Как вам это понравится

Сколько мне помнится, Адам, дело это произошло так: по завещанию он отказал мне всего какую-нибудь несчастную тысячу крон и, как ты говоришь, перед смертью заклинал моего брата своим благословением дать мне хорошее воспитание. Тут-то и начались мои страданья. Брата моего Жака он посылает в школу, и молва разносит о его успехах золотые слухи. Меня же он воспитывает по-мужицки, или, говоря точнее, держит дома и не дает никакого воспитания. Действительно, можно ли назвать воспитанием для человека моего рода обстановку, которая ничем не разнится от обстановки бычьего стойла? Да он лучше воспитывает своих лошадей: не говоря уже о том, что им дается отличная пища, их еще обучают езде, и для этого нанимаются конюхи, получающие большое жалованье. А если я, его брат, и приобретаю что-нибудь под его опекой, так разве рост; в этом отношении скотина, гуляющая на его навозных кучах, обязана ему столько же, сколько и я. Сверх этого ничтожества, которым он так щедро награждает меня, ему, по-видимому, хочется своим обращением со мною лишить меня тех немногих даров, которыми наделила меня природа: он заставляет меня есть с лакеями, не позволяет занять место брата и, насколько это ему возможно, мало-помалу разрушает мое дворянское достоинство даваемым мне воспитанием. Это-то и огорчает меня, Адам, и дух моего отца, который, как мне кажется, живет во мне, начинает возмущаться против этого рабства. Я не хочу больше сносить его, хотя покамест не знаю, что придумать, чтобы выйти из этого положения.

Никаких новостей при дворе, кроме старых новостей: то есть старый герцог изгнан своим младшим братом, новым герцогом; трое или четверо преданных вельмож отправились с ним в добровольное изгнание. Их земли и доходы обогащают нового герцога, вследствие чего он и не препятствует им странствовать.

Старший из троих боролся с Карлом, борцом герцога, и этот Карл опрокинул его в одно мгновение и сломал ему три ребра, так что нет почти надежды спасти его; точно так же он поступил со вторым, и точно так же с третьим. Там лежат они; бедный старик, их отец, так горестно стонет над ними, что все зрители сочувствуют ему слезами.

Но разве остался еще кто-нибудь, желающий слышать в своих ребрах эту музыку переламывания? Есть еще охотники до разбитых ребер? Так нам придется присутствовать при этой борьбе, кузен?

Нет, для тебя она хитра чрез меру;
Терпение ее, молчанье даже
И кроткий нрав народу говорят,
И жалость к ней он чувствует. Ты дура!
Ведь у тебя она ворует имя,
И будешь ты и более блистать,
И более пленительной казаться,
Когда она уйдет от нас. Итак,
Не раскрывай ты губ. Тверд, непреложен
Тот приговор, который произнес
Над нею я: она идет в изгнанье.

Как думаешь, не попытаться ль нам
Украсть шута придворного отсюда?
Он был бы нам поддержкою в пути,
Не правда ли?

О, он пойдет за мною
На край земли; завербовать его
Мне предоставь. Идем же собирать
Брильянты все и все богатства наши;
Удобную минуту изберем
И лучший путь, чтоб скрыться от погони,
Которую пошлют вослед за мной.
Идем, и пусть сердца нам радость наполняет:
Нас не изгнание — свобода ожидает.

А я бы готова опозорить мое мужское платье и расплакаться как женщина, но должна поддерживать более слабый сосуд, потому что камзол и штаны обязаны подавать пример бодрости юбке. Итак, мужайся, добрая Алиена!

  Шут, шут! Я встретил здесь
В лесу шута — шута в ливрее пестрой.
О, жалкий мир! Да, это верно так,
Как то, что я живу посредством пищи,
Шут встречен мной. Лежал он на земле
И, греючись на солнце, тут же
Сударыню-фортуну он честил
Хорошими, разумными словами,
А между тем он просто пестрый шут.
«Здорово, шут!» — сказал я. «Нет уж, сударь, —
Он отвечал, — не называйте вы
Меня шутом, пока богатства небо
Мне не пошлет». Затем полез в карман
И, вытащив часы, бесцветным взглядом
На них взглянул и мудро произнес:
«Десятый час! — И вслед за тем прибавил:
— Здесь видим мы, как двигается мир:
Всего лишь час назад был час девятый,
А час пройдет — одиннадцать пробьет;
И так-то вот мы с каждым часом зреем,
И так-то вот гнием мы каждый час.
И тут конец всей сказочке». Чуть только
Услышал я, что этот пестрый шут
О времени так рассуждает — печень
Моя сейчас запела петухом
От радости, что водятся такие
Мыслители среди шутов, и я
Час целый по его часам смеялся.
О славный шут! О превосходный шут!
Нет ничего прекрасней пестрой куртки!

  Мир — театр;
В нем женщины, мужчины, все — актеры;
У каждого есть вход и выход свой,
И человек один и тот же роли
Различные играет в пьесе, где
Семь действий есть. Сначала он ребенок,
Пищащий и ревущий на руках
У нянюшки; затем — плаксивый школьник,
С блистающим, как утро дня, лицом
И с сумочкой ползущий неохотно
Улиткою в училище; затем
Любовник он, вздыхающий как печка
Балладой жалостною в честь бровей
Возлюбленной своей; затем он воин,
Обросший бородой, как леопард,
Наполненный ругательствами, честью
Ревниво дорожащий и задорный.
За мыльным славы пузырем готовый
Влезть в самое орудия жерло.
Затем уже он судия, с почтенным
Животиком, в котором каплуна
Отличного запрятал, с строгим взором,
С остриженной красиво бородой,
Исполненный мудрейших изречений
И аксиом новейших — роль свою
Играет он. В шестом из этих действий
Является он тощим паяцем,
С очками на носу и с сумкой сбоку;
Штаны его, что юношей еще
Себе он сшил, отлично сохранились,
Но широки безмерно для его
Иссохших ног; а мужественный голос,
Сменившийся ребяческим дискантом,
Свист издает пронзительно-фальшивый.
Последний акт, кончающий собой
Столь полную и сложную исторью,
Есть новое младенчество — пора
Беззубая, безглазая, без вкуса,
Без памяти малейшей, без всего.

Тут ты опять грешишь глупостью: собирать в одно место овец и баранов и стараться зарабатывать хлеб оплодотворением животных, служить сводником барану и, вопреки всем брачным правилам, отдавать двенадцатимесячную овцу хромоногому, старому, рогатому барану. Если ты не пойдешь за это в ад — значит, сам черт не желает иметь у себя пастухов; иначе — не знаю, как ты можешь увернуться.

Это из рук вон! Неужели ты думаешь, что если я одета в мужское платье, то и мой характер влез в камзол и панталоны? Каждая новая минута отсрочки для меня то же, что путешествие к Южному океану. Прошу тебя, скажи мне скорее, кто он; торопись. Я желала бы, чтоб ты была заикой; тогда это скрытое имя вырвалось бы, может быть, из твоих губ, как вино вырывается из бутылки с узким горлом: или разом, или ни капли. Прошу тебя, откупори свой рот, чтобы я могла выпить твой секрет.

Шут утонул в ручье: посмотрите в воду — и вы увидите шута.

Так ты хочешь жениться, пестрый шут?

Моя меланхолия — не есть меланхолия студента, у которого это настроение не что иное, как соревнование; и не музыканта, у которого оно — фантастичность; и не придворного, у которого оно — тщеславие; и не солдата, у которого оно — честолюбие; и не законоведа, у которого оно — политическая хитрость; и не женщины, у которой оно — притворство; и не любовника, у которого оно — все эти чувства, взятые вместе. Моя меланхолия — совершенно особая, собственно мне принадлежащая, составленная из многих веществ и извлеченная из многих предметов, и на самом деле есть результат размышлений о моих странствиях — размышлений, в которые я часто погружаюсь и которые пропитывают меня самою забавною грустью.

Нет, умрите лучше по доверенности. Наш бедный свет существует уже почти шесть тысяч лет, и за все это время ни один человек не умер сам по себе в деле любви. Троилу раздробила мозг греческая палица, а между тем до того он делал все возможное, чтобы умереть, — он, который может служить образцом влюбленного. Леандр прожил бы много прекрасных лет — пойди Геро хоть в монастырь, — если бы не уморила его одна жаркая летняя ночь: добрый юноша вошел в Геллеспонт только для того, чтоб выкупаться, но схватил судорогу и утонул; а глупые летописцы его времени приписали эту смерть Геро Сестоской. Все это ложь; люди время от времени умирали, и черви ели их, но все это делалось не во имя любви.

Носи рога без отвращенья;
Уже до твоего рожденья
Рога избрал твой отчий дом
Своим гербом.

Ободритесь, молодой человек... Какой же вы мужчина после этого! У вас не мужское сердце.