Как вам это понравится

Желал бы я, чтоб ты был сын другого
Кого-нибудь; свет твоего отца
Всегда считал почтенным человеком,
Но я всегда врага в нем видел. Мне
Поступок твой понравился б сильнее,
Происходи ты из другой семьи.
Но все-таки ты юноша храбрейший;
Жаль одного — что не другой отец
Был назван мне тобою. До свиданья!

Кузиночка, будь я моим отцом,
Неужли бы я так же поступила,
Как он теперь?

 Я более горжусь
Тем, что я сын Роланда — самый младший
Из сыновей его — и этот титул
Не отдал бы, хотя б взамен его
Наследником усыновленным Фридрих
Назвал меня.

  Роланда мой отец
Любил, как жизнь свою, и все на свете
Такую же любовь к нему питали.
Знай прежде я, что это сын его,
Слезами бы я просьбы заменила,
Чтоб страшно так собою рисковать
Не дать ему.

 Любезная кузина,
Пойдем с тобой его благодарить
И ободрять; завистливый и грубый
Тон моего отца на сердце мне
Лег тяжело. Мессир, вы отличились
Блистательно. Коли в любви держать
Умеете вы обещанья так же,
Как превзошли все обещанья здесь,
То счастлива подруга ваша будет.

Вот эту вещь на память обо мне
Прошу носить — о женщине, фортуной
Отверженной, которая дала б
И больше вам, будь средства побогаче
У ней в руках! — Что ж, Селия, идем?

Идем сейчас. Прощайте, славный витязь!

Ужели я не в силах им сказать:
«Благодарю»? Прекраснейшие свойства
Моей души повержены во прах,
А то, что здесь нетронутым осталось —
Безжизненный обрубок.

  Он зовет,
Кузина, нас; я с счастием лишилась
И гордости; хочу спросить, чего
Желает он? — Мессир, мне показалось
Вы звали нас. Мессир, дрались вы славно
И победить сумели не одних
Своих врагов...

  Я жду тебя, кузина.

Иду, иду. Прощайте же...

Каким
Волненьем мой язык так сильно скован?
С ней говорить не мог я, а она
Настойчиво на это вызывала.

Несчастнейший Орландо, ты сражен!
Коли не Карл, так нечто послабее
Победу одержало над тобой!

Добрейший мой, советую по дружбе
Из этих мест отправиться. Хотя
Вы здесь себе снискали одобренье
Высокое, и общую любовь,
И похвалы правдивые, однако
Наш герцог так настроен, что на ваш
Поступок он совсем иначе смотрит.
Он прихотлив, капризен; вам, мессир,
Приличнее понять его характер
Действительный, чем мне о том сказать.

Благодарю и вместе с тем прошу вас
Скажите мне: из этих двух девиц,
Что на борьбу смотрели здесь — какая
Дочь герцога?

  Да ни одна из них,
Коли судить но качествам душевным;
На деле же, действительно, вот та,
Что меньше ростом — дочь его; другая —
Дочь герцога-изгнанника; ее
Здесь дядя задержал как компаньонку
Для дочери своей, и их любовь
Взаимная нежней природной связи
Родных сестер. Но я вам сообщу,
Что с некоторых пор сердит наш герцог
На милую племянницу свою,
И этому одна причина только —
Что весь народ питает к. ней любовь
За качества душевные и жалость
К ней чувствует из-за ее отца
Добрейшего. Я жизнью поручиться
Готов, что гнев его против нее
Внезапно разразится. До свиданья!
Впоследствии, в другом и лучшем свете,
Чем этот свет, я попрошу у вас
Поболее и дружбы, и знакомства.

Я крайне вам обязан навсегда.
Прощайте.

Ну, теперь, как видно, должен
Я из огня да в полымя идти:
От герцога-тирана прямо к брату —
Тирану. Розалинда, ангел мой!

Сударыня, подумайте сейчас же
О вашей безопасности и двор
Оставьте наш немедленно.

  Я, дядя?

Да, ты, племянница. Чрез десять дней,
Коль ближе чем на двадцать миль ты будешь
От нашего владенья — смерть тебе!

Униженно прошу я вашу светлость
Позволить мне с собою унести
Познание вины моей. Коль знаю
Отчетливо я самое себя,
И сознаю свои желанья ясно,
И бодрствую, и не сошла с ума,
В чем я вполне убеждена — то, дядя
Мой дорогой, ручаюсь смело вам,
Что никогда, ничем, ни даже мыслью,
Не вышедшей на свет из мозга, я
Еще не оскорбила вашу светлость.

Так говорят изменники всегда.
Когда б слова их душу очищали,
Невинностью равнялись бы они
С святынею. Довольствуйся одною
Причиною: не верю я тебе.

Однако же такое недоверье
Изменницей не делает меня.
Скажите мне, на чем улики ваши
Основаны?

  Ты — твоего отца
Родная дочь, и этого довольно.

Но ею же была я и тогда,
Когда его землей вы завладели;
Но ею же была я и тогда,
Когда его изгнали вы. Измена
Ведь не идет в наследство, государь,
А если бы нас ею наделили
Приятели — так мне что до того?
Изменником ведь не был мой родитель.
Поэтому, мой добрый государь,
Не будьте так ко мне несправедливы,
Чтоб в бедности моей измену видеть.

Позвольте мне сказать вам, государь
Мой дорогой...

 Да, Селия, оставил
Ее я здесь из-за тебя одной.
Иначе бы с отцом своим бродила
Она теперь.

 Ее оставить здесь
В то время я не умоляла. Сами
Вы этого хотели, сами вы
Ее тогда жалели. Я в то время
Еще была настолько молода,
Что не могла ценить ее. Теперь же
Узнала я ее вполне. Когда
Изменница она — я тоже значит
Изменница: ведь вместе спали мы,
Вставали мы в одно и то же время,
Учились мы, играли, ели вместе,
И всюду, где мы появлялись с ней,
Как лебеди Юноны — появлялись
Четою неразлучною всегда.

Нет, для тебя она хитра чрез меру;
Терпение ее, молчанье даже
И кроткий нрав народу говорят,
И жалость к ней он чувствует. Ты дура!
Ведь у тебя она ворует имя,
И будешь ты и более блистать,
И более пленительной казаться,
Когда она уйдет от нас. Итак,
Не раскрывай ты губ. Тверд, непреложен
Тот приговор, который произнес
Над нею я: она идет в изгнанье.

Так приговор такой же, государь,
И надо мной произнесите: розно
С ней жить во мне нет силы.

  Ты глупа!
Племянница, готовьтесь же к отъезду.
Коль долее назначенного срока
Промедлите — порукой честь моя
И слов моих величье — вы умрете.

О бедная сестра моя! Куда
Ты двинешься? Желаешь поменяться
Отцами? Я готова своего
Тебе отдать. Прошу тебя, кузина,
Не будь грустней меня.

Причин грустить
Я более имею.

Нет, неправда,
Утешься же. Не знаешь разве ты,
Что герцогом отправлена в изгнанье
Я дочь его?

 Тебя он не изгнал.

Нет? Не изгнал? У Розалинды, значит,
Нет той любви, которая должна
Ей разъяснить, что ты и я — одно.
Нас — разлучить? Нам, милая, расстаться?
Нет! Пусть себе отыщет мой отец
Наследницу другую. Ну, давай же,
Придумаем, как убежать, куда
Отправиться, что унести с собою...
Брось мысль о том, чтоб на себя одну
Взвалить свою невзгоду, чтоб страданья
Свои нести без помощи моей:
Да, что бы ты ни говорила — небом,
От наших слез уж побледневшим, я
Клянусь пойти повсюду за тобою.

Ну хорошо, куда же мы пойдем?

В Арденнский лес,
На поиски, за дядей.

Ах, это может быть весьма опасно
Нам, девушкам, в такой далекий путь
Отправиться! Ведь красота сильнее
Чем золото влечет к себе воров.

Я наряжусь в костюм простой и бедный
И сажею запачкаю лицо;
Ты сделаешь, как я — и мы спокойно
Пройдем свой путь, ни разу никого
Не подстрекнув напасть на нас.

 Не лучше ль
Мне, так как я довольно высока,
Одеться с ног до головы мужчиной,
Красивый меч привесивши к бедру
И в руки взяв охотничую пику?
Тогда — хотя б в душе моей лежал
Весь страх, какой таится в женском сердце —
У нас, поверь, такой же будет вид
Воинственный и гордый, как у многих
Трусливейших мужчин, в которых страх
Скрывается под внешностью притворной.

Как звать тебя прикажешь мне, когда
Мужчиною ты будешь?

  Не желаю
Я имени скромней, чем у пажа
Юпитера; так будешь Ганимедом
Ты звать меня — смотри, не позабудь.
Какое же себе возьмешь ты имя?

Согласное со жребием моим:
Не Селия я больше — Алиена.

Как думаешь, не попытаться ль нам
Украсть шута придворного отсюда?
Он был бы нам поддержкою в пути,
Не правда ли?

О, он пойдет за мною
На край земли; завербовать его
Мне предоставь. Идем же собирать
Брильянты все и все богатства наши;
Удобную минуту изберем
И лучший путь, чтоб скрыться от погони,
Которую пошлют вослед за мной.
Идем, и пусть сердца нам радость наполняет:
Нас не изгнание — свобода ожидает.

Ну что, мои товарищи и братья
В изгнании — не стала ль эта жизнь
Благодаря привычке старой слаще
Раскрашенного блеска? Этот лес
Не менее ль опасностями полон,
Чем лживый двор? Здесь кару лишь одну
Адамову мы чувствуем — различье
Меж временами года. Но когда
Зуб ледяной и завыванье ветра
Сердитого зимою тело мне
Грызут и бьют и наконец заставят
От холода дрожать меня — тогда
С улыбкою я говорю: «Вот это
Совсем не лесть; вот это вкруг меня —
Советники, которые отлично
Дают понять мне, что такое я».
Да, сладостны последствия несчастья;
Как мерзостный и ядовитый змей,
Оно хранит неоценимый камень
Под черепом. И эта наша жизнь,
Свободная от суеты и шума,
Находит голоса в лесных деревьях
И книги в ручейках, и поученья
В громадных камнях, и добро во всем.

Да, я сменить жизнь эту на другую
Не захотел бы. Ваша светлость тем
Счастливы, что жестокие удары
Своей судьбы вы на такой спокойный
И сладостный язык способны быстро
Переводить.

А не пойти ль теперь
За дичью нам? Хоть тяжело мне, право,
Что этих глупых, пестрых бедняков,
Туземных горожан пустыни этой,
В их собственных владеньях здешних мы
Колючими стрелами настигаем
И раним в кровь их круглые бока.

Вот этим-то и огорчен ужасно
Наш меланхолик Жак; клянется он,
Что в этом отношеньи, ваша светлость,
Вы более неправы, чем ваш брат,
Изгнавший вас. Сегодня с Амиеном
Мы спрятались нарочно близ него,
Когда лежал врастяжку он под дубом,
Которого разросшиеся корни
Вошли в ручей, журчащий в этом лесе.
Туда пришел страдать бедняк-олень,
Пораненный охотничьей стрелою;
И, верьте мне, светлейший герцог, так
Несчастное животное стонало,
Что кожаный покров его костей
Растягивался страшно, точно лопнуть
Готов был он; и жалобно текли
Вдоль мордочки его невинной слезы
Большущие и круглые, одна
Вослед другой: так волосатый дурень
У самого ручья на берегу
Стоял, его слезами наполняя,
А между тем глаз не спускал с него
Меланхоличный Жак.

  Но что ж такое
Жак говорил? Картину эту он
Не сделал ли нравоучений темой?

О да, и те нравоученья он
Высказывал во множестве сравнений.
Так, например, при виде стольких слез,
Терявшихся в ручье без всякой пользы,
Он говорил: «Бедняк, подобно прочим,
Ты пишешь завещание теперь,
Тому свое богатство отдавая,
Кто без того достаточно богат».
И вслед за тем, при мысли, что оленя
Оставили лохматые друзья,
Что он один, беспомощный, скитался,
Жак говорил: «Да, это так всегда:
Товарищей несчастье прогоняет».
Вдруг несколько оленей перед ним
Промчалися и веселы, и сыты,
И ни один привета не послал
Несчастному. «Ну да, бегите мимо! —
Воскликнул Жак. — Бегите поскорей,
Вы, сытые, зажиточные люди!
Таков уж свет! Ну, стоит ли смотреть
На жалкого, несчастного банкрота!»
Так он пронзал упреками насквозь
Быт городской, и сельский, и придворный,
И даже жизнь, которую ведем
Мы с вами здесь; он клялся, что мы просто
Разбойники, тираны, хуже их,
И это оттого, что мы пугаем
И даже бьем животных в тех местах,
Где их сама природа поселила.

И в этом настроеньи вы его
Оставили?

 Так точно, ваша светлость,
Оставили в раздумье и в слезах
Над раненым оленем.

Пожалуйте, я вас сведу сейчас же.

Возможно ли, чтобы никто из вас
Не видел их? Нет, это невозможно,
Сообщников они себе нашли
В каких-нибудь бездельниках придворных.

Насколько мне известно, так никто
Не видел их. В присутствии прислужниц
Она легла в постель, но рано утром
Прислужницы нашли уже постель
Лишенною сокровища.

  И с ними
Исчез и шут, который часто так
Вас заставлял смеяться, ваша светлость.
Гесперия, прислужница принцессы,
Созналась мне, что слышала она
Украдкою, как ваша дочь с кузиной
Восторженно хвалили красоту
И доблести того борца, который
На днях побил здесь Карла-силача.
И думает Гесперия, что где бы
Ни скрылися они, тот молодец
Наверно их сопровождает.

  К брату
Его послать сейчас же и привесть
Мне этого молодчика, а если
Его там нет, так пусть сам брат придет:
Уж он его отыщет мне. Скорее
Исполните приказ мой, а меж тем
Без устали ищите, узнавайте,
Где нам поймать безумных беглецов.

Кто здесь?

Как! Молодой мой господин! О добрый,
О дорогой мой господин! Портрет
Роланда престарелого! Скажите,
Зачем вы здесь? Зачем у вас душа
Прекрасная? Зачем вас люди любят?
Зачем вы сильны, храбры, хороши?
И, наконец, зачем неосторожность
Имели вы нанесть такой удар
Могучему борцу при этом принце
Причудливом? Опередила здесь
Вас чересчур поспешно ваша слава.
Есть род людей — известно это вам, —
Которые в своих душевных свойствах
Себе врагов находят; из таких
Людей и вы. Достоинства все ваши,
Мой господин, по отношенью к вам —
Изменники чистейшие, святые.
О, что за свет, в котором красота
Душевная тому отравой служит,
Кто ею наделен!

 Да что же тут
Случилося?

О, юноша несчастный!
Не проходите в этот дом; живет
Под крышею его всех качеств ваших
Заклятый враг, ваш брат — нет, нет, не брат!
Сын... нет, не сын! Я не хочу сознаться,
Что это сын того, кого назвать
Его отцом хотел я. Он проведал
О вашем торжестве и нынче в ночь
Решился сжечь ту комнату, что служит
Вам спальнею, и с нею — вас самих.
Коль этот план разрушится — он хочет
Употребить другие средства, лишь бы
Вас погубить; намеренья его
Подслушал я. Дом этот не жилище,
А бойня. О, бегите в страхе прочь!

Куда ж идти, Адам?

 Куда хотите,
Но только здесь не оставайтесь.

  Что ж?
Желаешь ты, чтоб стал я подаяньем
Свой хлеб сбирать иль воровской доход
Приобретать безумной, гнусной шпагой
На столбовой дороге? Только так
Мне поступить осталось бы — другого
Исхода я не знаю; но решиться
Я не хочу на это, будь что будет.
Скорее я готов себя обречь
Жестокости и лютой злобе брата.

Нет, этого не делайте. Пятьсот
Червонцев я имею; эту сумму
Ничтожную собрал на службе я
У вашего отца. Ее с той целью
Я приберег, чтоб мне она была
Заботливой сиделкою в то время,
Когда придут в недействие мои
Одряхнувшие члены, и с презреньем
Жизнь старика забросят люди в угол.
Возьмите их; моею же опорой
Пусть будет тот, кто вранам корм дает.
И воробьям питанье посылает!
Вот золото; я все вам отдаю.
Позвольте мне слугой остаться вашим;
Я стар на вид, но крепок я и бодр,
Затем что кровь я в юности ни разу
Напитками горячими не портил
И никогда бесстыдно не искал
Средств ослаблять и разрушать все силы.
Вот почему и старчество мое —
Здоровая зима; она морозна,
Но действует живительно. Итак,
Позвольте мне последовать за вами;
Как молодой, я буду вам служить
Во всех делах и затрудненьях ваших.

О, добрый мой старик! Как хорошо
Является в тебе все постоянство
Тех прежних лет, когда не из корысти
Слуга служил, а по одной любви!
Не создан ты по нашей новой моде,
Когда никто не хочет даром труд
Свой отдавать, и только что награда
Получится, усердие тотчас
Кончается в принявшем воздаянье.
Ты не таков. Но, бедный мой старик,
Ты дереву гнилому посвящаешь
Свои труды, заботливость свою;
За это все оно принесть не может
Тебе цветка простого. Но пусть будет
По-твоему; мы вместе в путь пойдем
И, прежде чем все то, что собрано тобою,
Успеем мы прожить, пошлется нам судьбою
Приятный для души и скромный жребий.

Да, это путь к тому, чтоб вечно ты
В ее душе встречал презренье.

 Если б
Ты знал, Корин, как я люблю ее!

Понять могу отчасти, потому что
И сам любил когда-то.

 Нет, Корин,
Ты, как старик, понять меня не можешь.
Хотя б и был ты в юности страстнейшим
Любовником, какой когда-нибудь
В полночный час вздыхал в своей постели.
Но если бы и правда, что твоя
Любовь была с моей любовью схожа —
Хоть убежден я твердо, что никто
Так не любил, как я, — то сколько сделал
В чаду ее ты глупостей смешных?

Да тысячу, которые забыты
Теперь уж мной.

  О, значит, никогда
Ты не любил так сильно. Если помнить
Не можешь ты малейших сумасбродств,
В которые любовь тебя ввергала —
Ты не любил.
И если ты ни разу не сидел,
Как я теперь, слух чуждый утомляя
Хваленьями возлюбленной своей —
Ты не любил.
И если ты не оставлял внезапно
Товарищей, как оставляю я
Тебя теперь, влекомый силой страсти —
Ты не любил.
О Феба, Феба, Феба!

Увы! Пастух несчастный! Между тем
Как я твои рассматривала раны,
По горестной случайности свои
Увидела я тоже пред собою.

О Зевс! Огонь, которым полон этот пастушок,
Так схож с моим: он так же постоянен и глубок.

Да и с моим; но только мой, как будто,
Стал потухать.

 Прошу из вас двоих
Кого-нибудь, подите и спросите,
Не может ли вот этот человек
Нам дать поесть за деньги; я не в силах
Уж на ногах держаться.

  Эй, паяц!

Молчи, дурак! Тебе родня он, что ли?

Кто там зовет?

Те, кто почище вас.

Не будь они такими, было б жалко
На них смотреть.

Ну замолчи же, неуч.

Здоро́во, друг.

  И вы здоровы будьте,
Мой господин хорошенький, и ваши
Товарищи.

  Прошу тебя, пастух,
Коль золотом иль лаской подкрепленье
Купить себе в пустыне этой можно,
Сведи ты нас куда-нибудь, где мы
Могли б найти себе приют и пищу.
Вот девушка, измученная страшно
Дорогою и жаждущая здесь
Чуть отдохнуть.

 Мой господин прекрасный,
Мне жаль ее, и больше для нее,
Чем для себя, хотел бы я богаче
Быть, чтобы ей хоть чем-нибудь помочь.
Но я пастух другого человека
И не стригу пасомых мной овец.
Мой господин суров и груб; он мало
Заботится о том, чтоб в небо путь
Открыть себе гостеприимством теплым.
Да сверх того, его стада, и дом,
И пастбища теперь пошли в продажу,
А так как он в отсутствии — у нас
Нет ничего такого, чем я мог бы
Вас накормить. Но все-таки прошу
Пожаловать и посмотреть; душою
Я рад гостям.

А кто же покупщи́к
Его лугов и стад?

 Тот молодой
Пастух, что здесь недавно был со мною;
Да он теперь едва-едва глядит
На всякую покупку.

 Если только
Ты не сочтешь бесчестным, то купи,
Пожалуйста, стада, луга и мызу,
А мы за все заплатим.

  Сверх того,
Дадим тебе мы жалованья больше.
Понравилось мне это место; здесь
Я с радостью готова поселиться.

Сомненья нет, что можно это все
Купить. Пойдем со мною; если только
Жизнь здешняя, и почва, и доход
Придутся вам по вкусу, я охотно
Со всею верностью начну служить у вас
И вашим золотом все закреплю сейчас.

  Кто под зеленою листвою
   Желает отдыхать со мною
   И хору птичьих голосов
   Кто вторить весело готов —
Пусть придет, пусть придет, пусть придет!
   Здесь, на лоне природы,
   Он врагов не найдет,
Кроме зимней, суровой погоды!

  Кто честолюбья избегает,
   Под солнцем жить предпочитает,
   И кто, умеренность любя,
   Сам ищет пищу для себя,
Пусть придет, пусть придет, пусть придет!
   Здесь, на лоне природы,
   Он врагов не найдет,
Кроме зимней, суровой погоды.

Коль человеку вдруг случится
 В осла внезапно превратиться,
 Богатство бросить и покой —
 Для дикой прихоти пустой,
Ducdame, ducdame, ducdame!
 Здесь тотчас же он встретит
 Дурней, равных себе,
Если только на зов мой ответит!

Он в зверя превратился, вероятно:
Под образом людским нигде нельзя
Его найти.

  Он только что отсюда
Ушел домой; он песню слушал здесь
И весел был.

 Ну, если музыкантом
Да станет он — он, диссонансов всех
Смешение — то дисгармонью скоро.
Увидим мы во всех небесных сферах.
Я вас прошу пойти за ним, сказать,
Что мне бы с ним поговорить хотелось.

Он от труда меня избавил тем,
Что сам пришел.

  Что ж это значит, сударь?
Возможно ли такую жизнь вести,
Чтоб бедные друзья вас умоляли
Не пропадать? Но что я вижу? Радость
У вас в лице!

  Шут, шут! Я встретил здесь
В лесу шута — шута в ливрее пестрой.
О, жалкий мир! Да, это верно так,
Как то, что я живу посредством пищи,
Шут встречен мной. Лежал он на земле
И, греючись на солнце, тут же
Сударыню-фортуну он честил
Хорошими, разумными словами,
А между тем он просто пестрый шут.
«Здорово, шут!» — сказал я. «Нет уж, сударь, —
Он отвечал, — не называйте вы
Меня шутом, пока богатства небо
Мне не пошлет». Затем полез в карман
И, вытащив часы, бесцветным взглядом
На них взглянул и мудро произнес:
«Десятый час! — И вслед за тем прибавил:
— Здесь видим мы, как двигается мир:
Всего лишь час назад был час девятый,
А час пройдет — одиннадцать пробьет;
И так-то вот мы с каждым часом зреем,
И так-то вот гнием мы каждый час.
И тут конец всей сказочке». Чуть только
Услышал я, что этот пестрый шут
О времени так рассуждает — печень
Моя сейчас запела петухом
От радости, что водятся такие
Мыслители среди шутов, и я
Час целый по его часам смеялся.
О славный шут! О превосходный шут!
Нет ничего прекрасней пестрой куртки!

Кто этот шут?

  О, превосходный шут!
Он при дворе служил и утверждает,
Что женщина, коль молода она
И хороша, имеет дар об этом
Сейчас узнать. И у него в мозгу, —
Который сух, как сухаря остаток,
Не съеденный в дороге, — клети есть
Престранные; их множеством заметок
Он начинил и те заметки в ход
Отрывками пускает. О, когда бы
Мне стать шутом! Я в куртке пестрой
Свое все честолюбье заключаю.

И ты ее получишь.

Мне к лицу
Она одна — но только с уговором,
Чтоб вырвали из здравой головы
Вы мнение, в ней севшее глубоко,
Что я умен. Свободу вы должны
Мне дать во всем, чтоб я, как вольный ветер,
Мог дуть на все, на что я захочу,
Как все шуты; и те, кого я буду
Сильней колоть, должны и хохотать
Сильней других. Какая же причина,
Мессир, тому? Причина так пряма,
Как в сельский храм ведущая дорожка:
Тот человек, которого сразит
Остротой шут, нелепо поступает,
Когда удар, как он жесток ни будь,
Не с полным равнодушьем переносит;
Иначе все, что глупо в мудреце,
От шутовских ударов обнажится.
Попробуйте напялить на меня
Костюм шута, позвольте мне свободно
Все говорить, и я ручаюсь вам,
Что вычищу совсем желудок грязный
Испорченного мира, лишь бы он
С терпением глотал мое лекарство.

Фу, знаю я, что́ стал бы делать ты.

Да ничего дурного, без сомненья.

Карая грех, ты этим бы свершал
Более тяжкий грех: ведь сам ты был распутным,
И чувственность была в тебе сильна,
Как похоть зверская; и так все язвы,
Недуги все, которые схватил
Ты, шляяся везде, распространил бы
Ты по свету.

Остановитесь! Больше есть не смейте!

Да я еще совсем не начинал.

И не начнешь, пока нужда не будет
Насыщена.

  Что это за петух?

Что придало тебе такую дерзость?
Отчаянье? Иль просто оттого,
Что вежливость ты грубо презираешь,
Являешься ты неучем таким?

Вы с самого начала в цель попали:
Колючий шип отчаянной нужды
Сорвал с меня приятную личину
Приличия; но уроженец я
Не диких стран, и вежливость знакома
Мне хорошо. И все-таки теперь
Я говорю: остановитесь! Первый,
Кто тронет лишь один из сих плодов,
Не давши мне сперва себя насытить
И тех, о ком забочусь, — будет мертв.

Коли нельзя вас убедить рассудком,
Так я умру.

  Чего хотите вы?
Склонить могли б вы нас к гостеприимству
Не силою, а кротостью.

  Совсем
Я изнемог от голода; скорее
Мне дайте есть.

 Садитесь подле нас,
И кушайте, и будьте нашим гостем.

Как ваш язык приветлив! О, прошу
Простить меня; я думал, в этом месте
Все дикое, и только потому
Я резкий тон приказа взял. Но кто бы
Вы ни были, вы, в глубине лесов,
Под сению дерев меланхоличных,
Живущие беспечно — если вы
Когда-нибудь дни лучшие знавали,
И жили там, где колокольный звон
Сзывает в храм, и за столом сидели
Честных людей, и плакали порой,
И ведали, что значит милосердье
Оказывать и получать самим —
Любезностью сердечной накажите
Меня теперь. Надежды этой полный,
Краснею я и меч кладу в ножны.

Да, правда, мы дни лучшие знавали,
И жили там, где колокольный звон
Сзывает в храм, и за столом сидели
Честных людей, и слезы лили мы,
Рожденные священным состраданьем —
И потому гостеприимно вас
Здесь просим сесть и всем распоряжаться,
Чем можем мы в нужде вам пособить.

Помедлите с трапезою немного:
Как лань, пойду я за птенцом своим,
Чтоб накормить его. То бедный старец,
Усталые шаги свои за мной
Направивший из преданности чистой.
Пока он сил не подкрепит своих,
Ослабленных влияньем двух недугов —
И старости, и голода — куска
Малейшего не трону я.

 Идите
Сейчас за ним; мы кушать не начнем,
Покамест вы сюда не возвратитесь.

Благодарю, и да спасет вас Бог
За ваш прием вполне великодушный!

Вот видишь, мы несчастны не одни:
На мировой, необозримой сцене
Являются картины во сто раз
Ужаснее, чем на подмостках этих,
Где мы с тобой играем.

  Мир — театр;
В нем женщины, мужчины, все — актеры;
У каждого есть вход и выход свой,
И человек один и тот же роли
Различные играет в пьесе, где
Семь действий есть. Сначала он ребенок,
Пищащий и ревущий на руках
У нянюшки; затем — плаксивый школьник,
С блистающим, как утро дня, лицом
И с сумочкой ползущий неохотно
Улиткою в училище; затем
Любовник он, вздыхающий как печка
Балладой жалостною в честь бровей
Возлюбленной своей; затем он воин,
Обросший бородой, как леопард,
Наполненный ругательствами, честью
Ревниво дорожащий и задорный.
За мыльным славы пузырем готовый
Влезть в самое орудия жерло.
Затем уже он судия, с почтенным
Животиком, в котором каплуна
Отличного запрятал, с строгим взором,
С остриженной красиво бородой,
Исполненный мудрейших изречений
И аксиом новейших — роль свою
Играет он. В шестом из этих действий
Является он тощим паяцем,
С очками на носу и с сумкой сбоку;
Штаны его, что юношей еще
Себе он сшил, отлично сохранились,
Но широки безмерно для его
Иссохших ног; а мужественный голос,
Сменившийся ребяческим дискантом,
Свист издает пронзительно-фальшивый.
Последний акт, кончающий собой
Столь полную и сложную исторью,
Есть новое младенчество — пора
Беззубая, безглазая, без вкуса,
Без памяти малейшей, без всего.

Привет мой вам. Кладите ж вашу ношу
Почтенную и дайте ей поесть.

Благодарю вас за него душевно.

И хорошо вы делаете. Я
Благодарить сам за себя не в силах.

Привет мой вам! За стол же поскорей!
Не стану я мешать трапезе вашей
Расспросами о ваших приключеньях.
Пусть музыка сыграет что-нибудь,
А вы, кузен мой добрый, спойте песню.

Разносись, зимний ветер, и вой!
 Ты безвреднее злобы людской,
 И еще никого и ни разу
 Не поранил так сильно твой зуб,
 Потому что хоть дик ты и груб,
 Но невидим телесному глазу.
Гей, го-го! Станем петь под зеленой листвой!
Дружба часто фальшива, любовь — сон пустой!
 Гей, го-го! Под зеленой листвой —
 Наша жизнь краше всякой другой!
      ———
 Ледените нас, зимние дни!
 Не так сильно кусают они
 Как забытое доброе дело;
 И хоть страшны они для морей,
 Но терзает гораздо больней
 Друг забывчивый душу и тело.
Гей, го-го! Станем петь под зеленой листвой!
Дружба часто фальшива, любовь — сон пустой!
 Гей, го-го! Под зеленой листвой —
 Наша жизнь краше всякой другой!

Да, если вы на самом деле сын
Почтенного Роланда, как шепнули
Вы мне теперь и как удостоверил
Меня мой глаз, который на лице
У вас нашел живой и очень верный
Его портрет — приветствую вас здесь
От всей души! Я герцог, друг Роланда,
Теперь пойдем ко мне в пещеру; там
Вы дальше мне о ваших приключеньях
Расскажете.

Старик почтенный, ты
Приятен мне, как господин твой. Люди,
Сведите под руки его.

 А вы
Подайте руку мне, и дома обо всем,
Что вы перенесли, расскажете. Идем.

Так вы его не видели с тех пор?
Мессир, мессир, я не могу поверить:
Не заключай моя душа в себе
Так много доброты — предмета мщенья
Не стал бы я отыскивать далеко,
Когда ты здесь. Но берегись! Твой брат,
Где б ни был он, а должен быть отыскан.
Ищи его со свечкой; через год
Доставь его сюда живым иль мертвым,
Иль более не возвращайся жить
В моей стране. Твои поместья, вещи,
Которые своими ты зовешь,
Достойные секвестра, будут в нашем
Владении, пока твой брат с тебя
Не снимет сам всего, в чем обвиненье
Мы взводим на тебя.

О, если б вы,
Светлейший принц, мои все чувства знали!
Я никогда ведь брата не любил.

Тем более ты негодяй!

 Сейчас же
Прогнать его отсюда; наложить
Чиновникам особым на поместья
И дом его секвестр — и это все
С возможною поспешностью исполнить.

Виси ты здесь, мой стих, как знак любви моей,
А ты, в тройном венце, царица тихой ночи,
Вперяй из горних сфер свои святые очи
В то имя, что царит во мне над жизнью всей.
О Розалинда, друг! Деревья эти все
Бумагой служат мне; на их коре впишу я
Все то, что думаю, что чувствую: хочу я,
Чтоб каждый видел здесь хвалу твоей красе.
   Иди же, Орландо, спеши!
   На дереве каждом пиши
   И славь дорогую, любимую,
   Словами едва выразимую.

«Нет среди обеих Индий
Камня краше Розалинды;
Ветер по свету разносит
Быстро славу Розалинды;
Блеск прекраснейших портретов
Меркнет перед Розалиндой.
Позабудьте всех красавиц,
Кроме милой Розалинды!»

«Коль олень грустит по лани,
Пусть идет он к Розалинде;
Как самца желает кошка,
Так мужчину — Розалинда;
Платью зимнему подкладка
Так нужна, как Розалинде;
Кто идет на жатву, должен
Там работать с Розалиндой;
Плод сладчайший с кислой коркой —
Плод такой же — Розалинда;
Розу ищущий, находит
И шипы, и Розалинду».

  «Ужели этот лес пустынным
   Остаться должен оттого,
   Что в нем никто не обитает?
   Нет, я к деревьям всем его
   Привешу языки, и будут
   Они ряд истин возвещать:
   Что жизнь людская очень скоро
   Кончает по́ свету блуждать;
   Что эта жизнь, обыкновенно,
   Простого локтя не длинней;
   Что очень часто нарушались
   Слова и клятвы двух друзей.
   Но в заключенье каждой фразы
   И на прекраснейших ветвях
   Я буду имя Розалинды
   Писать, чтоб каждый в сих местах
   Узнал, что небо захотело
   Ее всем лучшим наделить
   И отдало приказ природе
   В одном лице соединить
   Земные прелести. Природа
   Приказ исполнила и ей
   Тотчас дала лицо Елены —
   Без сердца, полного затей —
   Всю величавость Клеопатры,
   Весь Аталанты блеск ума.
   Дух строго-девственный, которым
   Была Лукреция полна.
   Так клир небесный Розалинду
   Создал из разных свойств людей;
   Сердца, глаза и лица многих
   Соединились чудно в ней.
Решило небо ей все это получить,
А мне — ее рабом до самой смерти жить».

О, милый Оливер,
  О, славный Оливер,
Не оставляй меня ты за собою,
  Но... убирайся, брат;
  Ступай же, говорят...
Я не хочу быть венчанным тобою.

Сударыня и сударь, вы не раз
Справлялися о пастухе, который
Любовию томился и со мной
Сидел при вас на травке, прославляя
Надменную пастушку, что была
Возлюбленной его.

 Ну да, так что же
Случилось с ним?

  Коли угодно вам
Взглянуть теперь на сцену, натурально
Разыгранную бледностью любви
И краскою надменности и гнева,
Пожалуйте за мной; недалеко
Я вас сведу, коль это вам угодно.

О да, пойдем скорей туда; влюбленных вид
Поддерживает тех, кто страстью сам горит.
Веди же нас туда, и я вам обещаю,
Что в пьесе их я сам большую роль сыграю.

О милая, не отвергай меня,
Не отвергай! Скажи, что ты не любишь
Меня совсем, но с злобой этих слов —
Не говори, Ведь и палач публичный,
В ком сердце зачерствело от привычки
К картинам смерти, никогда топор
На шею наклоненную не спустит,
Не попросив прощенья. Так ужели
Ты хочешь быть суровей человека,
Живущего лишь кровию людской?

Я не хочу быть палачом твоим;
Я от тебя бегу, чтоб не заставить
Тебя страдать. Ты говоришь, что я
Ношу в глазах убийство. Это мило,
Да и весьма правдоподобно: дать
Название убийц, тиранов лютых
Глазам — нежнейшей и слабейшей вещи,
Которая пугливо дверь свою
Для атомов малейших закрывает!
От всей души я на тебя взгляну
С суровостью, и если могут ранить
Мои глаза, то пусть они тебя
Убьют. Ну, что ж? Представься пораженным;
Ну, падай же без чувств. Не можешь? Фи!
Стыдись, стыдись так лгать, давая имя
Убийц моим глазам. Ну, покажи,
Где рана та, которую глазами
Я нанесла тебе? Коли себя
Ты маленькой булавкою царапнешь —
Царапина останется видна;
Коль к тростнику рукою прислонишься —
Знак на руке на несколько минут
Останется. Но ни малейшей раны
Мои глаза тебе не нанесли,
И я вполне уверена, что силы
Боль причинить нет ни в каких глазах.

О милая, в тот день — а он, быть может,
Уж недалек, — когда на чьих-нибудь
Цветущих свежестью щеках ты встретишь
Всю мощь любви — в тот день узнаешь ты
Невидимые раны, что наносит
Стрела любви.

  Ну, а до той поры
Не подходи ко мне; когда же этот
Наступит день, ты осыпай меня
Насмешками и будь без состраданья,
Как буду я безжалостна к тебе
До той поры.

  А почему же это?
Какая мать вас родила, что вы
Поносите и мучите несчастных?
Хотя б и не были вы красотой
Наделены, — а, говоря по правде,
По-моему, настолько лишь собой
Вы хороши, насколько это нужно,
Чтоб без свечи укладываться спать —
Так разве в ней могли б иметь вы повод
К надменности и жесткости? Ну, что ж?!
Что на меня вы смотрите? Поверьте
В моих глазах ничем не лучше вы,
Чем дюжинный товар природы. Жизнью
Моей клянусь — мне кажется, она
Мои глаза взять тоже в плен желает!
Ну нет, моя надменная мамзель,
Вам это не удастся, не надейтесь!
Не вашим волосам, как черный шелк,
И не бровям чернильным, и не белым,
Как молоко, щекам, и не глазам
Агатовым — не им благоговенье
К вам поселить в душе моей. — А ты,
Глупец-пастух, к чему ты неотступно
Следишь за ней, как ветер южных стран,
Наполненный дождями и туманом?
Ведь как мужчина ты в сто тысяч раз
Красивее ее. Такие дурни,
Как ты, пастух, и населяют мир
Уродами-детьми. Ей льстит, конечно,
Не зеркало ее, а ты. Она
Благодаря тебе себя считает
Красивее, чем можно по лицу
Ее судить. — Но, милая, старайтесь
Узнать себя; колени преклонить
Вам следует, поститься и от сердца
Благодарить Творца за то, что любит
Вас честный человек; я на ушко,
По-дружески вам говорю: продайтесь,
Коль случай есть; не всякий купит вас.
Любите же его, не отвергайте
Его руки, молите, чтобы вас
Он пощадил. Несносно безобразье,
Когда к нему прибавится еще
Нахальство чванное. Бери ж скорее
Ее, пастух! Ну, а затем прощай!

Прошу тебя, о юноша прекрасный,
Брани меня хоть целый год. Твои
Упреки мне милей его признаний.

Пожалуйста, в меня вы не влюбитесь:
Я лживее, чем клятва, что дана
Под пьяный час; притом же я нисколько
Вас не люблю. Коли хотите знать,
Где я живу, так это недалеко:
В тени олив. — Идем, сестра. — Пастух,
Будь с нею крут. — Идем, сестра. — Пастушка,
Будь ласковее с ним и не гордись.
Хотя б тебя и целый мир мог видеть,
Ты никого б не ослепила так,
Как этого вздыхателя. — Идем же
К своим стадам.

Теперь, пастух умерший,
Я поняла всю силу слов твоих:
«Тот не любил, кто не влюбился сразу».

Прекрасная!

 А? Что ты говоришь?

О, пожалей меня, мой ангел Феба!

Да, я тебя жалею, милый Сильвий.

Где жалость есть, там помощь быть должна.
Коли к моей любовной муке жалость
Ты чувствуешь, дай мне свою любовь,
И этим истребишь ты разом жалость
В своей душе и скорбь — в моей.

  Даю
Тебе любовь; надеюсь, поступаю
По-дружески.

 Хочу тобой владеть.

Ну, это уж любостяжанье. Сильвий,
Была пора, когда ты ненавистен
Был для меня... Хоть и теперь тебя
Я не люблю, но так как ты умеешь
Так говорить прекрасно о любви,
То я твое сообщество, которым
До этих пор ты так меня сердил,
Сносить не прочь, и даже не отвергну
Твоих услуг; но только уж не жди
Других наград, как собственную радость,
Что можешь ты служить мне.

 Так чиста
И так свята любовь моя, так беден
Я благами, что будут для меня
Сокровищем и несколько колосьев,
Подобранных за тем, кто жатву всю
Берет себе. Роняй свою улыбку
По временам — я буду ею жить.

Скажи, знаком ты с юношей, который
Здесь только что со мною говорил?

Нет, не совсем, но часто с ним встречался.
Он именно тот самый, что скупил
У старого крестьянина стада и домик.

Из-за того, что я о нем справляюсь,
Не думай ты, что я его люблю;
Он просто злой мальчишка; но отлично
Он говорит. Да, впрочем, мне до слов —
Что за нужда? Но ведь слова так милы,
Когда тому, кто слушает их, тот,
Кто говорит, приятен. Он собою
Хорош... хотя не слишком; но он горд —
Убеждена я в том; однако, гордость
Ему к лицу; когда-нибудь он будет
Приятнейшим мужчиной. У него
Прекраснее всего — лицо, и взглядом
Он врачевал быстрей, чем языком
Он уязвлял... Он росту небольшого,
Но для своих годов высок; нога
Хоть так себе, но есть в ней что-то очень
Красивое. Я на губах его
Заметила прелестнейший румянец,
Немного лишь густее и живей
Чем на щеках — такое же меж ними
Различие, как меж пунцовым цветом
И розовым. Немало женщин есть,
Которые, когда бы рассмотрели
Его в такой подробности, как я,
Готовы бы сейчас в него влюбиться.
Во мне ж к нему ни ненависти нет
И ни любви. А между тем причину
Имею я скорее ненавидеть:
Кто право дал ему бранить меня?
Я помню, он мне говорил, что черны
Мои глаза и волосы — потом
Он надо мной смеялся. Удивляюсь,
Что я его не срезала тогда;
Но все равно: отложенное дело
Не есть еще решенное. Письмо
Предерзкое я напишу — ты ж, Сильвий,
Снесешь его, не правда ли?

О да,
С охотою полнейшею.

  Сейчас же
Я напишу. Слова письма лежат
В моем мозгу и в сердце. Объяснюсь
Я коротко и зло. Идем же, Сильвий.

Чем до́лжно наградить того,
Кем здесь олень насмерть сражен?

И кожу, и рога его
Пускай возьмет в награду он.

И проведем затем домой
Его мы с песенкой такой:

Носи рога без отвращенья;
Уже до твоего рожденья
Рога избрал твой отчий дом
Своим гербом.

Твой дед рога носить любил.

И твой отец рога носил.

Могучий рог, могучий рог
Смешон и жалок быть не мог!

Я послан к вам, прекрасный господин,
От Фебы дорогой, чтоб вам вот это
Отдать; что тут написано — совсем
Не знаю я, но сколько догадаться
Могу по той суровости и гневным
Движениям, с которыми она
Писала вам — записка эта очень
Сердитая. Простите мне; ведь я
Не кто иной, как посланный невинный.

От этого письма само терпенье
Взбесилось бы и забияки роль
Сыграло. Да, кто этакую штуку
Перенесет, тот все перенесет.
Представь, она мне пишет, что собою
Я нехорош, что у меня манер
Изящных нет, что я гордец, что если б
Мужчина был на свете редок так,
Как феникс сам — и тут не полюбила б
Она меня. Да ведь ее любовь —
Черт побери — не заяц, за которым
Охочусь я. И для чего она
Так пишет мне? — Пастух, пастух, послушай,
Ее письмо ты сочинил.

  О нет,
Ручаюсь вам, что даже содержанья
Не знаю я; письмо ее рукой
Написано.

  Ну, ну, ты сумасшедший!
Ты с толку сбит любовью. Ведь у ней
Я руки видел; эти руки — кожа
Какая-то, а цветом — как песок,
Я принял их за старые перчатки,
А это были руки. У нее
Рука простой кухарки. Впрочем, это
Мне все равно; я говорю опять,
Что этого письма не сочиняла
Она никак; его и сочинил,
И написал — мужчина.

Нет, поверьте,
Что все она...

Да слог его совсем
Отчаянный и дикий; дуэлисты
Лишь пишут так; ведь на меня она
Восстала так, как восстают лишь турки
На христиан. Прелестный женский мозг
Не мог создать таких гигантски-грубых,
Ужаснейших и эфиопских слов,
Которые черней своим значеньем,
Чем внешностью. Хотите, я прочту?

Пожалуйста, прочтите; я не знаю
Его совсем, хоть слишком хорошо
Жестокость Фебы знаю.

 Вот что пишет
Тиранка мне; прислушаться прошу:

«О ты, который здесь все сердце девы сжег,
Скажи: ты — пастухом переодетый бог?»

«К чему ты снял с себя небесный образ твой
И с сердцем женщины вступил в неравный бой?»

Здорово, милые ребята; можно ль
У вас узнать, где здесь в лесу изба,
Стоящая в тени олив?

На запад
Отсюда — вон, внизу долины ближней.
Вы видите там ивы у ручья
Журчащего? Оставьте их направо —
И будете на месте. Но теперь
Сама себя избушка караулит:
Она совсем пуста.

 Когда язык
Учителем для глаз служить способен,
То узнаю́ по описанью вас:
Костюм, года такие точно. «Мальчик, —
Сказали мне, — блондин, его черты
Все женские, и старшею сестрою
Себя он держит; а девушка смуглей,
Чем брат ее и роста небольшого».
Так уж не вы ль хозяева избы,
Которую ищу я?

 Без тщеславья
На ваш вопрос мы отвечаем: да.

Орландо шлет поклон свой вам обоим,
А юноше, которого зовет
Своею Розалиндой он, — вот этот
Платок в крови. Вы Розалинда?

  Я.
Но что же мы из этого узнаем?

Мой стыд, когда я вам скажу, кто я,
И как, и где, и почему я кровью
Смочил платок.

 Скажите поскорей.

В последний раз, как молодой Орландо
Оставил вас, он обещанье дал
Чрез два часа вернуться. Пробираясь
Вдоль по лесу, жевал он пищу грез
И сладостных, и горьких. Вдруг, представьте,
Он в сторону случайно кинул взор
И видит что ж? Под дубом, в коем ветви
От старости уже покрылись мхом,
А голова печально полысела
От дряхлости, спал, лежа на спине,
Какой-то человек в лохмотьях жалких,
Весь в волосах; на шее у него
Обвился змей зелено-золотистый
И голову с угрозой приближал
К его губам раскрытым; но, увидев
Орландо, вдруг спустился с шеи вниз
И ускользнул в кустарник, извиваясь.
А под кустом лежала самка льва
С иссохшими сосцами; головою
К земле она прижалась, и следил
Кошачий взор за спящим, выжидая,
Чтоб он сперва проснулся: этот зверь,
По царственным чертам своей натуры,
Не делает добычею того,
Что кажется мертво. Увидев это,
Орландо к человеку подошел,
И в нем узнал — узнал родного брата.

О, он не раз об этом брате нам
Рассказывал и выставлял страшнейшим
Чудовищем, какие только есть
Между людей.

  И говорил он правду
Полнейшую: я знаю хорошо,
Какое тот чудовище.

  Но что же
Орландо? Он оставил там его
Добычею голодной, тощей львицы?

 Так вы — вы брат его?

Так вас он спас?

  Так это вы так часто
Его убить старались?

Это я —
Но не теперь, а прежде. Не стыжуся
Сознаться вам, кем был я — с той поры,
Как поворот в душе моей так сладко
Мне говорит, кем стал я.

 Отчего ж
Платок в крови?

 Сейчас все объясню я.
Когда и я, и он в потоках слез
Омыли все, что сообщить друг другу
Могли, когда я рассказал ему,
Как я зашел в пустыню эту — тотчас
Он к герцогу добрейшему меня
Провел, и тот снабдил меня одеждой,
И накормил, и братскую любовь
Мне указал как верную защиту.
Затем мой брат повел меня к себе,
Разделся там, и тут лишь я увидел,
Что львицею клок мяса вырван был
В его руке, и кровь все это время
Из ней текла; тут он упал без чувств
И, падая, воскликнул: «Розалинда!»
Его привел я в чувство; рану я
Перевязал, и скоро он бодрее
И крепче стал, и поручил мне к вам,
Незнающим меня, сходить скорее,
Все рассказать, просить, чтоб вы ему
Простили то, что не сдержал он слова,
И передать ребенку-пастуху,
Которого, шутя, он Розалиндой
Своей зовет, его платок в крови.

Что, что с тобою, Ганимед любезный?
Мой Ганимед!

 Немало есть людей,
Лишающихся чувств при виде крови.

Нет, здесь не то. Кузин...

Мой Ганимед...

Смотрите, он приходит в чувство.

Я бы
Желал теперь быть дома.

Мы тебя
Сведем. Возьмите под руку его.

Да, потому что брату должен я
Принесть слова прощенья Розалинды.

Вы, юноша, весьма неделикатно
Со мною поступили, показав
Мое письмо.

 Мне очень мало дела
До этого; стараюсь я, чтоб вам
Невежливым, презрительным казаться.
Здесь подле вас ваш преданный пастух;
Вы на него смотрите, вы отдайте
Ему любовь — он вас боготворит.

Мой друг пастух, скажи ему, что значит
Любить?

  Вздыхать и плакать беспрестанно,
Как я по Фебе.

 Я — по Ганимеду.

А я — по Розалинде.

  А я — я ни по ком.

И верным быть и приносить все жертвы,
Как я для Фебы.

 Я — для Ганимеда.

А я для Розалинды.

  А я — ни для кого.

Носить в душе восторженное чувство,
И страсти пыл, и целый мир желаний,
Боготворить, безропотно терпеть,
И забывать терпенье, и смиряться,
И чистым быть, и испытанья все
Переносить, и падать ниц послушно,
Как я пред Фебой.

Я — пред Ганимедом.

А я — пред Розалиндой.

  А я — ни перед кем.

За что же ты любовь мою позоришь?

За что же ты любовь мою позоришь?

За что же ты любовь мою позоришь?

К кому вы обратилися, сказав:
«За что же ты любовь мою позоришь?»

К той женщине, которая не здесь
И слов моих никак не может слышать.

Жил на свете любовник с подругой своей —
   Гей, го-го! Гей, го-го! Гей, го-го!
Проходил через ниву однажды он с ней
Превосходной весенней порою,
Этой общею брачной порою,
   Когда птицы поют: трала-ла, трала-ла,
   Всем влюбленным весна дорога и мила!
Колосистая рожь хороша и густа —
   Гей, го-го! Гей, го-го! Гей, го-го!
Улеглась в ней красивая наша чета
Превосходной весенней порою, и т. д.
И веселую песню запела о том —
   Гей, го-го! Гей, го-го! Гей, го-го!
Что цветет наша жизнь ароматным цветком
Превосходной весенней порою, и т. д.
Не теряйте ж из ваших минут ничего —
   Гей, го-го! Гей, го-го! Гей, го-го!
Потому что теперь для любви торжество
Превосходной весенней порою,
Этой общею брачной порою,
   Когда птицы поют: трала-ла, трала-ла,
   Всем влюбленным весна дорога и мила!

И веришь ты, Орландо, что исполнит
Твой мальчик все, обещанное им?

То верю я, то очень сомневаюсь,
Как человек, боящийся надежды
И все-таки питающий ее.

Минуточку терпенья! Дайте только
Наш договор точней определить.

Сказали вы, что, если Розалинду
Я приведу, ее в замужство вы
Орландо отдадите?

Да, хотя бы
Я должен был дать королевство ей
В приданое.

 А вы — что, если только
Она придет, ее возьмете вы?

Да, я возьму, хотя б я был владетель
Всех королевств.

  Вы говорите мне,
Что за меня готовы выйти, если
Я только пожелаю?

Да, хотя б
Мне через час пришлось пойти в могилу.

Но если вы не захотите взять
Меня в мужья, то отдадите руку
Вот этому, вернейшему из всех
Влюбленных пастухов?

Да, это наше
Условие.

Вы объявили мне,
Что женитесь на Фебе, если только
Она пойдет?

Да, если б даже смерть
И этот брак одно и то же были.

Я это все устроить обещал.
О герцог мой, сдержите ваше слово —
Дать дочь ему. А вы, Орландо, ваше —
Принять ее. Сдержите слово, Феба, —
Быть мне женой иль, если от меня
Откажетесь, то непременно руку
Отдать ему. Сдержите слово, Сильвий, —
Быть мужем ей, коль от меня она
Откажется. Ну, а теперь иду я,
Чтоб эти все сомненья разрешить.

Я нахожу, что этот мальчик очень
На дочь мою похож.

  Когда его
Я в первый раз увидел, ваша светлость,
Подумал я, что это брат ее.
Но он в лесу рожден, мой добрый герцог,
И в таинства магических наук
Он посвящен своим каким-то дядей,
Которого считает он большим
Волшебником, живущим в этом лесе.

В небесах ликованье и радость идет,
Когда в добром согласье и в мире живет
Все, что в мире земном обитает;
Добрый герцог, возьми свою дочь. Гименей
В небеса отправлялся недавно за ней —
И оттуда тебе доставляет,
Чтоб рука этой девы была отдана
Человеку, чье сердце имеет она.

Коли не призрак вижу я —
Прощай навек, любовь моя!

Не нужно мне отца, коль им не будешь ты.

Не нужно мужа мне, коль им не будешь ты.

Иль ты, или никто не будет мне женою.

Молчите все и прочь смущенье!
Не вам, а мне сказать решенье
Событьям чудным этих дней;
Коль правды не фальшивы звуки,
То осьмерых счастливцев руки
Сегодня свяжет Гименей.

Неразлучны вы будете вечно.

Вы друг с другом сживетесь сердечно.

Вы должны иль его полюбить,
Или с женщиной брак заключить.

Вы так связаны тесно природой,
Как зима с непогодой.
А теперь, между тем как спою
Я вам брачную песню мою,
Вы пуститесь в расспросы скорей,
Чтобы столько чудесных вещей
Вы друг другу могли объяснить
И рассудком сомненье решить.

О брак! Ты, как венец, Юнону украшаешь!
Блаженнейший союз постели и стола!
Ты чудной силою всю землю населяешь —
Так пусть же в честь твою гремит везде хвала!
  Неситесь клики прославленья
  В честь брака, бога размноженья!

О милая племянница, тебя
Встречаю я, как дочь свою родную!

Ты мой; от слова я отречься не хочу:
За верность всю твою — любовию плачу.

Позвольте мне сказать вам два-три слова:
Я средний сын Роланда-старика —
И вот с какою вестью прихожу я
К прекрасному собранью. Герцог Фредерик,
Услышавши, что каждый день сюда
Стекается на поселенье много
Знатнейших лиц, собрал большую рать
И сам повел ее сюда, чтоб брата
В плен захватить и порешить мечом.
Уже дошел он до опушки леса
Пустынного, когда седой отшельник
С ним встретился, и герцог, с стариком
Поговорив немного, отказался
От плана своего и жизни в свете,
И завещал он брату своему,
Изгнаннику, корону, а вельможам,
С ним изгнанным, их земли возвратил.
Что это все действительно случилось —
Я жизнью вам ручаюсь.

  От души
Приветствую тебя. Приносишь братьям
Ты свадебный подарок дорогой:
Один свои захваченные земли
Получит вновь, другой приобретет
Обширные и сильные владенья.
Сперва мы здесь в лесу окончим то,
Что начато и развивалось нами
Так хорошо. А после эти все
Веселые друзья, что дни и ночи
Лишений злых делили с нами здесь,
Участниками станут — сообразно
Достоинствам своим — всех благ земных,
Вернувшихся ко мне. Теперь же это
Нежданное величие пока
Забудем мы и отдадимся сельским
Веселостям. Пусть музыка гремит!
Вы ж, новобрачные, подав друг другу руки,
Спешите весело нестись под эти звуки.

Мессир, один вопрос: коль хорошо
Расслышал я, сказали вы, что герцог
Жизнь инока избрал и навсегда
От пышности придворной отказался?

Да, это так.

 Отправлюсь я к нему.
У этих обращенных можно много
Хорошего услышать и узнать.

Вас завещаю я всем прежним вашим
Отличиям; вы заслужили их
Терпением и доблестью душевной.

Вас — той любви, которую вполне
Вы верностью своею заслужили.

Вас — вашему наследью и друзьям,
Союзникам могучим и подруге.

Вас — брачному одру на много лет;
Принадлежать он должен вам по праву.

Ну, а тебя — семейным ссорам: ты
В своем пути любовном обеспечен
Припасами на месяц или два,
Не более. — Итак, ступайте веселиться,
А я не танцами желаю насладиться.

Останьтесь, Жак, останьтесь с нами здесь.

Нет-нет, не создан я для этих развлечений;
Я ухожу пока — и ваших повелений
У вас в покинутой пещере буду ждать.

Вперед, вперед! Пора нам празднества начать,
И кончатся они — в том нет для нас сомнений —
Среди действительных и чистых наслаждений.