он над бездной
И что легко ему сорваться вниз;
Известно было вам, что тело сына
Доступно ранам, что отважный дух
Помчит его в кипенье битвы, — все же
Сказали вы: «Ступай!» — и не смогли
Поколебать все эти опасенья
Решенье твердое. Так что ж случилось?
Иль принесло восстанье что-нибудь,
Чего бы не могли предвидеть вы?

Мы все, страдающие с вами знали,
Что в бурные пускаемся моря,
Где шансов больше в десять раз, что мы
Погибнем все, — и все же мы решились,
Желанных ради благ пренебрегая
Опасностью, грозившей нам. Мы смяты,
Но вновь дерзнем, рискнув добром и жизнью.

Да, самая пора! Мой славный лорд,
Я слышал (достоверен этот слух),
Что уж собрал архиепископ Йоркский
Прекрасно снаряженные войска.
И этот пастырь узами двойными
Теперь связал приверженцев своих.
Вел за собой ваш сын тела — лишь тени,
Подобия людей, — затем что слово
«Восстанье» разделило дух и тело;
Они дрались насильно, против воли,
Как пьет больной микстуру, и казалось,
На нашей стороне лишь их мечи;
Но, что до их ума и сердца, слово
«Восстанье» их совсем заледенило,
Как рыбу в озере мороз. Теперь же
Архиепископ освятил мятеж:
Святым и праведным его считают,
И увлекает он и дух и тело.
Он кровью Ричарда кропит повстанцев,
Соскобленною с помфретских камней;
Придал он распре вид небесной кары;
Твердит, что ходит по земле кровавой,
Стенающей под гнетом Болингброка, —
И стар и млад идут за ним толпой.

Я знал об этом, но, сказать по правде,
Из памяти все вытеснило горе.
Пойдемте и обсудим сообща
Пути отмщенья, средства обороны.
Пошлем гонцов, — друзья прийти должны.
Как мало их и как они нужны!

Теперь вам ясны наши цель и средства,
И вас прошу я высказать, друзья,
Открыто взгляд свой: ждать ли нам успеха?
Сначала вы, лорд-маршал: ваше мненье?

Я для восстанья нахожу причины.
Но мне хотелось бы узнать, как можем
Еще себя усилить мы, чтоб смело,
Уверенно сражение принять
С могучими войсками короля.

Сейчас по спискам числится у нас
Лишь тысяч двадцать пять солдат отборных,
Но сверх того значительной подмоги
Мы ждем от славного Нортемберленда,
Чей дух огнем отмщения горит.

Итак, теперь вопрос лишь в том, лорд Хестингс,
Возможно ль нам с наличным нашим войском
Идти в сраженье без Нортемберленда.

Нет, только с ним.

 Вот в этом все и дело.
Раз без него мы чересчур слабы,
Не должно нам далеко заходить,
Пока не явится он на подмогу.
Не следует в таком кровавом деле
Догадок, вероятий допускать,
Расчетов на неверную поддержку.

Милорд, вы глубоко правы; лишь это
Сгубило Хотспера под Шрусбери.

Вот именно; питался он мечтами,
Как воздух, обещания глотал
И тешился расчетами на войско,
Которое на деле оказалось
Ничтожнее малейшей из надежд.
Так, обольщен, подобно сумасброду,
Воображеньем буйным, войско на смерть
Повел он и, зажмурясь, прыгнул в бездну.

Но никогда, поверьте, не вредило
Надеяться на помощь, строить планы...

В такой войне, как наша, это вредно.
Когда уж все готово и в ходу,
Опасно жить надеждой. Так весною,
Когда на почки смотрим мы, надежда,
Что принесут они, созрев, плоды,
Нисколько не верней, чем опасенье,
Что их убьет мороз. Задумав строить,
Исследовать сперва мы станем почву,
Потом начертим план; когда ж готов
Рисунок дома, — вычислить должны,
Во сколько обойдется нам постройка.
Но коль превысит смета наши средства,
Что сделаем? Начертим план жилища
Размеров меньших иль затею бросим.
Тем более в таком великом деле,
Когда хотим разрушить государство
И возвести другое, мы должны
Исследовать и почву и чертеж,
Избрать фундамент прочный, расспросить
Строителей — знать средства наши, можно ль
Врага нам перевесить, а не то
Сильны мы будем только на бумаге,
Владея именами, не людьми;
И мы подобны будем человеку.
Который план строения начертит,
Но, увидав, что не хватает средств,
Оставит недостроенное зданье —
Нагой скелет — на произвол дождей
И на расправу яростной зиме.

Допустим, что блестящие надежды
Обманут нас и не пришлют нам в помощь
Ни одного солдата, — все ж у нас
Достаточно, я полагаю, войск,
Чтоб силою померяться с монархом.

Как? Двадцать пять лишь тысяч у него?

Да, против нас не больше, даже меньше.
Ведь на три части должен был войска
Он разделить ввиду времен тревожных:
Одна пойдет с французами сражаться,
Другая — на Глендаура; нам грозит
Лишь третья. Он ослаблен разделеньем,
И пустотой его казна бренчит.

Бояться нечего, что соберет он
Свои раздробленные силы вместе,
Чтоб двинуться на нас.

  Но он тем самым,
Оставив без прикрытия свой тыл.
Позволил бы французам и уэльцам
Ему вцепиться в пятки. Быть не может!

Кто поведет на нас его полки?

Принц Джон Ланкастерский и Уэстморленд,
А на уэльцев — сам он и принц Гарри.
Но я не знаю, кто возглавит силы,
Что на французов двинутся.

 Приступим!
Должны мы огласить восстанья цель.
Пресытился народ любовью жадной,
И от избранника его тошнит.
Всегда непрочно, ненадежно зданье,
Основанное на любви толпы.
О чернь пустоголовая! Как шумно
Ты ввысь бросала имя Болингброка,
Когда он не был чем, чего так страстно
Ты для него желала! А теперь,
Когда наряжен он тебе по вкусу,
Ты так объелась королем, обжора,
Что хочешь изрыгнуть его. Не так ли
Ты Ричарда, презренная собака,
Извергла из утробы ненасытной?
Теперь изблеванное ищешь с воем,
Чтобы пожрать. Кому же нынче верить?
Те, что при жизни Ричарда желали
Ему кончины, в гроб его влюбились.
Ты, что бросала грязь ему в лицо,
Когда по гордым улицам столицы
Он шел, вздыхая, вслед за Болингброком
Героем дня, — теперь кричишь: «Земля,
Верни его, а Генриха возьми!»
О дух людской! Что будет иль что было —
Желанно всем, а что теперь — не мило.

Так для похода нам войска стянуть?

Властитель-время нас торопит: в путь!

Вот как, сэр Джон! Буяните вы здесь?
К лицу ли это вам при вашем сане,
В такое время? Вам давно пора
Быть на дороге в Йорк. — Эй ты, голубчик,
Оставь его! Зачем на нем повис?

Король прибудет скоро с принцем Гарри.
Письмо, милорд, вам скажет остальное.

Я слышал новости получше этих.
Где ночевал сегодня государь?

Сегодня в Безингстоке.

С ним все войска идут?

Нет, пехотинцев тысячу пятьсот
И всадников пятьсот король послал
В подмогу молодому принцу Джону
Против епископа с Нортемберлендом.

Я не замедлю письма вам вручить.
Идем со мной, добрейший мистер Гауэр.

Эта Долль Тершит, вероятно, нечто вроде проезжей дороги.

Прошу вас, милая жена и дочь,
Идти путем суровым не мешайте,
Не досаждайте мне убитым видом, —
И без того тревожны времена,

Я замолкаю; поступай как знаешь,
И пусть тобою управляет разум.

Увы, супруга, честь моя в залоге,
И лишь отъезд мой выкупит ее.

О, ради бога, на войну, отец,
Не уезжайте. Вспомните, ведь вы
И поважнее не сдержали слова,
Когда ваш сын, когда мой милый Гарри
На север взоры устремлял в надежде
Увидеть вас, — но ждал напрасно он!
Что удержало дома вас тогда?
В тот день погибла честь его и ваша.
Пусть небо вашей чести блеск вернет!
Его же честь сияла, словно солнце
На небе голубом. Ее блистанье
Всех рыцарей английских побуждало
На подвиги. Был зеркалом наш Гарри,
В которое смотрелась молодежь.
Одни безногие не подражали
Его походке; торопливость речи,
Его врожденный недостаток, стала
Для храбрецов манерой говорить, —
И тот, кто внятно говорил и плавно,
Достоинство менял на недостаток,
Чтоб стать, как он; все в нем — походка, речь,
Привычки боевые, развлеченья,
Причуды — было зеркалом, скрижалью,
Достойным подражанья образцом.
И он — о дивный муж, средь смертных чудо! —
Покинут вами был в тяжелый миг
(Единственный, остался он один!)
На растерзанье злому богу брани
И принужден сражаться был на поле,
Где имя лишь ему защитой было, —
И в том повинны вы! О, никогда
Не оскорбляйте памяти его,
Обет, повстанцам данный, исполняя!
Пускай они идут своим путем.
Архиепископ с маршалом сильны.
Когда б имел мой драгоценный Гарри
Хоть половину войска их, — теперь
Я слушала б рассказ о смерти принца,
Обвив руками Хотспера.

Зачем
Вы дух во мне смутили, дочь моя,
Напомнив вновь о промахе минувшем?
Нет, я пойду опасности навстречу,
Иль на меня она сама нагрянет
В нежданный час.

В Шотландию беги
И выжидай, пока народ и лорды
На деле не докажут мощь свою.

Коль им сломить удастся короля,
Примкните к ним, чтоб укрепить их силы
Стальной подпорой. А сперва, молю вас,
Их предоставьте собственной судьбе.
Ведь так вы поступили с вашим сыном —
И стала я вдовой. Но, сколько б я
Ни прожила еще, не хватит слез,
Чтоб орошать цветок воспоминаний
И до небес его взрастить в честь Перси.

Идем, идем со мной. Моя душа
Морским волнам подобна в час прилива,
Когда замрут они, границ достигнув.
К архиепископу примкнул бы я,
Но тысяча причин тому помехой.
Я изберу Шотландию; там буду,
Пока не призовет успех оттуда.

«Когда Артур взошел на трон...»

«Он славный был король».

Вот шутка, нечего сказать! Одры,
Татарские некормленные клячи,
Что в день и тридцать миль не пробегут,
Дерзают с каннибалами равняться.
С троянцами и с Цезарем? Ну, нет!
Пусть будут прокляты, и царь их Цербер,
И пусть громами грянет небосвод!
Нашли из-за чего сцепляться!
Пусть люди дохнут, как собаки! Пусть
Короны, как булавки, отдают!
Иль нет Ирины здесь?
Ешь и толстей, моя Калиполида.
Эй, хересу подать!
Se fortuna mi tormenta,
Lo sperare mi contenta.
Что залпы нам? Пускай сам черт палит!
Эй, хересу мне! — Ну, ложись, милашка.
Что? До резни дошло? Прольется кровь!

Прими в объятья, смерть, век жалкий сократи мне!
Пусть жуткие, зияющие раны
Трех призовут сестер! Ты, Атропос, ко мне!

В Уэстминстере король, родитель ваш.
До двадцати измученных гонцов
Примчались с севера; а по дороге
Я обогнал десяток капитанов:
Без шапок, все в поту, они стучатся
В трактиры и питейные дома
И всюду ищут, где сэр Джон Фальстаф.

Мне стыдно, Пойнс, что я теряю даром
Здесь время драгоценное, когда
Гроза восстанья собралась над нами.
Как тучи, что приносит южный ветер. —
И дождь вот-вот застигнет нас врасплох.
Мой плащ и шпагу. — Доброй ночи, Джек.

Вас требуют сейчас же ко двору;
Ждут у дверей с десяток капитанов.

Позвать мне графов Уорика и Серри.
Но, прежде чем прийти, пусть эти письма
Они прочтут и вникнут в них; спеши.

О, сколько подданных моих беднейших
Спокойно спят сейчас! — О сон, о милый сон!
Хранитель наш, чем я тебя вспугнул,
Что ты не хочешь мне смежить ресницы?

Зачем охотнее приходишь ты
На жесткую постель в лачуге дымной,
Где дремлешь под жужжанье мух ночных,
Чем в ароматные чертоги знатных,
На ложе пышное под балдахином,
Где сладостные звуки нежат слух?
Божок ленивый, ты приходишь к черни
На грязный одр, а с царственного ложа
Бежишь, как если б сторож колотушкой
Иль колокол набатный гнал тебя.
Зачем над бездной на вершине мачты
Глаза смыкаешь незаметно юнге,
Укачивая в колыбели моря,
Когда хватает ураган свирепый
За гребни разъяренные валы,
Чудовищные головы лохматит
И к облакам вздымает с диким ревом,
Который пробудил бы мертвеца?
Как можешь ты, пристрастный сон, баюкать
Промокшего до нитки юнгу в бурю,
А в тихий, безмятежный час ночной,
Когда к тебе располагает все,
Отказываешь королю в покое?
Счастливый, мирно спи, простолюдин!
Не знает сна лишь государь один.

Привет мой, государь, и с добрым утром.

Как? Разве утро, лорды?

Второй уж час пошел.

Тогда и вам скажу я: с добрым утром.
Прочли вы письма, что послал я вам?

Да, государь.

Тогда вы поняли, каким недугом
Поражено все тело государства;
Болезнь растет и угрожает сердцу.

Но это временное лишь растройство,
И можно возвратить стране здоровье
Советом благотворным и лекарством;
Остынет скоро лорд Нортемберленд.

О господи, когда б могли прочесть
Мы Книгу судеб, увидать, как время
В своем круговращенье сносит горы,
Как, твердостью наскучив, материк
В пучине растворится, иль увидеть,
Как пояс берегов широким станет
Для чресл Нептуновых; как все течет
И как судьба различные напитки
Вливает в чащу перемен! Ах, если б
Счастливый юноша увидеть мог
Всю жизнь свою — какие ждут его
Опасности, какие будут скорби, —
Закрыл бы книгу он и тут же умер.
Прошло лишь десять лет,
Как с Ричардом дружил Нортемберленд;
С ним пировал он, а спустя два года
Меж ними разгорелась уж война;
Лишь восемь лет назад был Перси мне
Всех ближе, обо мне радел как брат,
Любовь и жизнь к моим ногам слагая;
Пылая рвеньем, Ричарду в лицо
Он бросил вызов. Кто из вас, милорды,
При этом был?

  Не вы ль, кузен мой Невиль?
Когда сквозь слезы Ричард, подвергаясь
Злым оскорблениям Нортемберленда,
Слова пророческие произнес:
«Нортемберленд, ты лестница; по ней
Кузен мой Болингброк на трон восходит», —
Хоть, видит бог, об этом я не думал,
И, если бы не нужды государства.
Не сочетался б я вовек с величьем.
«Придет пора, — так Ричард продолжал, —
Придет пора, когда постыдный грех,
Созревший, как нарыв, прорвется бурно».
Так он предрек непрочность нашей дружбы
И все, что происходит в наши дни.

Есть в жизни всех людей порядок некий,
Что прошлых дней природу раскрывает.
Поняв его, предсказывать возможно
С известной точностью грядущий ход
Событий, что еще не родились,
Но в недрах настоящего таятся
Как семена, зародыши вещей.
Их высидит и вырастит их время.
И непреложность этого закона
Могла догадку Ричарду внушить,
Что, изменив ему, Нортемберленд
Не остановится, и злое семя
Цветок измены худшей породит.
А почвой для нее могли служить
Лишь вы один.

  Все это неизбежно?
Так мужественно встретим неизбежность.
Она теперь взывает громко к нам.
Слыхал я, тысяч пятьдесят собрали
Граф и епископ.

 Быть того не может.
Ведь все, чего страшимся мы, молва
Удваивает, словно эхо — голос.
Прошу, прилягте снова, государь.
Клянусь душою, сил, что вы послали,
Достаточно, чтоб усмирить восстанье.
Но, чтобы успокоить вас вполне,
Я сообщу вам верное известье:
Глендаур скончался. Эти две недели
Больны вы были, государь, и вредно
Вам бодрствовать в столь неурочный час.

Я вашему последую совету.
Скорей бы смуту одолеть, а там —
Направим путь, друзья, к святым местам.

А вот и добрейший сэр Джон! Вашу руку, вашу почтенную руку, сэр. Честное слово, у вас отличный вид, и вы молодо выглядите для своих лет. Добро пожаловать, добрейший сэр Джон!

Как этот лес зовется?

Голтрийский лес, коль вам угодно знать.

Здесь остановимся и разошлем
Разведчиков — узнать число врагов.

Они уже отправлены.

  Прекрасно.
Друзья мои, собратья по оружью,
Я должен вам сказать, что получил
Письмо недавно от Нортемберленда,
Холодное по тону и по смыслу:
Хотел бы, пишет, к нам примкнуть, но с войском,
Достойным имени его и сана.
Такого не собрав, он удалился
В Шотландию, чтоб дать созреть удаче.
В конце письма возносит он молитву,
Чтоб выдержало наше начинанье
Опасности и страшный бой с врагом.

Так рухнули надежды на него,
Разбившись в прах.

Ну что, какие вести?

Как раз мы столько и предполагали.
Так двинемся и в поле встретим их.

Кто этот рыцарь в боевых доспехах?

Я полагаю, это Уэстморленд.

Вам шлет привет, желает вам здоровья
Наш полководец герцог Джон Ланкастер.

Так с миром говорите, Уэстморленд:
Чем вызван ваш приход?

  Я речь свою
К вам обращаю, ваше преподобье.
Когда бы в образе своем восстанье
Явилось к нам — толпой презренной, гнусной
Мальчишек, попрошаек, оборванцев,
Под предводительством юнцов свирепых,
Под знаком ярости, — я говорю,
Когда б мятеж проклятый нам предстал
В своем природном, подлинном обличье, —
То вы, святой отец, и вы, милорды,
Своей прекрасной честью не прикрыли б
Уродливую наготу кровавой
И мерзкой смуты. Лорд архиепископ,
Вы, чей престол храним гражданским миром,
Чья борода в дни мира поседела,
Чью мудрость и ученость мир вскормил,
Чье облаченье белое — эмблема
И голубиной чистоты и мира, —
Зачем вы переводите себя
С благословенного наречья мира
На грубый, яростный язык войны,
В могилы превращая ваши книги,
Чернила — в кровь и перья ваши — в копья,
А вдохновенный голос ваш — в трубу,
Гремящую суровый клич войны?

Спросили вы: зачем я сделал так?
Вот краткий вам ответ; мы все больны;
Излишествами и развратной жизнью
Себя мы до горячки довели,
И нужно кровь пустить нам. Заразившись
Той хворью, Ричард, наш король, погиб.
Однако, благородный Уэстморленд,
Не а качестве врача сюда я прибыл
И не как враг спокойствия и мира
Вступил в ряды бойцов. Нет, лишь на время
Я принимаю грозный вид войны,
Чтоб воздержаньем души излечить,
Пресыщенные счастьем, от застоя
Очистить кровь, готовую свернуться.
Теперь я выскажусь яснее. Взвесил
Я справедливо, на одних весах,
Восстанья зло и зло, какое терпим, —
И перевесили страданья наши
Предполагаемый ущерб. Мы видим,
Куда течет поток времен, и нас
Событий бег из мирной сферы вырвал.
Мы перечень подробный всех обид.
Нам причиненных, в должный час предъявим.
Давно его представить мы хотели,
Но не добились доступа к монарху.
Когда желали перечислить мы
Свои обиды, нас не допускали
Те лица, что чинили нам обиды.
Опасности едва минувших дней,
Чей след еще не высохшею кровью
Начертан на земле родной, примеры,
Что каждый миг встречаем в наше время,
Принудили нас меч поднять — хоть это
И чуждо нам — не с тем, чтоб мир нарушить.
Иль ветвь его хотя б одну сломить,
Но чтобы мир нам подлинно упрочить
Не только на словах, но и на деле.

Когда король не принял ваших жалоб?
Чем оскорбил он вас? Какие пэры
Вас обижали по его приказу?
Что побудило ваше преподобье
Восстанья свиток дерзкий и кровавый
Скрепить своей божественной печатью
И освятить раздора ярый меч?

Хоть государство всем нам брат, — оно
Сейчас мне лютый враг из-за расправы,
Постигшей моего родного брата.

Во мстителе здесь нет нужды, поверьте;
А будь она, — вам не пристало мстить!

А почему бы не пристало нам?
Ведь в памяти у нас еще свежи
Удары дней былых, а в настоящем
Мы терпим гнет неправедной руки,
Что душит нашу честь!

 Добрейший лорд,
Постигнув роковую неизбежность
Событий наших дней, вы убедитесь,
Что ваш обидчик — время, не король.
Но все ж мне кажется, что лично вам
Ни наше время, ни король не дали
Ни на волос для жалоб оснований.
Иль вам не возвратили всех владений,
Которые имел родитель ваш,
Достойный, благородный герцог Норфолк?

Да разве мой отец права утратил
И должен был я снова в них вступить?
Король, его любивший, должен был
Лишь силой обстоятельств, против воли
Его изгнать. В тот миг, когда отец
И Болингброк, привстав на стременах.
Коней ретивых шпорой горяча,
С копьем наперевес, спустив забрала,
Сверкали взорами сквозь сталь решетки
И подала труба сигнал к сраженью, —
Тогда, тогда что удержать могло бы
Отца от смертоносного удара?
Но бросил жезл свой государь, не зная,
Что жизнь его на том жезле висела, —
В тот миг он бросил жизнь свою и жизни
Всех тех, кто от меча иль по доносам
В правленье Болингброка принял смерть.

Пустое говорите вы, лорд Маубрей!
В те времена граф Херифорд считался
Одним из самых доблестных бойцов.
Как знать, кому бы счастье улыбнулось?
Но если бы отец ваш победил,
Из Ковентри не вынес бы он славы,
Затем что вся страна единодушно
Его хулила, а молитвы всех
За графа Херифорда возносились,
Которого боготворил народ
И чествовал превыше короля.
Однако отклонился я от цели.
Сюда я послан царственным вождем
Узнать, чем недовольны вы, а также
Сказать, что вас он выслушать согласен,
И, коль законны требованья ваши.
Готов он их исполнить, устранив
Все то, что возбудило в вас вражду.

Он вынужден вступить и переговоры;
И движет им расчет, а не любовь.

В вас говорит, лорд Маубрей, самомненье.
Не страх таится и предложенье нашем,
А милость. Вот пред вами наше войско:
Оно, готов поклясться я, надежно, —
И мысль о страхе допустить нельзя.
У нас в рядах имен блестящих больше,
И воины искусней в ратном деле,
Оружье лучше, выше цель, — должны
Мы и храбрее быть. Не говорите ж,
Что вынуждено предложенье наше.

Не допустил бы я переговоров.

Так, значит, стыдно вам своих поступков:
Не выдержит гнилье прикосновенья.

Уполномочен ли принц Джон вести
Переговоры от лица монарха.
Принять решенье и условья мира?

Со званьем полководца неразлучны
Все полномочья: празден ваш вопрос.

Тогда, милорд, возьмите этот свиток;
В нем перечень всех требований наших.
Пусть все условья по статьям исполнят,
Сторонники все наши — здесь и всюду —
Оправданы пусть будут по закону,
Пускай подпишет принц свое согласье
Желанья наши выполнить — и тотчас
Мы в берега покорности вернемся,
Рукою мира мощь свою сковав.

Ваш свиток принцу я вручу. Милорды,
Мы на глазах у наших войск сойдемся
И, если будет воля божья, миром
Закончим это дело, если ж нет,
Тогда пускай мечи на поле брани
Решат наш спор.

 Да будет так, милорд.

Мне говорит какой-то тайный голос,
Что прочным этот мир не может быть.

Не бойтесь. Если мир мы заключим
На основанье тех определенных,
Пространных требований, что мы ставим,
Мир будет каменной скалы прочней.

Да, но мы будем на таком счету,
Что всякий вздорный и ничтожный повод,
Нелепый, незначительный предлог
Напомнит государю о восстанье;
И, будь мы в верности своей готовы
Идти на жертву за него, нас будут
Провеивать таким суровым ветром,
Что легче станут зерна, чем мякина,
И в нас добра не отличат от зла.

Нет, нет, милорд. Заметьте, государь
Устал от вздорных и досадных распрей.
Он увидал, что, умертвив врага,
В наследниках двух новых наживаешь,
И потому захочет, без сомненья,
Он со своих табличек все стереть,
Наветчиков из памяти изгнав,
Чтоб не будили в нем воспоминаний
О прежних неудачах. Он ведь знает:
В стране не выполоть всех сорных трав,
Как подозрительность его хотела б;
Его друзья с врагами так сплелись,
Что, если вырвет с корнем он врага,
Тем самым нанесет ущерб и другу.
Страна подобна женщине сварливой,
Что до побоев мужа довела,
Когда же он занес над ней кулак,
Дитя протягивает, чтобы этим
Карающую руку удержать.

К тому ж король переломал все розги
О прежних оскорбителей своих;
Теперь недостает орудий казни,
И мощь его, как лев, когтей лишенный,
Грозить лишь может, не терзать.

  Вы правы,
И потому поверьте мне, лорд-маршал,
Что если мы поладим с ним, то мир,
Как сломанная кость, что вновь срослась,
Прочней лишь будет впредь.

Принц приближается. Угодно ль вам
С ним встретиться, милорды, меж войсками?

Идемте с богом, ваше преподобье.

Привет снесите принцу. Мы идем.

Добро пожаловать, кузен мой Маубрей. —
Приветствую вас, лорд архиепископ,
И вас, лорд Хестингс, как и всех других. —
Вам несравненно больше подобало б,
Милорд архиепископ, быть средь паствы,
Собравшейся на колокольный звон
И проповеди внемлющей смиренно,
Чем в этот грозный час в стальной броне
Воспламенять крамольников толпу
Под грохот барабанов, превращая
Слова в мечи, а жизнь благую в смерть.
Тот, кто владеет сердцем государя,
Созрев под солнцем милости его,
Коль обратит во зло его доверье, —
Ах, сколько бед он может натворить
Под сенью королевской! Так и вы,
Милорд архиепископ. Как глубоко
Вы вникли в слово божье! Это было
Известно всем. И были вы для нас
Господнего парламента оратор;
Для нас вы были голосом господним,
Глашатаем, посредником усердным
Меж благодатью, меж святыней горней
И грешной суетой. Кто б мог поверить,
Что вы свой сан во зло употребите,
Воспользуетесь благодатью неба,
Как пользуется низкий фаворит
В делах бесчестных именем монарха?
Под лживою личиной божьей воли
Вы наших подданных вооружили
На божьего наместника — монарха
И мир небесный и земной нарушив,
Собрали полчища.

  Добрейший принц,
Мы не пришли нарушить мир земной —
Но, как сказал я лорду Уэстморленду,
Година смуты нам велит, сплотившись,
Прибегнуть к столь чудовищному средству,
Чтоб оградить себя. Я предъявил
Вам перечень обид, нам причиненных,
С презреньем был отвергнут он двором,
И это породило гидру войн,
Чей грозный взор вы усыпить могли бы,
Законные исполнив наши просьбы.
Тогда покорность, сбросив гнет безумья,
К монаршим кротко склонится стопам.

А нет — мы до последней капли крови
Сражаться будем.

  Если ж мы падем,
Союзники подхватят наше знамя;
Тех перебьют — другие сменят их, —
И будет зло плодиться; станет распря
Переходить из рода в род, доколе
В стране рождаться будут поколенья.

Вы чересчур, лорд Хестингс, близоруки,
Чтоб в даль веков грядущих прозревать.

Угодно ль высказать вам, ваша светлость,
Как смотрите вы на условья их?

Я одобряю все, и принимаю,
И честью рода нашею клянусь,
Что ложно поняли монарха волю
И что иные из придворных наших
Употребили власть его во зло. —
Милорд, исправлено все будет скоро,
Клянусь душою. Если вы довольны,
Своих солдат по графствам распустите;
Поступим так же мы. И меж войсками
Мы выпьем вместе, дружески обнявшись,
Чтоб всякий подтвердил, придя домой,
Что восстановлены приязнь и мир.

Мне ваше слово, принц, порукой служит.

Даю охотно слово и сдержу,
Я за здоровье ваше пью сейчас.

Ступайте, возвестите мир войскам;
Пускай заплатят им и всех распустят;
Им это будет в радость. Поспешите.

Я пью за вас, достойный Уэстморленд.

А я, милорд, за вас. Когда б вы знали,
Каких трудов мне стоит этот мир,
Охотней пили б вы. Я полагаю,
В моей любви вы скоро убедитесь.

Не сомневаюсь в ней.

Душевно рад. —
Здоровье ваше пью, кузен лорд Маубрей.

Мне вовремя желаете здоровья:
Внезапно стало как-то худо мне.

Перед напастью люди веселы,
А тяжесть в сердце предвещает счастье.

Так будьте веселы; порыв печали
Внушает вам, чтоб радости вы ждали.

Поверьте, у меня легко на сердце.

Тем хуже, если правильна примета,

Объявлен мир. Вы слышите — ликуют?

Услышать бы победы ликованье!

С победою одной природы мир:
В нем обе стороны покорены,
Но без потерь.

Ступайте, Уэстморленд,
И наше войско также распустите.

Милорд, давайте мы солдатам нашим
Прикажем здесь пройти, чтоб увидать
Противников недавних.

 Пусть, лорд Хестингс,
Пред тем как разойтись, пройдут пред нами.

Надеюсь, ночь мы вместе проведем?

Что ж наша армия стоит недвижно?

Вы им стоять велели — не уйдут,
Пока от вас приказа не получат.

Они свой знают долг.

Милорд, рассеялось все наше войско:
Как распряженные быки — спешат
На юг, на север, запад и восток;
Как школьники, которых отпустили, —
Стремятся кто домой, кто на забавы.

Весть добрая; в награду за нее
Вас арестую, Хестингс, за измену, —
А также вас, епископ и лорд Маубрей.

Достойно ль, честно ли так поступать?

А заговор честней?

Где ж верность слову?

 Не давал я слова;
Лишь обещал я сделать улучшенья,
Каких вы требовали, и клянусь —
Я все исполню свято. Что до вас,
Изменники, готовьтесь встроить кару
За действия свои и за восстанье.
Мятеж был вздорен: глупо было рать
Вести на нас, безумно — распускать. —
Бить и барабан, преследовать ораву!
Не нам, а господу победы слава!
До плахи их сберечь; на ложе том
Измена дух испустит со стыдом.

Жар миновал. Погоню прекратить;
Трубить отбой велите, Уэстморленд.

Фальстаф, где были вы все это время?
Когда все кончено, вы появились.
Клянусь, проделки эти вас заставят
У виселицы проломить хребет.

Так ты зовешься Кольвиль?

  Да, милорд.

Ты, Кольвиль, всем известный бунтовщик.

Таков же я, как и мои вожди,
Приведшие меня; будь я начальник,
Дороже обошлась бы вам победа.

Прекращена погоня?

Бьют отступленье, кончилась расправа.

И Кольвиля и присных всех его
Отправить в Йорк и там казнить немедля.
Вам поручаю, Блент, его стеречь.

Мы ко двору отправимся, милорды.
Слыхал я; тяжко болен государь;
Весть о победе пусть опередит нас.

Кузен, ее снесите королю,
Чтобы его утешить и ободрить,
А мы за вами следом поспешим.

Милорд, позвольте мне направить путь
Чрез Глостершир, а возвратясь домой,
Меня не обойдите похвалой.

Прощайте, сэр. Мне сан велит о вас
Дать лучший отзыв, чем вы заслужили.

Коль даст господь со смутою покончить,
Что кровью обагряет наш порог.
Мы юношество наше поведем
На те поля, где нам пристало биться,
И обнажим лишь освященный меч,
Наш флот готов, и собраны войска;
Избрали мы наместников себе;
Благоприятно все желаньям нашим;
Лишь сил телесных нам недостает,
Да надо подождать, пока повстанцы
Не подпадут ярму законной власти.

Здоровье и победа, государь,
Придут к вам скоро.

  Сын мой Хемфри Глостер,
Где принц, твой старший брат?

  Мне говорили,
Отправился он в Виндзор на охоту.

А с кем?

Не знаю, добрый государь, —

Не с братом Кларенсом поехал он?

Нет, государь, брат Кларенс перед вами.

Чего желает государь отец мой?

Тебе добра, мой сын. Но почему
Не с братом ты? Тебя он очень любит,
А ты меж тем пренебрегаешь им.
Всем братьям он тебя предпочитает.
Ты должен дорожить его любовью;
И братьям много принесешь добра.
Когда меня не станет, — как посредник
Меж ними и величьем королевским.
Так не чуждайся брата, не теряй
Всех преимуществ милости монаршей,
Холодным равнодушьем к братней воле
В его груди не притупляй любви.
Он добр, когда внимательны к нему,
И слезы жалости легко роняет:
Как день, его рука щедра на благо.
Но в гневе он становится кремнем,
Суров и необуздан, как зима,
Порывист, словно ветер леденящий,
Что налетает на пороге дня.
С характером его считаться нужно;
За промахи почтительно кори,
И лишь тогда, когда в нем кровь играет;
Но если он угрюм, оставь его,
Пока, набушевавшись, не замрут
В нем страсти, как на берегу морском
Кит издыхает. Томас, помни это —
И станешь для друзей щитом, а братьев
Ты свяжешь, словно обруч золотой.
Чтоб не дал течь сосуд с их общей кровью,
Куда примешан будет неизбежно
Со временем наветов лютый яд.
Пусть выдержит сосуд — будь яд сильней,
Чем аконит, губительней, чем порох.

Внимателен и ласков буду с братом.

Так почему ж не в Виндзоре ты с ним?

Там нет его: он в Лондоне сегодня
Обедает.

 А с кем? Тебе известно?

Да, государь, с ним Пойнс и все любимцы.

На тучной почве сорняки обильны;
Он, юности моей прекрасный образ,
Опутан ими: потому я с грустью
В грядущее бросаю взгляд пред смертью.
Кровавыми слезами плачет сердце,
Лишь я представлю гнусную пору,
Гнилые времена, что к нам нагрянут,
Едва усну я с предками моими.
Когда разгул не будет знать узды,
Когда лишь гнев и пыл дружить с ним станут.
Когда войдет его распутство в силу, —
О, как помчится он на крыльях страсти
К опасностям и страшному паденью!

Вы судите о нем, король, превратно;
Товарищей своих он изучает.
Лишь как язык чужой: чтоб овладеть им,
Необходимо заучить порою
И самые нескромные слова.
В дальнейшем, как известно, с отвращеньем
Их избегают. Так и принц наш бросит
Со временем, как площадную брань,
Своих друзей; о них воспоминанье
Ему послужит образцом и меркой,
Чтобы судить верней о прочих людях;
Былое зло пойдет ему на пользу.

Нет, пчелы редко покидают падаль,
Где мед их сложен.

 Кто там? Уэстморленд?

Здоровья вам и много дней счастливых
Вдобавок к тем вестям, что я привез!
Принц Джон, ваш сын, целует руку вам;
Епископ, Маубрей, Хестингс и другие
Подверглись каре вашего закона,
Крамолы меч в ножны надежно вложен,
И всюду расцвела олива мира.
О том, как все произошло, прочтете
Подробно в донесенье, государь.

Ты птица вешняя, мой Уэстморленд,
Что на исходе зимних бурь вещает
Рожденье дня.

  А вот еще известья.

Храни вас небо от врагов, король!
Когда ж они восстанут, пусть падут,
Как те, о ком пришел я сообщить.
Узнайте: разгромил шериф Йоркширский
Объединенные войска шотландцев
И англичан, которых в бой вели
Нортемберленд могучий и лорд Бардольф.
О том, как битва шла, благоволите
В посланье этом, государь, прочесть.

Что ж худо мне от радостных вестей?
Иль не приходит никогда Фортуна
С руками, полными даров, и пишет
Каракулями дивные слова?
Она дает здоровье беднякам,
Лишая их еды, а богачей
Пирами дразнит, наградив болезнью:
От изобилья не дает вкусить.
Мне радоваться бы известьям добрым,
Но меркнет взор, и голова кружится...
О, подойдите! Мне нехорошо.

Крепитесь, государь!

Отец державный!

Глаза откройте, государь, очнитесь!

Не бойтесь, принцы: с государем часто
Случаются подобные припадки.
Все отойдите. Воздуху побольше!
Сейчас оправится король.

 Нет, нет:
Не выдержит он долго этих мук.
Заботы, напряженье сил духовных
Разрушили души его ограду.
И жизнь вот-вот сквозь бреши улетит.

Народные меня пугают толки
О порожденьях страшных, о младенцах,
Зачатых без отцов. Природы строй
Нарушен — словно год перескочил
Чрез месяцы, их спящими застав.

В реке прилив был трижды без отлива,
И — хроника живая — старики
Толкуют, что подобное явленье
Случилось перед тем, как Эдуард,
Наш предок, тяжко заболел и умер.

Потише, принцы; государь очнулся.

Боюсь, удар сведет его в могилу.

Прошу меня поднять и отнести
В другой покой, но только осторожней.

Любезные друзья, не надо шума,
Но пусть ласкает нежная рука
Чуть слышной музыкой мой дух усталый.

Позвать в покой соседний музыкантов.

Корону положите на подушку.

Глаза ввалились. Как он изменился!

Потише.

  Кто видал, где герцог Кларенс?

Я здесь, мой брат, и в горести большой.

Как? Дождь под кровом, а не на дворе?
Что с государем?

Из рук вон плохо.

Знает про победу?
Скорей ему скажите.

Ему при этой вести стало худо.

Когда от радости он занемог,
Бог даст, оправится и без лекарства.

Милорды, тише! — Принц, умерьте голос.
Родитель ваш как будто задремал.

В другую комнату уйдемте все.

Угодно ль, принц, нам с нами удалиться?

Нет, я останусь возле короля.

Зачем лежит корона на подушке,
Такая беспокойная подруга?
Тревоги блеск! Забота золотая!
Как часто двери сна ты держишь настежь
Бессонной ночью — и с тобой он спит!
Но не таким здоровым, сладким сном,
Как тот, кто в грубом колпаке ночном
Храпит себе до утра. О величье!
Чью голову сдавил венец, тому
Ты — как роскошный панцирь знойным днем,
Что, охраняя, жжет. Лежит пушинка
У врат его дыханья, но не дрогнет.
Когда б дышал он, стала б шевелиться
Пушинка легкая. Король! Отец мой!
Да, крепок этот сон; он разлучил
С короной много королей английских.
По праву ты получишь от меня
Дань горьких слез и тягостной печали:
Тебе, отец, ее заплатят щедро
Моя природа, нежность и любовь.
По праву получу я от тебя
Венец, как твой прямой наследник. Вот он!

Да сохранит его на мне господь!
Пускай все силы мира соберутся
В одной руке чудовищной — не вырвать
Ей у меня наследственного сана;
Оставлю сыну своему венец,
Как ты его оставил мне, отец.

Лорд Уорик! Глостер! Кларенс!

Вы звали, государь?

Вам лучше, государь? Что вам угодно?

Зачем меня покинули вы, лорды?

Здесь, государь, остался принц, мой брат.
Он собирался сторожить ваш сон.

Принц Генрих? Где он? На него взглянуть бы!
Его здесь нет.

Открыта дверь; ушел он.

 Чрез покой,
Где мы сидели, он не проходил.

Корона где? Кто взял ее с подушки?

Лежала здесь, когда мы уходили.

Принц взял ее. Позвать его скорей! —
Иль так не терпится ему, что принял
Мой сон за смерть?
Его пришлите, Уорик, побранив.

Где тот, кто ждать не стал, пока болезнь,
Союзница его, со мной покончит?

В соседней комнате нашел я принца.
Струились слезы по щекам прекрасным;
Так искренне он предавался горю,
Что, глядя на него, насилье злое,
Весь век свой упивавшееся кровью,
Омыло б нож слезами. К нам идет он.

Но почему он взял с собой корону?

А вот и он. — Ко мне приблизься, Гарри. —
Уйдите все, оставьте нас одних,

Не думал я ваш голос вновь услышать.

Желание — отец той мысли, Гарри:
Я слишком зажился, тебе я в тягость.
Ужель так жаждешь ты занять мой трон,
Что мой венец спешишь надеть до срока?
О юность глупая! К величью рвешься,
Не зная, что оно тебя раздавит!
Но потерпи: лишь чуть заметный ветер
Подъемлет облако моей державы,
Мой день померк: оно прольется скоро.
Похитив мой венец, который стал бы
И так твоим чрез несколько часов,
Ты пред моим концом скрепил печатью
Предположенья горшие мои.
Вся жизнь твоя доказывала ясно,
Что ты меня не любишь, и хотел ты.
Чтоб в смертный час я в этом убедился.
На сердце каменном своем в мечтах
Ты наточил уж тысячу кинжалов,
Чтоб полчаса моей похитить жизни.
Как! Полчаса не мог ты потерпеть?
Тогда ступай и вырой мне могилу.
Вели звонить в колокола, вещая
Не смерть мою — твое лишь воцаренье.
Те слезы, что на мой прольются гроб,
Елеем станут, чтоб тебя помазать.
Смешай меня скорее с бренным прахом;
Жизнь давшего тебе отдай червям.
Слуг прогони моих, нарушь указы,
Пришла пора глумиться над порядком.
На троне — Генрих Пятый! Встань, тщеславье!
Прочь, мудрые советники! Прочь, слава!
К английскому двору со всех сторон
Беспутные сбирайтесь обезьяны!
Соседи, извергайте прочь подонки!
Коль есть у вас бездельник, что бранится,
Пьет, кутит ночью, грабит, убивает,
Грехи отцов творит на новый лад,
Возрадуйтесь — он нам не будет в тягость:
Ведь Англия его тройною мерзость
Двойною позолотою покроет
И даст ему почет, и власть, и должность.
Намордник, сдерживающий распутство,
Сорвет король, и разъяренный пес
Всех, кто безвинен, ринется терзать.
О бедный край, больной от войн гражданских!
Я не сберег тебя от смут заботой, —
Что ж будет, коль заботой станет смута?
О, снова превратишься ты в пустыню,
Где будут волки лишь бродить, как встарь!

О государь, меня простите! Если б
Не слезы — влажная словам преграда, —
Прервал бы я урок благой, хоть горький.
Вам не сказать бы этих скорбных слов,
Мне ж — не внимать так долго... Вот венец ваш!
Да сохранит надолго вам его
Небесный венценосец! Если он
Дороже мне, чем ваша честь и слава,
Пусть навсегда останусь на коленях,
В смиренном положенье, что внушил
Мне дух, исполненный любви и долга.
Лишь знает бог, как больно сжалось сердце,
Когда, войдя, застал вас бездыханным.
Коль притворяюсь, пусть умру бесславно,
И мир, доверью чуждый, не увидит
Той перемены, что замыслил я.
Придя взглянуть на вас, я счел вас мертвым,
И, полумертвый сам от этой мысли,
С укором обратился я к короне.
Как если бы сознанье было в ней:
«Заботы, сопряженные с тобою,
Все соки вытянули из отца.
Хоть высшей пробы золото твое,
Но для меня нет худшею на свете;
Другое, низшей пробы драгоценней,
Затем что исцеляет от недугов,
Ты ж, хоть прекрасно, славно, погубило
Носившею тебя!» С таким укором
Надел корону я, отец державный,
Чтоб с нею, как с врагом, что предо мной
Родителя убил, вступить в борьбу,
Как долг велит наследнику престола.
Но если радостью она растлила
Мне кровь, вселила в душу мне гордыню
И если суетной, мятежной мыслью
Я ринулся с приветом ей навстречу,
Пусть бог навек лишит меня короны
И превратит в ничтожного вассала,
Что в страхе перед ней колени гнет!

О сын мой!
Господь внушил тебе корону взять,
Чтобы в отце твоем любовь усилить
Разумным оправданием твоим!
Поди сюда, сядь у моей кровати
И выслушай, как думается мне,
Последний мой совет. Известно богу,
Каким путем окольным и кривым
Корону добыл я; лишь мне известно,
С какой тревогой я носил ее.
К тебе она спокойней перейдет,
При лучших обстоятельствах, законней
Все, чем запятнан я в борьбе за власть,
Сойдет со мною в гроб. На мне корона
Казалась символом захватной власти;
В живых немало оставалось лиц,
Что помогли мне ею завладеть,
И это вечно порождало смуту,
Кровопролитья, раня мир непрочный.
Всем этим страхам я навстречу шел,
Своей рискуя жизнью, как ты видел.
В мое правление была страна
Ареной бурных драм. Но смерть моя
Изменит в корне все: что захватил я,
Теперь по праву перейдет к тебе —
Наследственный венец носить ты будешь.
Хоть будешь тверже ты стоять, чем я,
Все ж твой непрочен трон: свежи обиды.
Мои друзья, что стать должны твоими,
Зубов и жал лишились лишь недавно —
С их помощью кровавой стал я править
И мог страшиться, что меня их мощь
Низринет вновь. Опасность отвращая,
Я многих истребил и собирался
Вести в Снятую землю остальных —
Чтоб не дали им праздность и покой
В мои права внимательней всмотреться.
Веди войну в чужих краях, мой Генри,
Чтоб головы горячие занять;
Тем самым память о былом изгладишь.
Еще сказал бы, но дышать мне трудно
И говорить нет сил. Прости, о боже,
Мне путь, которым к власти я пришел,
И сыну в мире сохрани престол!

Он вами, государь,
Был добыт, сохранен и мне вручен:
Незыблемы мои права на трон.
Отстаивать их стану неуклонно
Пред всей вселенною и борьбе законной.

Смотри, смотри, идет мой Джон Ланкастер!

Здоровья, мира, счастья вам желаю!

Ты мир и счастье мне несешь, здоровье ж
На крыльях юности, увы, умчалось
От голого, иссохшего ствола.
Тебя увидел — и мой труд земной
Теперь закончен. Где лорд Уорик?

Уорик!

Не носит ли особого названья
Покой, где мне сегодня стало хуже?

Милорд, зовется он Иерусалим.

Хвала творцу! Там должен жизнь я кончить.
Мне предсказали много лет назад,
Что я окончу жизнь в Иерусалиме,
И полагал я — что в Святой земле.
В ту комнату меня снесите; там,
В Иерусалиме, небу дух предам.

А, это вы, милорд? Куда идете?

Как чувствует себя король?

Прекрасно: кончились его тревоги.

Надеюсь, жив?

  Ушел он в путь последний,
И в нашем мире больше нет его.

Зачем король не взял меня с собою?
За то, что верно я ему служил.
Теперь обидам буду предоставлен.

Да, молодой король не любит вас.

Я знаю и порядки новых дней
Во всеоружии хочу я встретить.
Действительность не может быть ужасней
Того, что мне фантазия рисует.

Вот Генриха умершего потомство
Скорбящее. Будь у живого Гарри
Характер худшего из младших братьев,
Как много бы осталось здесь дворян.
Что спустят парус перед грубым сбродом!

Увы, боюсь, что все пойдет вверх дном.

Привет, кузен мой Уорик! С добрым утром.

Привет, кузен!

Мы словно разучились говорить.

Владеем речью мы, но так печален
Ее предмет, что нас лишает слов.

Так мир тому, кто вызвал нашу скорбь!

Мир нам! Спаси нас бог от горшей скорби.

Добрейший лорд, вы потеряли друга.
Готов поклясться, на лице у вас
Не маска грусти — истинная скорбь.

Хоть не уверен в милости никто,
Но вам прием холодный обеспечен.
Как грустно! Если б все иначе было!

Да, вам придется угождать Фальстафу,
Идя наперекор своей природе.

Все, что я делал, принцы, делал честно,
Руководимый беспристрастным духом.
Я милости выпрашивать не стану
У короля по-нищенски, с позором.
Коль не помогут правота и честь,
К усопшему отправлюсь государю
И расскажу, кем прислан я к нему.

Вот принц идет.

Да сохранит вас бог, мой государь!

В наряде новом, пышном, что зовется
Величеством, не так удобно мне,
Как думаете вы. Я вижу, братья,
К печали вашей примешался страх.
Здесь английский, а не турецкий двор.
Не Амурат — преемник Амурата,
А Генрих — Генриха. Но все ж печальтесь.
О братья добрые, вам грусть пристала.
Так царственно являете вы горе.
Что вас возьму за образец, и траур
Носить я стану в сердце. Да, печальтесь,
Но в меру, помня, что должны мы бремя
Все сообща нести. Что до меня,
Клянусь, я буду вам отцом и братом.
Вы лишь отдайте мне свою любовь,
А я уж сам возьму заботы ваши.
Вы плачете о Генриха кончине.
И плачу я. Но Гарри жив, который
В дни счастья эти слезы превратит.

Мы, государь, не ждем от вас другого.

Все как-то странно смотрят на меня.

В особенности вы: ведь вы, конечно,
Уверены, что вам я враг.

 Уверен,
Что если взвесить здраво, то у вас
Нет оснований для вражды ко мне.

Нет?
Иль может принц с призваньем столь высоким
Забыть, как оскорбляли вы его?
Как! Отчитать, бранить, в темницу бросить
Наследника? Иль этого вам мало?
Иль это можно в Лете утопить?

Я действовал от имени монарха,
Власть вашего отца являл собою. —
И вот, когда я исполнял закон,
Радея лишь о благе всех сограждан,
Угодно было вам забыть свой сан,
Закона мощь, величье правосудья,
Монарха образ, воплощенный мной
В судейском кресле, — и меня ударить;
И вас за оскорбленье короля
Я, смело пользуясь мне данной властью,
Под стражу взял. Коль поступил я дурно, —
Теперь, когда надели вы корону,
Не возражайте, если ваш наследник
Нарушит приговор ваш, правосудье
Прогонит со скамьи его священной,
Прервет закона ход, притупит меч,
Что ваш покой блюдет и безопасность,
Нет, больше: если образ ваш растопчет,
Над вашим представителем глумясь.
Вы царственный свой разум вопросите,
Представьте, что случилось это с вами,
Что вы отец и что у вас есть сын,
Который так попрал величье ваше,
Так все законы грозные презрел,
Так надругался дерзостно над вами;
Потом представьте, что, за вас вступившись,
Я вашей властью принца усмирил.
Обдумав это, обо мне судите.
Как государь, скажите беспристрастно,
В чем я свои нарушил полномочья
Иль верность властелину моему.

Милорд, вы правы: взвешено прекрасно;
Так сохраняйте же весы и меч.
Желал бы я, чтоб, возрастая в славе,
Вы дожили до дня, когда мой сын,
Вас оскорбив, подобно мне смирится.
Тогда я повторю слова отца:
«— Я счастлив, что есть подданный бесстрашный
Который принца осудить дерзнул;
И счастлив я, что у меня есть сын,
Который отдал в руки правосудья
Свое величье». Вы меня к тюрьме
Приговорили, — я приговорю вас
Носить и впредь тот меч, который с честью
Вы до сих пор носили. Обращайтесь
С ним так же смело, честно, как в тот раз,
Когда он был направлен на меня.
Вот вам рука моя. Отцом мне будьте:
Что вы шепнете мне, я вслух скажу
И волю подчиню свою смиренно
Советам вашим мудрым и благим. —
И я прошу вас всех поверить, принцы,
Что в гроб с отцом сошло мое беспутство,
С ним страсти все мои погребены,
И строгий дух отца воскрес во мне,
Чтоб ожиданья обмануть людские,
Всех посрамить пророков, истребить
Дурное мненье, что меня клеймит
За внешние былые проявленья.
Кровь гордая, что до сих пор ко мне
Текла разгульно, свой изменит ход
И устремится в океан, где, слившись
С волнами царственными, заструится
Спокойно, величаво. Мы теперь же
Парламент наш высокий созовем
И изберем советников надежных,
Чтоб Англия ни и чем не уступала
Тем странам, где правленье совершенно;
Чтоб и война и мир иль оба вместе
Привычны и знакомы были нам.
Во всем, отец, вам будет первый голос.
Короновавшись, тотчас созовем,
Как я упомянул, весь наш Совет.
Когда ж по воле неба стану править,
Ни принц, ни пэр не пожелает ввек.
Чтоб сократился мой счастливый век.

«Гулять, пировать всю ночь напролет,
Хвалить небеса за удачливый год.
Всюду мясо в котлах, спрос на девок растет,
Пляшет, поет счастливый народ.
    Эй, веселей!
Говорю вам, друзья: веселей!»

«Веселей, веселей! Жена-ерунда;
Коротка ль, высока ль — баба дрянь всегда.
Пир горой, когда с бородой борода.
Да здравствует праздник веселый!
Веселей, друзья, веселей!»

«Кубок с вином блещет огнем.
Выпью за ту, что в сердце моем.
Кто весел, всех долговечней!»

«До дна я выпью кубок мой,
Будь он хоть в милю глубиной!»

Посмотрите, кто там пришел. Эй, кто там?

«Окажите мне честь —
Меня в рыцарский сан возвесть,
Саминго!»

«Пуф» тебе в зубы, гнусный, подлый трус! —
Сэр Джон, я твой Пистоль, твой верный друг.
Я сломя голову сюда примчался
И радостную весть тебе привез —
Бесценные известья, дни златые.
Плевать мне на весь свет и всех людишек!
Я речь веду об Африке златой!

Презренный ассириец, что за вести?
Король Кофетуа знать правду хочет.

«И Робин Гуд, и Джон, и Скарлет».

Допустят ли дворняг на Геликон,
Чтоб лаяли на царственные вести?
Тогда, Пистоль, пади в объятья фурий!
Тогда скорби об этом.
Какой король? Ответь, прохвост, иль сгибнешь!
Какой? Четвертый или Пятый?
К черту же твой сан! —
Сэр Джон, стал королем твой кроткий агнец.
Он — Генрих Пятый. Правду говорю.
Когда солгал я, покажи мне фигу,
Как гордые испанцы.
Он мертв, как гвоздь дверной.
Сказал я правду.

Счастливый день!
Он мне дороже рыцарского званья!

Что? Вести хороши?

Ну, Пистоль, расскажи мне еще что-нибудь; да придумай для себя что-нибудь хорошенькое. — Надевайте сапоги, мистер Шеллоу! Я знаю, молодой король тоскует по мне... Возьмите первых попавшихся лошадей: законы Англии мне подвластны. Счастье всем моим друзьям, и горе лорду верховному судье!

Пусть коршуны ему терзают печень!
«Куда ты скрылось, счастье?» — так поется.
Оно вот здесь! Привет блаженным дням!

Мой рыцарь, разожгу и тебе я печень
И благородный гнев:
Прекрасная твоя Елена, Долль,
В оковах тяжких, в мерзостной тюрьме;
И ввержена туда
Презренною и грубою рукой.
Отмщенье, встань из черных бездн,
Обвитое змеей Алекто страшной!
В темнице Долль! Пистоль сказал лишь правду.

Не море ли шумит? Я слышу рокот труб.

Храни тебя господь, король мой Хел!

Пусть небо сохранит сей дивный отпрыск славы!

Храни тебя господь, мой милый мальчик!

Милорд, ответьте этому безумцу.

В уме ль вы, сэр? С кем говорите вы?

С тобой! Король! Юпитер! Жизнь моя!

Старик, с тобой я незнаком. Покайся!
Седины вовсе не к лицу шутам.
Мне долго снился человек такой —
Раздувшийся от пьянства, старый, грубый,
Но я проснулся, и тот сон мне мерзок.
Впредь о душе заботься, не о теле.
Обжорство брось: знай, пред тобой могила
Зияет — поглотить тебя готова.
Дурацкой шуткой мне не отвечай.
Не думай, что такой же я, как прежде.

Известно богу — скоро мир увидит,
Что я от прошлого навек отрекся
И отрекусь от всех, с кем знался раньше.
Когда услышишь, что я вновь таков,
Как прежде, приходи ко мне и будешь
Моим руководителем в распутстве.
До той поры тебя я изгоняю,
Как всех прогнал, кто совращал меня.
Под страхом смерти вам запрещено
Теперь к особе нашей приближаться
На десять миль. Вам средства к жизни дам,
Чтобы нужда на зло вас не толкала;
И, если вы исправитесь, дадим
Вам должность в меру ваших сил и знаний. —
Милорд судья, я поручаю вам
Дать неотложный ход моим словам.
Идем.

Взять сэра Джона Фальстафа; немедля
Свести во Флит — и всех друзей его.
Нет времени. Все скажете вы после. —
Ведите их.

Se fortuna mi tormenta,
Lo sperare mi contenta.

Мне по душе поступок государя;
Намерен прежних спутников своих
Он обеспечить, но их всех изгнал
И не вернет, пока не убедится
В их скромном и разумном поведенье.

Да, это так.

Король созвал парламент свой, милорд?

Созвал.

Готов ручаться; не пройдет и года,
Как наш король огонь и меч пошлет
Во Францию. Об этом птичка пела
И, кажется, пленить его сумела.
Идем, милорд.