Кориолан

Слушайте, слушайте, прежде чем идти дальше.

Говори, говори.

Решились вы все скорее умереть, чем терпеть голод?

Решились, решились.

А известно ли вам, что Кай Марций — главный враг народа?

Известно, известно.

Так убьем его — и хлеб подешевеет. Таков ли наш приговор?

Не сто́ит и толковать; убьем, и больше ничего; идем, идем!

Одно слово, добрые граждане...

Мы тебе не добрые граждане: все добро — у патрициев. Нас могло бы спасти одно то, что богачам уже в горло не лезет. Если бы они отдали нам объедки со своего стола, пока они не прокисли, мы сказали бы, что нам помогли по-человечески; но они находят, что мы и без того им дорого обходимся. Наша худоба, вид нашей нищеты — это вывеска их благосостояния. Чем больше мы страдаем, тем лучше для них. Отомстим им нашими кольями, покуда мы не высохли еще совсем, как жерди. Богов призываю в свидетели — не от жажды мщения, а от голода говорю я это.

И вы хотите начать с Кая Марция?

Да, с него первого: он истинный пес для народа.

А помните вы про его заслуги перед родиной?

Очень даже помню. И похвалил бы его, если бы сам он спесью себя не вознаграждал.

Постой, постой! Ты только говори без озлобления.

Говорю тебе — все, чем он прославился, сделано ради этой самой спеси. И хотя добродушные простаки готовы признать, что это для родины, а на самом деле он делал в угоду матери; ну, конечно, и ради собственной спеси, которая не меньше его славы.

То, чего он не может изменить в своей природе, ты считаешь пороком. Но уж ты никогда не скажешь, что он жаден.

Это-то правда; зато в других обвинениях недостатка у меня не будет. Пороков у него не оберешься, — устанешь, их перечисляя.

Что это за шум? Восстала и другая часть города. Что же мы даром теряем время? В Капитолий!

Идем, идем.

Тише! Кто идет к нам?

Достойнейший Менений Агриппа — тот, который всегда любит народ.

Да, он честный человек; если бы все были такими!

Что с вами, земляки? Куда идете
С дубинами и палками? Скажите.

Сенату известно, в чем дело. Там уже недельки две как могли догадаться, что мы задумали, а теперь мы это на деле покажем. Говорят, что от бедняков крепко пахнет; а теперь узнают, что у нас и руки не слабые.

Друзья мои, почтенные соседи,
Ужель вы ищете себе беды?

Не ищем мы, — попали уж в нее.

Скажу, друзья, заботою своей
Патриции не забывают вас.
Но в бедствиях, в нужде, в страданьях вам
Подняться против Рима — это то же,
Что против неба с палкой восставать.
Поверьте, воля Рима устранит
С пути порядка тысячи препятствий
И посильней, чем в замыслах у вас.
Ведь не патриции, а боги вам
Создали голод, и помочь должны
Не руки, а колени и молитвы.
Увы! Беда послала вас туда,
Где худшее вас ждет, и вы без толку
Порочите отчизны рулевых.
Они о вас пекутся, как отцы,
А вы проклятья шлете, как врагам.

Пекутся о нас! Нечего сказать! Да они никогда о нас не заботились. У них амбары от хлеба ломятся, а они морят нас голодом да издают законы о ростовщичестве, которые идут на пользу ростовщикам; всякий день отменяют какой-нибудь хороший закон, тяжкий для богачей, а для бедняков, что ни день, издают новые постановления, чтобы покрепче скрутить и прижать их. Если только война не пожрет нас, они сами это сделают; вот какова их любовь к нам.

Иль вы должны
Признать в себе чудовищную злобу,
Иль вы глупы. Но я вам предложу
Рассказ отличный, — может, вам знакомый,
А все ж вполне уместный, — постарайтесь
Раскрыть его значенье шире.

Ладно уж, послушаем. Только не рассчитывай, что тебе удастся замаслить своим рассказом наши лишения. Так и быть, начинай.

Однажды в человеке части тела
Восстали против чрева, утверждая,
Что будто бы оно, как омут в теле,
Всю пищу поглощает, а само,
Ленивое, не занято работой,
Меж тем как все другие члены тела
Глядят, изобретают, слышат, ходят
И осязают, учат, принимая
Взаимное участие в стремленьях
И склонностях всего живого тела;
А чрево им ответило...

Ну, ну, говори; что чрево им ответило?

Я расскажу вам. С тонкою улыбкой,
Не очень радостной, а вот как эта
(Взгляните — волен я заставить чрево
И улыбаться, как и говорить),
Язвительно ответило оно
Мятежникам, завистникам доходов,
Которые точь-в-точь шумели так,
Как вы сейчас сенаторов хулите
За то, что вы им не чета...

Но что же,
Что голове под царственным венцом,
Что бдительному глазу и руке-
Борцу, и сердцу, что дает советы,
Ноге-коню, и языку-горнисту,
И всем помощникам и мелким слугам,
Что в нашем теле трудятся, могло
Ответить чрево, коль они...

  Ну что?
Ты перебил меня — кончай же сам!
Ну говори!

  Когда прожора этот,
Живот, ведет их к истощенью...

 Ну?

На жалобу всех органов телесных
Что он ответит?

 Я вам расскажу.
Хотя у вас короткое терпенье,
Но все ж вниманье уделите мне.

Ты очень тянешь.

Слушай, добрый друг.
Живот степенный был нетороплив,
Не опрометчив, как они. Ответил:
«Друзья-сочлены, вы сказали правду:
Я принимаю общий харч сначала,
Которым вы живете. Так и надо:
Для тела я и лавка и амбар.
Но помните: я рассылаю соки
По всем рекам, несущим кровь по телу,
И к сердцу во дворец, и к трону-мозгу.
Чрез все проходы тела и извивы,
От крепкой мышцы до последней жилки —
Все получает силу от меня,
Чтоб жить. Но, добрые мои друзья,
Хоть всем вам...»

Так, заметь, сказало чрево!

Ну, хорошо...

  «Хоть всем вам и не видно,
Что отдаю я каждому из вас,
Однако я могу закончить так:
Вы от меня берете всю муку, —
Мне остаются отруби».

  Что скажешь?

Ответ неглупый. А какой твой вывод?

Сенаторы — разумнейший живот,
Вы ж — члены непокорные. Лишь стоит
Вам оценить их доброе усердье,
Заботы их об общем нашем деле —
И согласитесь вы, что благо всех
Всегда исходит и приходит только
От них, а не от вас. — Что скажешь ты,
Большой в собранье палец?

Большой палец! Но почему я — большой палец?

А потому, что в этом мудром бунте
Ты, самый слабый, жалкий и ничтожный,
Зачинщиком желаешь быть и рвешься
Вперед, ища поживы. Колья, палки
Готовы к битве. И за это кто-то
Поплатится.

 Привет, достойный Марций!

Спасибо.

Эй, в чем дело? Для чего вы,
Мятежные бездельники, мерзавцы,
Поддавшись духу ваших жалких мнений,
Себе коросту начесали?

  Вечно
Для нас ты доброе словцо имеешь.

К тебе кто с добрым словом обратится,
Тот с омерзеньем будет льстить, конечно.

Что надо вам, дворнягам, недовольным
И миром и войной? Война пугает,
А без войны становитесь спесивы.
Чуть положись на вас — найдешь гусей,
Где ждал лисиц, и зайцев вместо львов.
Вы не верней каленого угля
На льду, вы — градины под жарким солнцем.
О нет! Способны вы хвалить того,
Кто склонен к преступленью, а закон,
Карающий его, вам ненавистен.
Кто истинно велик — противен вам.
Желанья ваши — лишь больного блажь,
Способная недуг его усилить.
Тот с плавниками из свинца плывет
И хрупким тростником дубы срубает,
Кто положился в чем-либо на вас.
Идите к черту! Верить, верить вам,
Раз каждый час меняете вы мненья,
Готовые того превознести,
Кто только что вам ненавистен был,
И очернить вчерашнего любимца?
В чем дело? Почему везде кричите
Вы против благородного сената,
Который волею бессмертных в страхе
Вас держит, чтобы не пожрали вы
Друг друга?

Объясни мне, что им надо?

На хлеб цены дешевой. Говорят,
Есть в городе запасы.

  Говорят?
К чертям их! Заседают на насесте —
И в Капитолий нос совать дерзают:
Кто в ход пошел, кто преуспел в делах,
Кто ослабел; кто с кем в союзе там,
Кто женится, по их пред положеньям.
Чуть кто им люб, так за того горой;
Не люб — так с грязью тотчас же смешают.
Они толкуют про запасы хлеба?
Когда б сенат отбросил состраданье
И мне позволил в ход пустить мой меч,
Тогда из тысяч этих всех рабов,
Что рыскают по городу сейчас,
Я навалил бы гору — вышиною
С мое копье.

Молчи, притихли эти уж совсем
И, несмотря на все свое нахальство,
Расходятся трусливо. Но скажи мне,
Как обстоят дела с другой толпой?

Рассеялась, — чтоб черт их всех побрал!
Они кричали, будто голодают,
Пословицами сыпали угрюмо:
Что голод даже крепости берет,
Что и собаки есть должны, а пища
Должна бы направляться в рот, что боги
Не богачам одним зерно послали, —
И изливали жалобы свои
Косноязычно, а когда им вняли
И обещали требованье их
Исполнить, — а оно необычайно
(Оно должно разбить сердца всей знати,
Заставив силу власти потускнеть!), —
Они в восторге шапками кидали,
Стараясь их забросить на луну.

И что ж им обещали?

  Им даны,
Для поддержанья их затей негодных,
Пять ими всеми избранных трибунов:
Сициний Велут, Юний Брут, еще...
Не помню... Черт возьми! Скорей бы чернь
Могла снести по городу все крыши,
Чем одержать победу надо мной.
Она со временем окрепнет в силе
Для худших возмущений.

Странно, странно.

Ну, по домам, отребье, расходись!

Здесь ли Кай Марций?

Здесь. Скажи, в чем дело.

С известьем я, что вольски поднялись.

Я очень рад. Вот случай нам извергнуть
Все затхлые излишки. Вот идут
Почтенные отцы.

Сбылось, о чем ты, Марций, говорил:
Вооружились вольски.

Тулл Авфидий —
Их вождь; наделает он вам хлопот.
Соперничаю с ним я в благородстве,
И если б я не я был, то хотел бы
Быть только им.

 Ты с ним уже сражался?

Когда бы мир распался на две рати,
А он со мной остался бы в одной, —
Я поднял бы мятеж, чтоб с ним сразиться.
Он лев: горжусь охотой на него.

Тогда, достойный Марций, в этих битвах
Сопровождай Коминия.

Ты это
Мне раньше обещал.

 Готов и ныне:
Во всем я постоянен. Ты, Тит Ларций,
Меня увидишь снова в битве с Туллом
Лицом к лицу. А сам ты ослабел
И дома остаешься?

 Нет, Кай Марций;
Хоть мне придется драться костылем
И на костыль опершись, — не отстану.

О доблестная кровь!

Скорее в Капитолий, — там друзья
Нас ждут.

 Веди же нас туда, Коминий.

Иди за ним; а мы все за тобой
Последовать должны; ты справедливо
Достоин первенства.

О славный Ларций!

Ну, что же вы? Ступайте по домам.

Нет, нет, пускай последуют за нами;
У вольсков много хлеба; этих крыс
Возьмем амбары грабить.

Вот, смутьяны
Почтенные, отваге вашей выход;
Прошу, за нами!

Видал ли ты на свете человека
Надменней Марция?

 Нет, не видал.

Когда нас избирал народ в трибуны...

Заметил ты его глаза и губы?

Нет, только оскорбления его.

Взбесившись, он богов не пощадит.

Над скромною луною посмеется.

Пускай бы сгинул в этой он войне!
Он сделался надменным непомерно
От храбрости своей.

  Да, он таков,
Что, вознесенный доброю удачей,
И тень свою способен презирать,
Ее ногами попирая в полдень.
Но странно, что при гордости такой
Коминию готов он подчиняться.

Стремится к славе он, хотя он ею
Уже весьма украшен. Чтоб сберечь
То, что уж есть, или подняться выше,
Верней — иметь второе место в войске;
За промахи в ответе полководец:
Хотя бы совершил он чудеса,
Все ж глупая, вертлявая хула
Начнет галдеть: «Ах, если б нашим делом
Руководил наш Марций!»

  При удаче ж
Народный голос, Марцию прилипнув,
Коминия в заслугах обворует.

Для Марция — Коминия лишат
Наполовину почестей, хотя бы
Не заслужил их Марций, и ему
Послужат в честь Коминия ошибки,
Хотя б ни в чем заслуг он не имел.

Пойдем узнаем, что решил сенат,
А также поглядим, как этот вредный
Чудак теперь сбирается в поход.

Идем, идем.

Итак, Авфидий, полагаешь ты,
Что римляне в наш замысел проникли
И знают, что мы делаем?

 А ты?
О чем бы ни задумали у нас,
Осуществить успеем ли мы раньше,
Чем это Рим пронюхает? Да вот,
Четыре дня назад я получил
Посланье. Здесь со мной как будто... Да.

«Они собрали войско. Неизвестно,
На запад иль восток его пошлют.
Хлеб в Риме дорог, а народ мятежен,
И ходит слух, что будто бы Коминий,
А также давний враг твой Марций (в Риме
Его сильней, чем сам ты, ненавидят),
Храбрейший римлянин Тит Ларций — трое
Поход готовят. А куда направят?
Всего скорее — на тебя пойдут.
Обдумай это».

Войско наше — в поле.
Мы никогда еще не сомневались
В том, что всегда готов нам Рим ответить.

И не считал ты глупым под секретом
Все замыслы великие держать,
Пока нужда не выведет наружу.
Но выводком они гуляют в Риме;
Раскрыто все, и нам уж не удастся
Взять много городов, как мы хотели,
Пока узнают в Риме о войне.

Авфидий благородный, будь вождем
И торопись к отряду своему,
А нас оставь охраной в Кориолах.
При их осаде с войском подоспеешь,
Чтоб снять ее. Но думается мне,
Что не готовы римляне.

Готовы,
Я это знаю. Более того:
Уже сюда направлено их войско.
Прощайте же. Случится встретить мне
Там Кая Марция — тогда, клянусь я,
Мы смертным боем будем драться с ним.

Да будет помощь от богов тебе!

И вашу честь пускай хранят они!

Счастливый путь!

  Прощай!

  Прощай!

Прошу тебя, дочь моя, спой что-нибудь или будь повеселей. Если бы Марций был моим мужем, меня больше радовало бы его отсутствие, когда он создает себе славу, чем самые жаркие брачные поцелуи. В ту пору, когда его тело было еще очень нежным и он был единственным сыном моего чрева, когда его юношеская красота пленяла взоры встречных, в эту пору, когда ни одна мать ни за что не рассталась бы с сыном ни на час, даже если бы об этом просили цари, — я охотно разрешала ему искать опасностей и с ними — славы; ибо я понимала, что такому сыну подобает честь и не годится ему быть похожим на повешенную на стене картину, оставаясь глухим к призывам славы. Я послала его на тяжкую войну, и он вернулся с дубовым венком на челе. Уверяю тебя, дочь моя, что я меньше ликовала, когда узнала, что родила мальчика, чем тогда, когда в первый раз узнала, что он проявил себя храбрецом.

А если бы он погиб на войне? Что тогда?

Тогда добрая слава о нем стала бы моим сыном, и в ней я обрела бы себе потомство. Говорю по правде тебе: будь у меня двенадцать сыновей, любимых мною столь же сильно, как наш добрый Марций, — я легче перенесла бы благородную гибель одиннадцати за отечество, нежели праздную жизнь двенадцатого.

Благородная Валерия желает вас видеть.

Разреши мне удалиться.

  Не уходи.
Мне кажется, я слышу барабаны
И вижу мужа твоего — как будто
За волосы Авфидия он тащит.
Бегут, как дети от медведя, вольски.
Мне кажется, он топает ногой,
Кричит войскам: «Вперед, вперед же, трусы,
Зачатые в час робости позорной,
Хотя и были в Риме рождены!»
И сам рукой, закованною в сталь,
С чела стирает кровь, вперед шагая,
Как жнец, который взялся все убрать
Или лишиться платы за работу.

Чело в крови! Не надо, о Юпитер!

Глупа ты! Замолчи! Идет мужчине
Скорее кровь, чем позолота славы.
Когда кормила Гектора Гекуба,
То грудь ее не так была прекрасна,
Как сына лоб, когда у греков он
Пятнал мечи.

 Валерии скажи:
Готовы мы приветствовать ее.

Спасет ли небо мужа мне в борьбе
С Авфидием ужасным?

Авфидия собьет он под колено
И попирать его ногами станет.

Добрый день, дорогие мои.

Милая Валерия!

Я рада видеть тебя.

Как вы себя чувствуете? Всегда заняты хозяйством! Что это вы шьете? Прекрасная вышивка, клянусь честью! (Виргилии.) А как твой сынок?

Благодарю, он здоров.

Он больше любит глядеть на мечи и слушать барабан, чем учиться.

Видно, пошел в отца. Право, это прелестный ребенок. Представьте, в среду я полчаса наблюдала за ним; ах, какое у него смелое лицо! Я видела, как он бегал за золотым мотыльком: поймает, потом отпустит — и снова за ним; отпустит — и снова поймает. Иль то, что он упал, рассердило его, или что другое, но только он стиснул зубы, так вот, — и разорвал мотылька. Надо было видеть, как он рвал его!

Вспылил по-отцовски.

Да, он замечательный ребенок.

Шаловлив очень.

Отложи шитье и отдохни немного. Прогуляемся вместе.

Нет, милая, я не пойду из дома.

Не пойдешь?

Пойдет, пойдет.

Нет, нет, как бы вы меня ни уговаривали, я не переступлю порога, пока мой супруг не вернется с войны.

Полно! Очень глупо так замуровывать себя. Должна же ты навестить добрую соседку, которая больна.

Я желаю ей скорого выздоровления и помогу ей своими молитвами, но идти к ней я не могу.

Но почему же, скажи, пожалуйста?

Во всяком случае, не по лености и не от недостатка расположения.

Ты хотела бы, я вижу, стать второй Пенелопой. Однако говорят, что пряжа, сотканная ею без Улисса, только развела моль по всей Итаке. Пойдем! Жаль, что твое полотно не может чувствовать боли, как твой палец; тогда ты из сострадания перестала бы его колоть. Ну пойдем же с нами!

Прости, милая Валерия, я не пойду.

Нет, пойдем. Я сообщу тебе хорошие вести о твоем муже.

О нет, никакие вести еще не успели прибыть.

Уверяю тебя, я не шучу; ночью получено известие.

Неужели?

Правда; один из сенаторов рассказывал при мне. Вольски выступили в поле; против них пошел полководец Коминий с частью римских сил. Твой муж и Тит Ларций осадили тогда их город Кориолы; они не сомневаются, что победят и быстро закончат войну. Это правда, честное слово. Ну, пойдем же с нами.

Прости меня, дорогая. Когда это кончится, я во всем буду слушаться тебя.

Оставь ее. В таком состоянии, как сейчас, она только нагонит на нас тоску.

Да, и я то же думаю. — Прощай же. — Пойдем, милая. — Прошу тебя, Виргилия, выгони за двери свою степенность, и пойдем с нами.

Нет, нет, я ни за что не пойду. Желаю вам развлечься.

В таком случае прощай.

Есть новости. Побьемся об заклад:
Сраженье было.

Нет, коня я ставлю,
Что не было.

 И я.

 Идет.

Скажи-ка нам, вступил ли в бой
С врагом наш полководец?

 Повстречались;
Готовятся к сраженью.

 Добрый конь
Достался мне.

  Я выкуплю его.

Нет, не хочу дарить иль продавать.
А одолжить тебе его согласен —
Так, лет на пятьдесят. — Начнем осаду.

Войска далеко?

 Милях в двух отсюда.

Их бранный крик тогда дойдет до нас,
А наш — до них. — Молю тебя, о Марс,
Дай быстроту нам, чтоб могли отсюда
С дымящимся оружьем скорым маршем
Прийти друзьям на помощь в их сраженье.
Трубите, эй!
Трубят к переговорам.
На стены всходят двое сенаторов и прочие.
Скажите, Тулл Авфидий с вами здесь?

Нет, хоть и нет здесь никого, кто вас
Боится менее, чем он, — а страха
У Тулла менее, чем мало.

 Слушай!
Вот барабанный бой зовет к сраженью
Всю нашу молодежь. Скорее мы
Разрушить стены предпочли б, чем видеть
Опору в них. Ворота тростником
Скрепили мы для виду; сами мы
Откроем их. Вот, слышишь?

  Там Авфидий
Творит сейчас кровавую расправу
Над вашим жалким войском.

  Да, там бьются!

Пусть этот бой зовет нас к наступленью.
Эй, лестниц!

Сражение. Римляне отступают.
Позор для Рима! Южная чума
Пускай на вас нагрянет! Ах вы, стадо!..
Нарывами и язвами пускай
Оштукатурит вас, чтоб отвращенье
Питали к вам издалека, а вы
По ветру друг от друга заражались!
Скажите, как, гусиные вы души
В людском обличье, как могли бежать вы,
Спасаясь от рабов, которых бить
И обезьяны могут? Силы ада!
Все сзади ранены, и спины красны!
И бледны вы от лихорадки бегства
И трусости! Пред родиной вину
Загладьте, или я — огнем небесным
Клянусь — врагов забуду и пойду
На вас! Смотрите! Эй, вперед! И если
Вы устоите, — к женам их загоним,
Вот как они загнали нас во рвы!
Снова битва. Вольски бегут. Марций преследует их до ворот города.
Так, так: ворота настежь! Упускать
Такой удобный случай нам нельзя.
Судьба не беглецам их распахнула,
А тем, кто наступает. Все за мной,
И действуйте, как я!

На безрассудство не пойду!

 Я тоже.
Ворота запираются.

Гляди: за ним захлопнулись ворота.

Пропал наверно он.

Что с Марцием случилось?

 Без сомненья,
Убит теперь.

 За беглецами гнался
Он по пятам, и с ними он вошел.
Но вдруг захлопнулись ворота. Он
Пред целым городом один в ответе.

О доблестный товарищ мой! Живой,
Меча безжизненного тверже ты:
Когда он гнется, ты несокрушим.
Ты, Марций, нас покинул, и потерян
Алмаз чистейший, более прекрасный,
Чем все другие в мире. Сам Катон
Такого воина в мечтах не видел;
Не только ты свирепым и ужасным
В ударах был, но потрясал врагов
И грозным видом, голосом своим
Громоподобным. Мир как будто бился
Весь в лихорадке, трепетал...

Смотри...

 Да это Марций! Мы должны
Его отбить иль вместе в ним погибнуть!
Сражаясь, врываются в город.

Вот это я возьму с собой в Рим.

А я — это.

Чтоб тебе сдохнуть! Я принял это за серебро!

Вот полюбуйся на вояк! Они
Ни в грош не ценят дорогое время.
Не решено сраженье, а они
Укладывают, низкие рабы,
Подушки, ложки из свинца, и лом
Железный, и нательную одежду,
Которую палач зарыл бы в землю
С тем вместе, кто ее носил. Убить их! —
Послушай, Тит, какую суматоху
Затеял полководец наш. К нему!
Авфидий там, проклятый, режет римлян.
Ну, добрый Тит, бери отряд пригодный,
Чтоб город охранять, а я людей
Из тех, кто посмелее, отберу
И поспешу к Коминию.

 О друг мой
Достойнейший, ты истекаешь кровью,
И слишком ты суровую задачу
Берешь, когда стремишься снова в бой.

Нет, не хвали; я не успел еще
Разгорячиться в битве. Ну, прощай,
Потеря крови для меня скорей
Целебна, чем опасна. Покажусь
Авфидию я вот таким и с ним
Сражусь.

Тогда прекрасная богиня,
Фортуна, пусть тебя полюбит крепко
И чарами волшебными введет
Мечи противников твоих в смятенье!
Да будет для тебя слугой удача,
Храбрейший из людей!

И пусть к тебе
Она не менее благоволит,
Чем к вознесенным ею. Ну, прощай!

Достойнейший наш Марций!

Иди на площадь и сзывай трубою
Всех городских начальников ко мне:
Им волю нашу сообщу. Ступай!

Переведите дух, друзья; сражались
Прекрасно вы — без дерзости безумной;
И в этот час, когда мы отступаем,
Средь вас трусливых не было. Такими
Всегда должны быть римляне. Поверьте —
Мы скоро нападем на них опять.
Порой, когда стихал шум битвы, к нам
По ветру доносился клич друзей.
О боги Рима! Дайте им победу,
И дайте нам ее: пусть обе рати
Сойдутся радостно, с улыбкой, здесь
На жертву благодарственную.

 Эй,
Что нового?

Покинув Кориолы,
Там с Ларцием и Марцием в сраженье
Вступили горожане. Видел я —
В окопы наших гнали. А потом
Я поскакал сюда.

Хотя бы правду
Ты говорил, — но мне твои слова
Не по душе. Давно ли это было?

Да час тому назад.

Отсюда в миле слышны барабаны.
Так как же мог ты к нам так долго ехать
И с вестью опоздать?

Шпионы вольсков
Устроили облаву на меня:
Я мили три-четыре прокружил;
Иначе донесенье я принес бы
И полчаса тому назад.

  О, кто
Пришел к нам, весь в крови? Благие боги!
На Марция похож; случилось мне
Видать его таким.

 Не опоздал я?

Пастух не отличит скорее грома
От звуков бубна, чем я — голос этот
Средь шума заурядных голосов;
То голос Марция!

  Не опоздал я?

Да, если не в крови врагов пришел,
А собственной покрыт.

 Позволь обнять
Тебя так крепко, как жену когда-то;
На сердце весело, как в брачный день.
Когда он был закончен и зажглись
У ложа свечи.

Цвет храбрецов, скажи нам, где Тит Ларций?

Порядком в городе теперь он занят:
Одних он приговаривает к казни,
Других — к изгнанью; тем назначит выкуп,
Других простит, — чтоб всех их устрашить.
В узде во имя Рима Кориолы
Он держит, как собаку, что виляет
Хвостом, чтоб отпустил ее на волю.

Но где тот раб, который говорил,
Что вас они прогнали до окопов?
Где он? Позвать!

Оставь его в покое:
Он прав. Одни патриции дрались.
Плебеи же... Чума на них! И им
Дают трибунов! — Мыши никогда
Не бегали от кошки так, как эти
От сволочи, что хуже их самих,
Бежали.

Как же победить ты мог?

Да время ли рассказывать? Едва ли!
А где наш враг? За вами поле битвы?
И если нет, — зачем не бьетесь вы?

Не без потерь сразились, Марций, мы
И отступили, чтоб иметь успех.

Как расположены войска врагов?
Не знаешь ли, с которой стороны
Стоят отряды верные у них?

Насколько знаю, Марций, во главе
У них стоят отряды анциатов,
Их лучшая опора; там — Авфидий:
Он сердце их надежд.

 Молю тебя
Во имя битв, в которых мы сражались,
И крови, вместе пролитой, обетов
Быть неизбежно в дружбе, — дай сейчас
Мне на Авфидия и анциатов
Обрушиться. Не пропускай минуты;
Пусть в воздухе сверкнут мечи и копья,
Чтоб испытать нам этот час успеха.

Хотя тебе я пожелал бы баню,
Для ран твоих целительный бальзам,
Однако никогда я не решусь
В той просьбе отказать тебе. Возьми
На выбор лучших, кто тебе полезен
В сраженье будет.

Я возьму с собою
Лишь тех, кто пожелает сам идти.

Когда из всех найдется здесь один
(А сомневаться было бы грешно),
Кому глядеть приятно на румяна,
Которыми измазан я, кому
Страшней дурная слава, чем опасность,
Кто понимает, что кончина храбрых —
Превыше прозябанья, и кому
Милей отчизна самого себя, —
Пусть воин тот иль все, кто тех же мыслей,
Поднимут руку так вот, в знак согласья
Пойти за Марцием.
Крики. Воины потрясают мечами и, подхватив Марция, поднимают его высоко, над собой, кидая вверх шлемы.
Пустите! Приняли меня за меч?
Когда из вас чистосердечен каждый,
Так кто ж не равен вольскам четырем?
Таких здесь нет, чтоб не могли сойтись,
Щит со щитом, сурово и с самим
Авфидием прославленным. Хоть всех
Благодарю, но выберу немногих.
Для остальных, по прихоти войны,
Найдется дело и в других боях.
Вперед, друзья! Пусть четверо из вас
Тех отберут, которые со мною
Всего охотнее пойдут в поход.

Вперед! Себя на деле покажите —
И будете во всем подобны нам.

Мои приказы соблюдайте строго.
Когда дам знать, — отправить сотни те
Нам в помощь. С остальными ты пока
Удержишь власть. Коль битву проиграем, —
Нам города не удержать.

 Ты можешь,
Конечно, положиться на меня.

Ворота вслед за нами запирайте.
Ну, проводник, вперед, и проведи
Нас в римский стан.

Дерусь с тобой одним. Клятвопреступник
Мне ненавистен менее, чем ты.

По ненависти оба мы равны.
Ты мне гнусней, чем африканский гад,
Со всей твоею злобою и славой.
Готовься к бою.

 Кто отступит первый —
Пусть станет навсегда рабом другого,
И пусть богами будет проклят он!

Меня, как зайца, Марций, улюлюкай,
Когда я побегу.

  Послушай, Тулл:
Я три часа, ворвавшись в Кориолы,
Один сражался и себя потешил.
Я не в своей крови измазан так.
Готовься мстить — сбери свои все силы!

Когда б ты был сам Гектор, — этот бич
Для вас, его хвастливые потомки, —
Ты все же бы не спасся от меня.
Они сражаются. Несколько вольсков бросаются на помощь к Авфидию. Марций теснит их.
Услуга вялая! Меня вы ею
Лишь в стыд вогнали. К черту вашу помощь!

Когда б я стал рассказывать тебе
О всех делах, тобой свершенных нынче,
Ты в подвиги свои бы не поверил.
Составлю донесенье: пусть с улыбкой
Сенаторы смешают, слезы; будут
И славные патриции внимать,
Плечами пожимая, а потом
Придут в восторг. В волнении приятном,
Вздыхая, будут наши жены жадно
Слова ловить; и глупые трибуны,
Которые, с своим плебейством затхлым,
Хотя твою и ненавидят славу,
А все же скажут нехотя: «Хвала
Богам, что в Риме есть такой воитель». —
Но ты на пир явился лишь к концу,
Уж раньше пообедав.

 Полководец.
Вот бранный конь, мы — лишь его попона.
Когда б ты видел...

Замолчи, прошу!
Хоть мать моя и вправе кровь свою
Во мне превозносить, но я бываю
При похвалах ее лишь огорчен.
Как вы, я совершил, что мог, и так же
Я это сделал только для отчизны.
Кто от души сражался, тот свершил
Не менее, чем я.

Мы не позволим
Тебе могилой быть твоих заслуг:
Пусть знает Рим своих сынов деянья.
Скрывать твои дела — то было б кражей,
Поистине предательством, — хотя бы
Ты скромностью облечь старался то,
Чем выше всех похвал. Прошу тебя
Поэтому (не для наград за подвиг,
А ради правды) пред войсками здесь
Меня послушать.

  Я изранен. Если
О ранах вспоминать, они заноют.

А если вспоминать не будем ран,
Их может загноить неблагодарность
И к смерти привести. Из всех коней
(Мы взяли их немало) и сокровищ,
Что в городе и в битве мы забрали,
Мы часть десятую тебе даем.
Ее возьми пред общим дележом,
И выбирай свободно.

Полководец,
Благодарю! Но сделать меч корыстным
При неподкупном сердце невозможно.
Я отклоняю и стою за долю
С другими наравне, кто, был в бою.
Продолжительный звук труб. Все кричат: «Марций, Марций!», бросая вверх шлемы и копья. Коминий и Ларций снимают шлемы.
Не оскверняйте этих бранных труб!
Пусть замолчат они! Уж если станут
Они льстецами на полях сражений,
То, видно, при дворах и в городах
Найдем мы только худших лицемеров.
Когда железо делается мягким,
Как шелк на паразите, уж оно
Для битвы не годится.
Послушайте, довольно! Иль за то,
Что не успел кровь отереть с лица,
Или за то, что нескольких несчастных,
Тщедушных победил, — что совершили
И многие из вас, но неприметно, —
Вы шумно мне кричите одобренье,
Раздув его, как если бы я сам
Своих заслуг ничтожных не припомнил
Без лживой похвалы?

  Ты слишком скромен:
Не столько благодарен нам за то,
Что искренно тебя мы одобряем,
Как сам жесток к своей ты доброй славе,
И если постоянно раздраженным
Ты будешь против самого себя
(Как тот, кто сам себе вреда желает), —
Ручные кандалы тебе наденем,
Чтобы спокойней говорить с тобой.
Поэтому — пуст! знают все на свете,
Как знаем мы, что в настоящей брани
Венок победный Марций заслужил;
В залог того мой благородный конь,
Известный всем, со всей своею сбруей,
К нему, как дар, на память переходит.
А сверх того, за все, что сделал Марций
У Кориол, пускай получит он,
При шумных и хвалебных криках войска,
От нас прозвание — Кориолан.
Пусть он вовек его со славой носит!

Кориолан — Кай Марций!

Пойду, умоюсь — и тогда увижу,
Не покраснел ли. Так или иначе,
Я вас благодарю.

  А на коне
Я буду ездить и всегда стараться
Свое прозванье доблестью украсить.

Пойдем в палатку. Там, не отдыхая,
Напишем об успехах наших в Рим. —
Тит Ларций, ты в Кориолы вернешься,
Вождей их в Рим пошли для мира с нами
На выгодных и им и нам условьях.

Исполню, полководец.

 Боги стали
Меня дразнить. От царственных даров
Сейчас я отказался; между тем
Тебя просить я должен, полководец...

Бери, что пожелаешь. Просьба в чем?

Случалось в Кориолах мне не раз
У бедняка в дому иметь ночлег.
Он был со мной приветлив. А теперь
Он в плен попался и взывал ко мне;
Но я в тот миг Авфидия заметил,
И гнев во мне всю жалость подавил;
Прошу тебя бедняге дать свободу.

Счастливейший проситель! Если б был
Он даже сына моего убийцей,
Он должен быть свободен, точно ветер.

Освободи его.

Как имя, Марций?

Клянусь Юпитером, забыл. Устал я.
Да, утомилась память. Есть вино?

Пойдем в палатку. На лице твоем
Кровь запеклась. Подумать бы пора
О перевязке. — Ну, пойдемте все.

Наш город взят!

Вернется к нам на выгодных условьях.

Условьях!
Хотел бы быть я римлянином, если
Самим собою быть я не могу
Как вольск! Условья! Добрые условья
Возможны ль для того, кто побежден? —
Пять раз сходились мы с тобою, Марций,
И всякий раз меня ты побеждал;
И будешь побеждать, хотя б так часто
Встречались мы с тобой, как хлеб едим.
Стихиями клянусь, что если снова
Когда-нибудь лицом к лицу я встречу, —
Он — мой, иль я — его. Раз не могу я
Сломить его, сражаясь с ним как равный, —
От чести отказаться я готов:
К иным прибегнув средствам, одолею
Не яростью, так хитростью его.

Он сущий дьявол!

Смелей его, хотя не так хитер.
Он доблесть отравил мою: позором
Он запятнал мне честь, и для него
Теперь я отрекаюсь от себя.
Будь в храме он, нагой иль безоружный,
В священном Капитолии, в часы
Молитв иль жертвоприношений, — все
Обычаи и ржавые законы,
Что ярости могли б служить помехой,
Меня не сдержат. Если б в доме я
Его нашел и защищал его
Мой брат родной, то даже там, забыв
Закон гостеприимства, у него
Свирепо в сердце руку бы омыл.
Идите в город и узнайте там —
Что там решили и кого для Рима
В заложники назначили.

  А ты
Идти не хочешь?

Нет, ждут меня здесь в роще кипарисов.
За городскими мельницами к югу
Я подожду известий. Там решу,
Что делать мне.

  Исполню непременно.

Авгур сказал мне, что к вечеру будут вести.

Хорошие или дурные?

Не по вкусу народа, потому что он не любит Марция.

Природа и зверей учит, как распознавать друзей.

А скажи мне, кого любит волк?

Ягненка.

Да, чтобы пожрать его; так и голодные плебеи хотели бы уничтожить благородного Марция.

Он — ягненок, который только блеет по-медвежьи. Он — медведь, который живет по-овечьи. Вы оба — старики, — ответьте мне на один вопрос.

Спрашивай.

Какой гнусностью Марций беден, тогда как у вас она процветает?

Да он ни одной не беден, а всеми недостатками украшен.

Особенно гордостью.

А хвастливостью и того больше.

Странно, а известно вам, за что осуждают вас в городе, — не все, конечно, а мы, люди почтенные? Знаете?

Ну, за что же вы нас осуждаете?

Да вы, пожалуй, рассердитесь. Вы сейчас толковали как раз про гордость.

Ладно, ладно, продолжай.

И в самом деле, большой беды не будет, раз все равно малейший пустяк может расхитить все ваше терпение. Дайте волю своему нраву и сердитесь себе сколько угодно, если это может доставить вам удовольствие. Итак, вы порицаете Марция за гордость?

Не одни мы.

Знаю, что одни вы не много значите. Помощников у вас много; не будь их, все, что вы делаете, было бы только смешно. Ума у вас не больше, чем у младенцев, и одни вы много не сделаете. Вы толкуете про гордость, а не плохо бы было заглянуть в свои мешки за спинами и полюбоваться своими особами! Очень не плохо было бы!

А что тогда было бы?

Да то, что тогда вы увидели бы пару недостойных, гордых, наглых, злобных трибунов, — проще сказать, дураков, каких Рим еще не видывал.

Мы тебя, Менений, хорошо знаем.

Меня все знают за весельчака-патриция, любителя кубка горячего вина, не разбавленного ни одной каплей воды из Тибра. Во мне считают недостатками только то, что я та́ю от первой жалобы и вспыхиваю, как трут, из-за всякого пустяка, что я больше знаком с хвостом ночи, чем со лбом утра; что я говорю то, что думаю, а в сердцах молчать не умею. Встретив таких двух государственных мужей, как вы (я не назову вас Ликургами), я морщусь от напитка, который вы мне преподносите, ибо он мне не вкусу. Не могу же я сказать, что речи ваших милостей искусны, когда в каждом звуке, издаваемом вами, я слышу ослиный рев. И хотя я терпеливо слушаю, когда другие называют вас людьми почтенными и серьезными, я все же скажу, что бесстыдно лгут утверждающие, что у вас добродушные лица. Если вы все это замечаете на карте моего малого мира, то следует ли отсюда, что вы меня хорошо знаете? Какие же ваша безглазая проницательность сумела найти в моей личности изъяны, позволяющие сказать, что вы меня хорошо знаете?

Брось, брось, мы тебя хорошо знаем.

Ни меня, ни себя, да и вообще ничего вы не знаете. Вам нравится, что разные голяки вам кланяются. Вы способны целое утро убить, решая спор между торговкой апельсинами и трактирщиком, я отложить тяжбу из-за трех грошей на следующий день. Если при выслушивании сторон у вас схватит живот, — вы начинаете гримасничать, словно шуты, теряете терпение, злитесь, шумно требуя себе ночной горшок, распаляете тяжбу и, плохо прислушиваясь к говорящим, еще больше запутываете дело. И правый и виноватый у вас оказываются мошенниками. Да, вы замечательная парочка чудаков!

Ты, видно, и сам понимаешь, что тебе легче балагурить за столом, чем дельно говорить в Капитолии.

Сами жрецы научатся смеяться, если будут иметь дело с такими чудаками, как вы. Даже в вашей лучшей речи смысла меньше, чем в потряхивании ваших бород; а бороды эти не заслуживают даже такой почтенной могилы, как дрянная подушка или ослиное вьючное седло. А вы еще говорите, что Марций горд; да он, по самому скромному суждению, лучше всех ваших предков, начиная с Девкалиона, хотя лучшие из них, кажется, были потомственными палачами. Пожелаю хам всего хорошего, а то боюсь, как бы долгая беседа с вами, пастырями плебейского стада, не замусорила моих мозгов. Будьте здоровы.

Что с вами, прекрасные и благородные дамы, столь же чистые, как была бы луна, если бы она спустилась на землю? Куда устремляются с таким нетерпением ваши взоры?

Да, достойнейший Менений, и с великой славой.

Да, да, это верно.

Смотри, вот его письмо ко мне; в сенате получено другое, к его жене пришло третье, да и тебя, наверно, дома письмо дожидается.

Весь дом мой сегодня запляшет от радости! Неужели письмо ко мне?

Да, да, письмо к тебе. Я видела его.

Письмо ко мне! Да оно сделает меня здоровым на семь лет, и я натяну нос моему лекарю. Лучшие рецепты Галена по сравнению с этим — сущее шарлатанство или, самое большее, слабительное для лошадей. А он не ранен? Он всегда возвращается раненым.

Ах, нет, нет, нет.

О, ранен, конечно, и я благодарю богов за это.

И я тоже, если раны не слишком тяжелые. А победу он принес в кармане? Раны ему к лицу.

А здорово он проучил Авфидия?

Тит Ларций пишет, что они сразились в единоборстве, но что Авфидий бежал.

И хорошо сделал, даю мое слово. Потому что, если бы он не сбежал, Марций так бы его разавфидил, что я не согласился бы быть на месте Авфидия за все кориольские ларцы с золотом. Знает ли обо всем этом сенат?

Идемте, милые. (Менению.) Да, да, да, сенат получил письма от полководца, в которых он говорит, что вся слава этой войны принадлежит моему сыну. В этом походе он превзошел свои прежние деяния.

Действительно, о нем рассказывают чудеса.

Чудеса? Ручаюсь вам, что только самые правдивые!

Да подтвердят боги истину этих слов!

Истину? Еще бы!

Истину? Могу поклясться, что это истина. — В какое место он ранен? (Трибунам.) Привет вам, почтеннейшие! Марций возвращается, и теперь у него еще больше причин гордиться. (Волумнии.) Куда же он ранен?

В плечо и в левую руку; у него теперь достаточно рубцов, чтоб показать их народу, когда он будет требовать себе консульского звания. Когда мы отбивались от Тарквиния, Марций получил семь ран.

Одну — в шею и две — в бедро; всего девять, мне известных.

У него еще до этого похода было двадцать пять ран.

Теперь их двадцать семь, и каждая из них была могилой для врага.

Слушайте, трубы!..

О Марции то вести. Перед ним
Ликуют все, а позади — рыдают.
Едва протянет руку всем на страх —
И гибнут люди под ее размах.

Пусть знает Рим: в воротах кориольских
Один сражался Марции, и со славой
Он прозвищем почтенным награжден:
Добро пожаловать, Кориолан,
Желанный Риму, славный, знаменитый!

Добро пожаловать, Кориолан!

Довольно! Это мне не по душе,
Прошу...

О, знаю я, ты всех богов молила
Послать мне счастье!
Становится на колени.

Встань, мой славный воин,
Мой Марций благородный, Кай достойный
И нареченный заново за подвиг...
Ну, как?.. Кориолан — так звать должна я?
Но вот твоя жена.

  Привет тебе,
Прелестная молчальница моя!
При торжестве моем ты вся в слезах!
Ужель смеяться стала бы, когда б
В гробу к тебе я прибыл? Дорогая,
Так только вдовы в Кориолах плачут
И матери, лишенные детей.

Увенчан будь богами ты теперь.

Ты жив еще?

Прости, душа моя!

Не знаю я, куда и повернуться...

Привет вернувшимся. И полководцу
Привет. Добро пожаловать вам всем!

Сто тысяч вам приветов! Я готов
И плакать и смеяться. Мне легко
И вместе тяжело. До корня сердца
Пусть будет проклят тот, кому с тобой
Теперь не весело при встрече станет!
А вас троих обязан до безумия
Весь Рим любить. Однако, наряду
С людьми честнейшими, здесь дома есть
И несколько дичков закоренелых;
Как пням, им не привить достоинств ваших.
Но это вздор! Всем воинам привет!
Ведь мы зовем крапиву лишь крапивой
И дурью — дурь глупцов.

 Всегда — он прям.

Всегда, во всем — Менений!

Вперед. Вперед! Дорогу!

 Дайте руки!
Но прежде чем в тени родного дома
Главу склонить, мне надо навестить
Патрициев почтенных, от которых,
Помимо слов привета, получил
Я много почестей.

 Мне удалось
Дожить до исполненья всех желаний —
Того, о чем всегда мечтала я.
Недостает мне только одного;
Но, несомненно, Рим исполнит это.

Пойми, мать добрая моя, что лучше
По-своему служить я буду им,
Чем править с ними и по их указке.

Идемте в Капитолий!

Все говорят о нем. Слепые люди,
Чтоб на него взглянуть, очки надели.
О нем болтает нянька в восхищенье,
Не слыша криков своего малютки.
Глаза таращит с кухни судомойка,
Скрепив на потной шее грубый шарф
Булавкою, она на стену лезет.
Заполнены ларьки, прилавки, окна,
На крышах люди, на коньках верхом
Сидят на кровле: все кругом пестрит,
И все слилось в одном желанье жадном —
Его увидеть. Средь толпы народной
Затворники-жрецы явились нынче:
Пыхтят и ищут места поудобней.
Матроны в покрывалах отдают
Свое лицо, где белизна и алость
Воюют, жгучим поцелуям Феба.
Толпа шумит, как будто некий бог,
Ведущий Марция, в него проник,
Придав ему свое очарованье.

Ручаюсь, скоро консулом он будет.

Достигнув власти, нашу должность он
Сведет к тому, что будем почивать.

Он власть свою осуществлять разумно
И кончить так, как начал, не сумеет —
И потеряет то, что приобрел.

Все утешенье — в этом.

Будь уверен:
Народ, который защищаем мы,
Народ, ему недавно так враждебный,
Забудет славу новую его
При первом поводе. А повод этот,
Поверь мне, явится: он сам создаст
Его своею гордостью.

 Я слышал,
Как клялся он, что если пожелает
Он консульство искать, то никогда
Не выйдет он на рыночную площадь,
Надев смиренья ветхую одежду,
И не покажет ран (как подобает)
Народу, чтобы домогаться их
Вонючих голосов.

Недурно это.

Он говорил, что консульскую должность
Он получить желает не иначе,
Как если знать о том его попросит
И станет уговаривать его.

Желаю от души ему исполнить
Все это поскорее.

 Так и будет.

Его наверняка погубит это,
Как мы того хотим.

  Одно из двух:
Иль он, иль наша власть. Для этой цели
Плебеям мы напоминать должны,
Что их всегда он ненавидел; если б
Он мог, их в мулов превратил бы он
И вольностей лишил бы, рот зажал бы
Защитникам народа, полагая,
Что по природе чернь к делам и к чести
Не более способна, чем верблюды,
Которых кормят при войсках за то,
Что тяжести они всегда таскают,
Хотя при этом бьют нещадно тех,
Что падают под грузом.

Это все
Внушим народу мы, как только Марций
Его своею спесью оскорбит
(Случится скоро это, без сомненья),
И подстрекнем его, — а это просто,
Как натравить собаку на овцу:
Тогда плебеи вспыхнут, точно хворост,
И дымом закоптят его навек.

 В чем дело?

Зовут вас в Капитолий. Полагают,
Что Марций консулом назначен будет;
Толпятся все: немые — чтоб взглянуть,
Слепые — чтоб послушать. От матрон,
Когда проходит он, летят перчатки;
От женщин, девушек — платки и шарфы;
Пред статуей Юпитера как будто
Склонилась знать пред ним. А из толпы
Дождем летят и шапки и приветы.
Я никогда подобного не видел!

Идем же в Капитолий. Пусть пока
И уши и глаза понаблюдают;
Сердца же наши будут наготове.

Идем, идем.

Скорей, скорей — они сейчас придут. А сколько всех, кто ищет консульства?

Да, говорят, трое. Но все говорят, что будет избран Кориолан.

Он храбрый малый, но только дьявольски горд и не любит простого народа.

Сказать по правде, немало сильных людей льстили народу, а все-таки народ их не любил; а других он любил неизвестно за что; так что можно сказать: если народ любит без причины, то и ненавидит без всякого основания. А Кориолан это знает: ему все равно, любит или ненавидит его народ, и из-за своей благородной откровенности он не скрывает этого.

Если бы ему было все равно, любит или не любит его народ, он держался бы в стороне и не делал бы ему ни добра, ни зла. Между тем он словно добивается народной ненависти и не упускает ни малейшего случая показать это своим врагам. А стараться пробудить к себе злобу и раздражение народа, по-моему, так же плохо, как льстить тем, кого ненавидишь, чтобы добиться их любви.

Он достойно послужил родине. И возвышение далось ему не так легко, как многим другим, которые, любезничая с народом и всячески угождая ему, не делают ничего такого, что должно было бы пробудить в народе уважение и почтение к ним. А он так запечатлел свою славу в глазах народа и свои подвиги в сердцах, что молчать и не признавать этого было бы черной неблагодарностью; отзываться о нем иначе было бы злобой, которая сама себя обличает во лжи, вызывая упрек и осуждение со стороны каждого, кто это слушает.

Ну, довольно; он — достойнейший человек. Прочь с дороги, они идут.

Мы с вольсками покончили, и дан
Приказ вернуться Ларцию. Теперь
Собранью нашему осталось только
(И мы для этого еейчас сошлись) —
Вознаградить за славные заслуги
Того, кто так отважно постоял
За родину. А потому позвольте,
Почтенные и мудрые отцы,
Просить, чтоб здесь присутствующий консул
И полководец, ведший нас к победам,
Нам рассказал о подвигах достойных,
Которые Кориолан Кай Марций
Свершил; вот он стоит, и мы должны
Благодарить его и честь воздать,
Как следует.

  Коминий благородный,
Речь за тобой. Не сокращай рассказа
И убеди, что государство наше
Поистине не может слишком щедро
За доблестную службу наградить.

У вас, избранники народа, просим
Вниманья благосклонного, затем —
Поддержки дружеской перед народом
Того, что мы решим.

Готовы мы
Способствовать согласию всегда
И поддержать все то, что благородно
Решит собранье это.

Но охотней
Мы сделали бы это, если б Марций
Ценил и уважал народ побольше,
Чем до сих пор.

  Некстати речь твоя!
Ты лучше помолчал бы. Что ж, желаешь
Коминия послушать?

  Да, но все же
Мое уместней предостереженье,
Чем брань твоя.

  Он любит твой народ,
Но спать не хочет с ним в одной постели.
Достойнейший Коминий, говори.

Нет, ты останься.

 Сядь, Кориолан,
И слушать не стесняйся никогда
О подвигах, свершенных благородно.

Прошу сенаторов простить меня:
Заняться лучше мне леченьем ран,
Чем слушать, как их получил.

  Надеюсь,
Не речь моя тебя прогнала с места?

О нет, хотя, ударов не страшась,
От слов пустых я убегал нередко.
Ты мне не льстил, и, значит, ты меня
Не оскорблял. А твой народ — его я
Готов любить, когда того он стоит.

Прошу тебя — садись.

Сидеть бы я на солнце предпочел,
Почесывая голову, когда
Тревогу бьют, чем, праздно сидя здесь,
Делам моим ничтожным похвалу
Выслушивать.

  Избранники народа,
Как может плодовитой мелюзге
Он угодить (на тысячу у них —
Один иль два достойных), если он,
Как видите, скорей во имя чести
Отважится отдать всего себя,
Чем краем уха слушать восхваленья
Своим делам? — Коминий, начинай.

Мой голос слаб. Обыденною речью
Кориолана дел не передать.
Когда не ложь, что храбрость — добродетель,
Которая превыше всех достоинств,
То воин, о котором речь веду,
Себе подобных в мире не имеет.
Уже в шестнадцать лет, когда на Рим
Войною шел Тарквиний, он, сразившись,
Всех превзошел. Там был диктатор наш
Прославленный и видел сам, как Марций,
С лицом еще без бороды тогда,
Напоминавшим юных амазонок,
Гнал пред собой щетинистых врагов.
В сраженье увидав, что перед ним
Теснили римлянина, он рванулся
Ему помочь и трех врагов убил, —
Наш консул видел это. Сам Тарквиний
Был в стычке опрокинут им на землю
В тот славный день, когда с лицом своим
Он женщину играть бы мог на сцене.
На поле брани лучшим оказался
И был венком дубовым награжден.
Он начал так — и рос, подобно морю,
В семнадцати сражениях с тех пор
Отбив у всех венки. И наконец,
Сражаясь под стенами Кориол
И в городе самом (не знаю я,
Найду ль слова, достойные его),
Он беглецов остановил, заставив
Всех трусов редкостным своим примером
Их жалкий страх в отвагу обратить.
Как под плывущим кораблем — трава
Морская, так повиновались люди
И падали пред ним. Мечом своим —
Печатью смерти — всех он поражал;
Залитый кровью с головы до пят,
Движеньем каждым исторгая вопли
Предсмертные, ворвался он один
В ворота гибельные Кориол
И их отметил кровью — знаком рока,
Без помощи, один оттуда вышел,
И, сразу же собрав всю нашу рать,
Он, как планета, в город снова вторгся —
И Кориолы взял. Достиг всего!
Но тут он чутким ухом уловил
Шум битвы вдалеке; воспрянул вновь
Он духом, сжатым в утомленном теле,
И снова — в битву; там в крови носился
По грудам мертвых тел, что были словно
Его неиссякающей добычей.
И так, пока своими не назвал
И города и поля битвы там,
Сражался он без всякой передышки.

Достойнейший из смертных!

  Пусть же примет
Те почести, которых он достоин.

Добычу нашу оттолкнул ногой,
А на дары ценнейшие взглянул,
Как на земную грязь. Он хочет меньше,
Чем мог бы нищий дать ему; награду
В своих деяньях видит и готов
Так провести всю жизнь.

 Он благороден!
Пускай его попросят.

 Позовите
Сюда Кориолана.

  Он идет.

Кориолан, сенат тебе вручает
Сан консула.

  Ему принадлежат
И жизнь моя и служба.

 Остается
Тебе к народу речь держать.

  Позвольте
Мне этого обычая избегнуть:
Не в силах в тоге я, полунагим,
Молить, свои показывая раны,
Отдать мне голоса. Прошу — избавьте
Меня от этого.

Народа голос тут необходим:
Ни капли не уступит он в обряде.

Не досаждай народу, я прошу:
Смирись перед обычаем старинным
И сан добудь себе, как добывали
Его все те, кто были до тебя.

Играя роль такую, покраснею,
И лучше было бы народ избавить
От выступленья моего такого.

Ты слышишь?

Похваляться перед ними:
«Я сделал то да се...» — и обнажать
Рубцы зажившие, что скрыть бы надо, —
Как будто приобрел я эти раны
Для голосов их только...

  Не противься.
Народные трибуны, поручаем
Вам передать немедленно народу
Решенье наше. —

Благородный консул,
Желаем вам всех радостей и славы.
    Сенаторы
Кориолану — радостей и славы!

Ты видишь, как намерен поступить
С народом он?

  Вот если б догадались!
Просить он станет, будто презирая
Все то, на чем настаивает сам
И что от них он получить бы должен.

Идем. Расскажем им о том, что было.
Я знаю, что на площади у рынка
Они нас ожидают.

Нечего толковать, уж если он попросит наших голосов, отказа ему не будет.

Получит, если мы захотим.

Крнечно, это наше право; но вправе ли мы теперь пользоваться этим правом? Если он покажет нам свои раны и расскажет про свои подвиги, мы вложим свои языки в эти раны и будем за них говорить. Да, если он расскажет при свои благородные подвиги, мы тоже должны будем благородно выказать ему свою признательность. Неблагодарность чудовищна, и, когда народ неблагодарен, он — чудовище. А так как мы принадлежим к народу, то и мы тоже окажемся чудовищами.

Да нас и теперь считают почти что чудовищами. Ведь когда мы восстали из-за хлеба, он не постеснялся назвать нас многоголовой толпой.

Многие нас так называли; и не за то, что у одних из нас головы черные, у других каштанового цвета или русые, а у некоторых просто лысые, а за то, что у нас умы пестрые. По правде сказать, я думаю, что если бы все наши умы выскочили даже из одного черепа, то они разлетелись бы во все стороны — на восток, на запад, на север, на юг — и по прямым дорогам сошлись бы одновременно на одном круге, только в разных точках.

Ты так думаешь? Ну, а в какую сторону, по-твоему, полетел бы мой ум?

Ну, твоему уму не легко быстро выскочить: так крепко он забит в свою голову; а если бы он все же вырвался на свободу, то наверно полетел бы на юг.

Почему же именно в таком направлении?

Чтобы затеряться в тумане; там три четверти его растают среди гнилых паров, а четвертая часть из добросовестности вернется к тебе, чтобы помочь тебе раздобыть жену.

Ты без шуток своих никак не обойдешься. Ну, продолжай, продолжай!

Так как же? Решили дать ему свои голоса? Ясное дело, большинство наших его поддержит. Скажу правду: будь он подобрее к народу, более достойного человека не найти было бы.

Вот он идет в одежде смирения; смотрите, как он будет держать себя. И не будем толпиться все вместе, а начнем подходить к тому месту, где он стоит, по одному или по двое, по трое. Пусть просит каждого в отдельности, чтобы всякому выпала честь дать ему голос своим языком. Идемте за мной: я покажу вам, как следует проходить мимо него.

Согласны, согласны.

Нет, ты не прав: не знаешь разве ты?
Так делали достойнейшие люди.

Ну, как начать? — «Пожалуйста, мой друг...»
Тьфу, черт! Вот не могу язык настроить
На этот лад. — «Смотри, вот раны, друг!
За родину их в битвах получил я
В тот самый час, когда твои собратья
Ревели и бежали врассыпную,
Услышав бой своих же барабанов!»

О боги! Это не годится. Надо
Просить их о тебе подумать.

 Их?
Подумать обо мне? — Послать их к черту!
Пусть лучше бы они меня забыли.
Как добродетели, которым их
Жрецы без пользы учат.

  Все испортишь!
Ну, я пойду. А все ж прошу тебя —
Поговори ты с ними, сделай милость,
Приветливее!

  Ты велел бы им
Умыться, зубы вычистить.

 Я вижу,
Подходят двое.

Вам, конечно, известно, зачем я здесь стою.

Известно, известно. А все-таки скажи, что привело тебя сюда?

Мои заслуги.

Твои заслуги!

Да, но я не по доброй воле пришел сюда.

Не по доброй воле!

Нет, я сам никогда не стал бы нищему докучать попрошайничаньем.

Помни, однако, что если мы что-нибудь дадим, то за это надеемся кое-что получить и от тебя.

Отлично! В какой цене у вас должность консула?

Ее цена — ласковая просьба.

Ласковая? Приятель, дай мне, пожалуйста, твой голос. А раны я покажу, когда мы будем наедине. — (2-му Горожанину.) И ты дай мне свой голос. Что скажешь?

Ты его имеешь, достойный воин.

Ну, вот и сторговались. В общем, приобрел два почтенных голоса. Благодарю за подаянье. Прощайте.

Как-то странно все это.

Если бы снова... Ну, да все равно.

Если вы расположены избрать меня консулом, дайте мне, пожалуйста, ваши голоса. Видите, я одет, как полагается в таких случаях.

Ты честно служил отечеству и не служил ему.

Что это за загадка?

Ты был бичом для его врагов и розгой для его друзей. Ты никогда не любил простого народа.

Тогда тем более ты должен ценить меня, раз я не любил без разбора всякого встречного. Но теперь, приятель, я стану льстить моему нареченному братцу-народу, чтобы заслужить его драгоценное уважение: он придает этому большую цену. Если мудрый народ любит больше поклоны, чем сердце, я научусь низенько кланяться и гримасничать по его вкусу; усвою замашки некоторых угодливых людей и буду прислуживаться ко всем и каждому. Поэтому — помогите мне сделаться консулом.

Мы надеемся, что ты будешь нашим другом, и потому охотно даем тебе наши голоса.

Ведь ты получил много ран, сражаясь за отечество.

Я не стану их показывать, раз ты про них знаешь. Я очень ценю ваши голоса — и не буду вас больше беспокоить.

От души желаем тебе, чтобы боги послали тебе счастье!

О, как мне сладки эти голоса! —
Нет, лучше умереть голодной смертью,
Чем клянчить то, что заслужили мы.
Зачем стою я здесь в одежде жалкой,
Прося у Дика с Хобом голосов,
Что вовсе не нужны? Таков обычай!
Но если делать будем мы все то,
Что нам велит обычай, — пыль веков
Горой все выше будет громоздиться.
И истина сокроется за ней.
Чем мне стоять шутом среди толпы,
Не лучше ль предоставить честь и должность
Тому, кто это вытерпеть готов?
Но половина пройдена пути, —
Так надо и вторую мне пройти.

Вот голоса еще. —
Прошу... Для ваших голосов сражался,
Не спал для ваших голосов; для них
Две дюжины ношу на теле ран,
Участвовал в семнадцати сраженьях.
Для ваших голосов свершил я много
И важных и не очень важных дел.
Давайте ж голоса: я в самом деле
Хочу быть консулом.

А ведь он вел себя благородно, и ни один порядочный человек не откажет ему в голосе.

Ну, пусть он будет консулом. Пусть пошлют ему боги радостей и сделают его истинным другом народа!

Аминь. Бог в помощь, благородный консул!

Почтеннейшие голоса!

Ты испытанье выдержал; несут
Тебе трибуны голоса народа.
Теперь тебе осталось лишь облечься
В одежду консула, чтобы в сенат
Тотчас явиться.

  Кончено ли дело?

Обычай просьбы выполнен. Допущен
Народом ты. Теперь лишь остается
Избранье утвердить.

  В сенате?

 Да.

Так я могу переменить одежду?

Да, можешь.

Я сейчас переоденусь
И, сделавшись опять самим собой,
В сенат отправлюсь.

И я иду с тобой.

  А вы куда?

Останемся с народом.

 В добрый путь.

Добился цели он. Однако видно,
Что он взбешен.

 Как гордо он стоял
В смиреннейшей одежде. Что же, хочешь
Ты распустить народ?

Ну, как, мои друзья? Его избрали?

Ему мы дали голоса.

Молю богов, чтобы он дружбу, вами
Проявленную, заслужил.

  Аминь.
Но я простым моим умом заметил:
Над нами издевался он, когда
Просил о наших голосах.

Конечно,
Он явно насмехался.

Нет, он не насмехался. Просто так
Привык он говорить.

Что поступал презрительно он с нами,
Все говорят, — лишь ты один не видел.
Он должен был следы заслуг своих,
Те раны, что за родину имеет,
Нам показать.

Он, без сомненья, показал их вам!

Нет, нет; никто и не видал их вовсе.

Сказал — наедине покажет раны;
Махнув с презреньем шапкой, говорил:
«Хотел бы консульства; обычай старый
Без ваших голосов не позволяет;
А потому мне дайте голоса».
Когда мы согласились, он сказал:
«Благодарю за ваши голоса;
Я их весьма ценю; спасибо вам;
Ну, а теперь, как голоса мне дали,
Мне с вами делать нечего». Так разве
Все это не насмешка от него?

Ужели вы настолько глупы были,
Что не могли понять, или, поняв,
Вы все же уступили голоса
С ребяческим доверьем?

  Разве вы
Ему ответить не могли при этом,
Как мы учили, — что врагом для вас
Он был еще в те дни, когда слугою
Ничтожнейшим он в государстве был?
Что против ваших вольностей и прав
В общественных собраниях всегда
Он восставал? И что теперь, достигнув
Могущества и власти в государстве,
Коль он останется врагом плебеев,
То ваши голоса на вас самих
Накликают беду? Вам надо было
Сказать, что если все его дела
Заслуживают этот сан, который
Он получить хотел, то с добротою
Он должен быть признательным за выбор.
Былую злобу в дружбу превратить
И стать защитником.

  Вот если б так
Сказали вы, как мы внушали вам, —
Разгорячился бы и обнаружил
Себя он сразу: или обещанье
Он дал бы вам, которое потом
Могли б ему при случае напомнить.
Иль раздражился б дух его угрюмый,
Который не выносит никакого
Насилия. Так, разъярив его,
Вы в бешенстве его найти могли бы
Предлог удобный, чтоб не утвердить
Его избранья.

  Иль вам не ясно,
Что он просил, открыто презирая,
Когда нуждался в дружбе? Неужели
Его презренье в палочный удар
Для вас не превратится, если он
Получит власть, чтоб вас давить, как хочет?
Иль сердца больше нет у вас в груди?
Иль языки лишь для того даны вам,
Чтоб восставать на разум?

  Разве вам
Отказывать ни разу не случалось
Тем, кто просили ваших голосов?
Так почему же их теперь вы дали
Тому, кто даже не просил, а только
Над вами насмехался?

Он еще
Не утвержден. Его отвергнуть можно.

И мы его отвергнем!
Я голосов пятьсот сейчас добуду.

Я — вдвое больше; соберу друзей
Еще в придачу к этим.

  Так сейчас же
Идите и скажите тем друзьям:
Они избрали консула, а он
Лишить их хочет прав и голосов, —
Совсем как тех собак, которых бьют
Частенько и за лай, хотя для лая
Как раз их держат.

  Собирайте всех.
И, с толком обсудив, пускай отменят
Нелепое избранье. Вы поставьте
На вид ему и злобу к вам и гордость;
Припомните и то, с каким презреньем
Смиренную одежду он носил
И как, прося, глумился он над вами.
Скажите, что лишь память о заслугах
Его недавних помешала вам
Понять его насмешки и кривлянья,
Внушенные закоренелой злобой
Его к народу.

На трибунов ваших,
На нас вину свалите и скажите,
Что в этом деле постарались мы
(Ни в чем тому препятствий не встречая) —
И вы невольно выбрали его.

Скажите прямо — выбор сделан был
По приказанью нашему скорей,
Чем вами по свободной, доброй воле;
Что ум ваш тем всецело занят был,
Что надо было сделать, а не тем,
Что вам хотелось бы, и так случилось,
Что консулом его избрали вы
Наперекор себе. Вините нас.

Да, не щадите нас. Скажите им,
Как поучали мы, твердили вам,
Что с юных лет отечеству служил он
И нынче служит и что род его —
От дома славных Марциев, откуда
Произошел Анк Марций, бывший внуком
В колене женском Нумы, что царем был
Великому Гостилию вослед;
Свой род ведут оттуда Квинт и Публий;
Устроили они водопровод,
Снабдив водой хорошей; Цензорин
Великим предком был, народу милый;
Почетно так был прозван потому,
Что цензором он дважды был.

 Скажите,
Что, наряду с его происхожденьем,
Хвалили мы достоинства его,
Считая, что вполне они пригодны
К тому, чтоб занял он высокий пост;
Но, взвесив все его поступки ныне,
Вы поняли, что он — ваш вечный враг,
А потому решили отменить
Поспешное согласье.

Говорите, —
Да посильней на это напирайте, —
Что сами вы его бы никогда
Не выбрали, без наших настояний,
Затем, собравши голоса, скорее
Идите в Капитолий.

  Непременно,
Почти уж все раскаялись теперь
В своем голосованье.

Пусть идут!
Уж лучше на восстание рискнуть
Сейчас, чем ждать, покуда бунт страшнейший
Произойдет, — а это несомненно.
Коль Марция, как надо ожидать,
Лишенье консульства повергает в ярость, —
Из этого мы пользу извлечем.

Идем же в Капитолий поскорей,
Пока поток людской туда не хлынул.
Пускай подумают, что сам народ
(Отчасти так и есть) решил все дело,
К которому его мы подстрекнули.

Итак, Авфидий снова в бой готов?

Да, поднял голову; вот почему
Мы поспешили заключить с ним мир.

Так, значит, вольски, вновь вооружившись,
По-прежнему минуты поджидают,
Чтобы на нас нагрянуть?

 Нет, они
Изнурены, достойный консул, так,
Что колыханье их знамен едва ли
В наш век придется снова увидать.

Авфидия ты видел?

 Он ко мне
Являлся под охраной в стан и вольскам
Проклятья изрыгал за то, что сдали
Так подло город. В Анциум затем
Он удалился.

Не было ли речи
С ним обо мне?

 Рассказывал он...

Что же?

Что часто вы сходились меч с мечом,
Что в мире ты ему всех ненавистней,
Что все добро отдал бы, без надежды
На возвращенье, в ссуду, если б мог
Быть назван победителем твоим.

Так в Анциуме он живет теперь?

Да, в Анциуме он.

Желал бы я к нему туда пробраться,
Чтоб грудью встретить ненависть его. —
Тебя же я приветствую с возвратом.

Смотри: идут народные трибуны,
Глашатаи толпы. Их презираю
За то, что должностью своей они
Сильнее чванятся, чем это можно
Нам всем перенести.

 Остановись.

Ха-ха! В чем дело?

  Стой! Идти вперед
Опасно для тебя: остановись.

Но почему?

  В чем дело?

  Разве он
Не избран знатью и народом вашим?

Не избран, нет.

  Голосовали разве
Ребята малые?

  Трибуны, прочь!
Он держит путь на Рыночную площадь.

Народ разгневан на него.

  Ни с места,
Иль тотчас вспыхнет бунт.

Вот ваше стадо!
Ему ль голосовать, когда свой голос
Дает затем он, чтобы через минуту
Отречься языком? — В чем ваша служба?
Уж раз теперь вы стали глоткой стада,
Зачем не правите его зубами?
А может быть, вы сами подстрекнули?

Не горячись, не горячись, будь сдержан.

Тут умысел, тут заговор устроен,
Затем чтоб власть патрициев сломить! —
Что ж, уступите, поживите вместе
С народом, не способным управлять
И над собой не признающим власти.

Тут заговора нет. Народ кричит,
Что насмехался ты над ним, а раньше,
Не так давно, негодовал, когда
Был роздан даром хлеб; что ты позорил
Защитников народа, называл
Их подлипалами, врагами знати.

Ну, это уж давно известно всем.

Не всем.

 Ты, значит, разболтать успел?

Я — разболтать?

  Способен ты на это.

Способен я на лучшее, чем ты
И даже лучшие твои собратья.

Тогда зачем же консулом мне быть?
Клянусь тем облаком, я быть хотел бы
Столь низким, как и вы. Меня возьмите
В товарищи-трибуны.

Слишком много
В тебе того, чего народ не терпит;
Но если хочешь ты того добиться,
К чему стремишься, — спрашивай учтивей
О том пути, с которого ты сбился;
Без этого ты консулом не будешь,
Да и трибуном тоже.

 Тише, тише.

Народ в обман ввели и подстрекнули.
Такая плутня Риму не к лицу.
Не заслужил Кориолан таких
Препятствий подлых, заваливших гнусно
Его заслугам чистую дорогу.

О хлебе вспомнил! Да, что говорил я,
То снова повторю.

Лишь не теперь.

Ты слишком возбужден.

Клянусь в том жизнью,
Скажу сейчас. — Честнейшие друзья,
Меня простите вы.
А что касается толпы зловонной,
Непостоянной, — знайте, я не стану
Прислуживаться к ней: пускай она
В моих речах сама себя увидит.
Я повторю, что, потакая ей,
Против сената сеем сами мы
Посевы буйства, дерзости и бунта;
Что сами мы для них вспахали землю,
Что сами мы взрастили это семя,
Позволивши смешаться с нами черни,
Лишенной добродетели и силы,
И власти часть отдавши этим нищим.

Ни слова больше!

Замолчи! Мы просим.

Ни слова! Как! Я, не страшась врагов,
За родину лил кровь на поле брани, —
Так побоюсь ли я слова чеканить,
Покуда в легких сила не иссякла,
На обличенье прокаженных этих,
Которых мы должны бы избегать,
Меж тем как сами к ним идем навстречу!

Ты здесь против народа говоришь,
Как будто бог карающий, не смертный,
Во всем с народом равный.

Не мешало б,
Чтобы народ слова твои узнал.

Как! Те слова, что гнев ему внушил?

Гнев!
Да будь я терпелив, как сон полночный,
Клянусь Юпитером, то и тогда
Ту мысль я высказал бы.

 Эта мысль
Лишь одному тебе отравой будет:
Не сможешь ею отравить других.

Сказал он: «будет!» — Слышали Тритона
Рыбешки мелкой? Властно он сказал
Нам слово «будет».

 Нет в том ничего
Противного законам.

  «Будет! Будет!» —
О добрые, но слабые отцы,
Сенат почтенный, но недальновидный!
Затем ли вы народной гидре дали
Трубу и голос в этих болтунах,
Чтобы они своим строптивым «будет»
Старались с явной наглостью направить
В болото ваш властительный поток?
Когда у них вся власть, — пусть перед ними
Согнет свои колени ваша глупость,
Которая дала им эту власть;
А если нет, — опомнитесь и сбросьте
Вы гибельную слабость. Мудры вы,
Так не сходитесь с глупыми, но если
Вы сами глупы, то сажайте их
С собою рядом! Надо полагать,
Они — сенаторы, а вы — плебеи,
Раз голос их звучит сильнее в общем
Собрании. Они себе избрали
Сановников, как, например, вот этот,
Который здесь кидает слово «будет»
В лицо совету доблестных мужей,
Какого и у греков не бывало.
Клянусь Юпитером, он унижает
Здесь званье консула! Мне больно видеть,
Как между двух разрозненных властей
Засела смута и одну из них
Другою хочет подорвать.

 Довольно!
Идемте все на Рыночную площадь.

Тот, кто совет вам дал — запасы хлеба
Без платы раздавать, как иногда
То в Греции бывало...

  Ну, довольно!

Хотя народ имел там больше власти,
Я вам скажу, что этим своеволье
И будущие смуты в государстве
Подготовлялись.

  Как! Народ свой голос
Отдаст тому, кто это говорит?

Я доводы ценнее приведу,
Чем эти голоса. Известно им,
Что хлеб был роздан вовсе не в награду:
Они его ничем не заслужили.
Когда народ мы звали на войну
И сердцу родины враги грозили, —
Он отказался выйти за ворота.
За подвиги такие не дают
Бесплатно хлеба. А служа в войсках,
Они свою отвагу проявили —
Бунтуя, поднимая мятежи.
Едва ль нелепейшие обвиненья,
Которые так часто предъявляли
Они сенату, побудить могли
К такому дару щедрому. И что же?
Как понял эту доброту сената
Желудок черни? Все дела плебеев
Нам говорят яснее слов: «Нас больше,
Мы попросили хлеба — и от страха
Они нам дали хлеб». Природа власти
Унижена, и снисхожденье наше
Зовется трусостью. Наступит время,
Когда спадут замки с ворот сената,
И станут вороны, в него ворвавшись,
Клевать орлов.

 Довольно!

Довольно, и с излишком!

  Нет, послушай.
Скреплю людской и божескою клятвой
Последние слова. — Где часть одна
По праву презирает, а другая
Без всяких оснований оскорбляет,
Где мудрость, сан и род бессильны стали
Пред голосом невежественной черни, —
Такое двоевластье очевидно
Насущные потребности упустит
И неустойчивости даст опору.
Коль мы загородим дорогу к цели,
То ясно, что и цели не достигнем.

А потому молю вас, — знаю: вы
Не столько робки, сколь благоразумны,
Любви к порядку прочному в вас больше,
Чем страха перемен, достойно жить
Для вас важней, чем долго; вы способны
Решиться на опасное леченье,
Коль без него нас верная ждет смерть, —
Я вас молю — без промедленья вырвать
Язык толпы, чтоб сладостного яда
Уж больше не лизала. Ваш позор
Лишает власть единства и свободы:
Коль зло ее опутало, добро
Творить она не может.

Все сказал он!

В словах его измена; и ответит
Он как изменник.

  Негодяй! Ты лопнешь
От бешенства! — Я вас спрошу: к чему
Плешивые трибуны у народа,
Когда при их поддержке здесь народ
В покорности отказывает власти?
Избрали их во время мятежа,
Когда не мысль о том, что надо делать,
Была законом, а лишь неизбежность.
Но в этот лучший час скажите вы:
«Что быть должно, пусть будет» — и их власть
Развейте прахом!

Явная измена!

И это — консул? Нет!

Эдилы, эй!

Арестовать его!

Иди, зови народ сюда.

 Ты мной
Задержан здесь от имени народа:
И за предательство и за вражду.
Иди и повинуйся; обвиняю
И требую ответа от тебя.

Эй, прочь, седой козел!

Мы отвечаем за него.

 Старик,
Его не трогать!

  Прочь отсюда, гниль,
Иначе из твоей одежды кости
Я вышибу.

  На помощь, горожане!

Опомнитесь, сдержитесь оба вы!

Вот, горожане, человек, который
Хотел бы всякой власти вас лишить!

Схватить его, эдилы!

 Смерть ему!
Кончайте с ним!

  К оружию, к оружию!
Все с криком окружают Кориолана.
Патриции!.. Трибуны!.. Горожане!..
Сициний!.. Брут!.. Кориолан!.. На помощь!..
Постойте!.. Горожане!.. Успокойтесь!..

Что это! Задыхаюсь я. Лишь шаг
До гибели! Не в силах говорить! —
Народные трибуны! — Успокойся,
Кориолан! — Ну что же, говори,
Сициний добрый!

  Тише, горожане!
Послушайте меня!

Молчите! Тише!
Послушаем трибуна! — Говори.

Вам всем грозит утрата ваших прав.
Отнять задумал Марций их, тот самый,
Кого сейчас вы консулом избрали.

Тьфу, тьфу! Ты этим поджигаешь только,
Совсем не тушишь.

 Чтоб разрушить город,
Сравнять с землей.

  А что такое город,
Как не народ?

  Вот правильно сказал:
Народ есть город.

С соизволенья всех утверждены
Мы судьями народными.

 Вы ими
И остаетесь.

 Так оно и есть.

Чтоб город весь с землей сровнять, снести
До основанья крыши и зарыть
Под грудами развалин весь порядок.

Заслуживает смерти он.

  Иль власть
Свою покажем мы, иль потеряем. —
Мы были избраны народной волей;
Провозглашаем в силу власти нашей:
Достоин Марций смерти неотложной.

Поэтому хватайте и тащите
Его к скале Тарпейской, чтоб оттуда
Его низвергнуть.

 Взять его, эдилы!

Сдавайся, Марций!

Слушайте, трибуны!
Одно лишь слово!

Тише, замолчите!

Тем, чем вы кажетесь, на деле будьте
Отечества друзьями. Хладнокровно
Обдумайте все то, что в страсти дикой
Хотели сделать вы.

  Но хладнокровье,
Похожее на медленную помощь,
Таит в себе опасный яд, когда
Болезнь дошла до крайности. — Хватайте
Его и на скалу тащите!

  Нет!
Я здесь умру. Ведь кое-кто из вас
Меня видал в сраженьях, — так теперь
Проверьте сами на себе, каков я.

Вложи свой меч! — Трибуны, удалитесь
На время.

  Взять его, схватить!

  На помощь!
На помощь Марцию, кто благороден!
Кто стар иль молод, все к нему на помощь!

Вали его, долой!
Происходит схватка.
Трибуны, эдилы и народ прогнан за сцену.

Иди, ступай домой скорей! Иначе
Пропало все.

 Ну, уходи.

 Останься:
У нас друзей не меньше, чем врагов.

Ужели мы до этого дойдем?

Да не допустят боги! — В дом к себе
Иди, прошу, наш благородный друг,
А нас оставь уладить это дело...

Ведь это — язва общая: без нас
Тебе не сладить с ней. Прошу тебя,
Иди скорей домой.

Пойдем же вместе.

Зачем не варвары они, о боги,
А римляне, к стыду родной земли
Зачатые у входа в Капитолий?

Иди. Не выражай свой правый гнев
Речами. Час возмездия наступит.

Я в чистом поле сорок человек
Таких измолотил бы.

  Я бы сам
За пару лучших взялся — двух трибунов.

Теперь же перевес не в нашу пользу,
И храбрость будет только сумасбродством,
Когда стоим пред падающим зданьем. —
Пока не возвратилась чернь, уйдешь ли
Отсюда ты? Она, подобно морю,
Преграды разрушает, подавляя
Все то, пред чем привыкла отступать.

Прошу, уйди. А я здесь попытаю,
Что может изобресть мой старый ум
Против безумных. Мы беду поправим
Какой-нибудь заплатой.

  Ну, идем.

Сам погубил он счастие свое.

Он слишком чист и прям душой для мира:
Что думает, то он и говорит.
Не стал бы льстить Нептуну за трезубец,
Юпитеру — за силу грома. В нем
Что совесть выкует, то речью льется;
В сердцах он забывает, что когда-то
Он слышал слово «смерть».

Ну, будет дело!

  Вот желал бы я,
Чтоб улеглись в постели поскорей.

А я их уложил бы лучше в Тибр. —
Ах, черт возьми! Не мог поговорить
Повежливее с ними!

  Где ехидна,
Где тот, что хочет город обезлюдить,
А сам быть всем?

  Почтенные трибуны...

Он будет сброшен со скалы Тарпейской
Суровыми руками. Он закону
Противился, а потому закон
Пренебрегает следствием над ним,
Передавая прямо уласти строгой,
Которую он ставил ни во что.

Узнает, что в трибунах благородных —
Уста народа, мы же — руки их.

Узнает, верно!

Выслушай...

 Молчи!

Зачем беснуетесь вы, если можно
Без шума все покончить?

Для чего
Ему помог ты вырваться от нас?

Но дай же мне сказать. — Как знаю я
Заслуги консула, так недостатки
Я мог назвать бы.

Консула? Какого?

Кориолана-консула.

  Он — консул?

Нет, нет, нет, нет!

С согласия трибунов можно ль мне
Здесь, люди добрые, сказать два слова?
Вы потеряете на этом только
Немного времени.

Что ж, говори,
Да только покороче: надо нам
С предателем покончить поскорее!
Изгнать его — опасно будет, здесь же
Его оставить — верная нам гибель;
А потому — сегодня ж он умрет.

Пускай благие боги не допустят,
Чтоб славный Рим — чья благодарность к лучшим
И самым доблестным его сынам
Записана в Юпитерову книгу —
Подобен стал бесчувственному зверю,
Что пожирает собственных детей!

Он — язва, что мы вырезать должны.

Он — тела член больной. Отсечь его —
Смертельно; вылечить его — легко.
Какой же вред он Риму причинил,
Что стал достоин смерти? Разве тем,
Что наших убивал врагов? Та кровь,
Что потерял он (смею поручиться —
На многих унций больше, чем осталось),
За родину лилась; и если вы
Остаток тот прольете, это ляжет
На всех, кто сделал то иль допустил,
Клеймом позорным до кончины мира.

Ты говоришь слова пустые!

  Вздор!
Когда любил он родину, ему
И честь была.

  Но разве мы не ценим
За службу прежнюю свою же ногу,
Когда случится омертветь ей?

 Больше
Мы не желаем слушать. — Вслед за ним
Идите в дом и — вытащить оттуда,
Чтобы его прилипчивой заразе
Не дать распространиться.

  Слово мне!
Еще одно лишь слово! Вы за ним,
Как тигры, в ярости своей несетесь.
Когда поймете, что за быстротой
И легкомыслием идет беда, —
Придется к пяткам вам свинцовый груз
Привязывать, но будет слишком поздно.
Преследуйте судом, чтобы не вышло
(Ведь он любим) мятежных выступлений
И римлянами не был бы разграблен
Великий Рим.

  Когда бы так случилось...

Ну, что болтаешь?
Его повиновенья разве мы
Не испытали? Он не бил эдилов?
И не противился он нам самим? —
Идите...

 Вы подумайте о том,
Что с той поры, как меч свой обнажать
Он научился, — в битвах рос все время;
Ему с трудом давался в этой школе
Язык ученый, и не мудрено,
Что без разбора он кидает все —
Муку и отруби. Позвольте мне
Пойти к нему, — ручаюсь, приведу, —
Чтоб мог ответить он в законной форме
Пред высшею опасностью спокойно.

Трибуны благородные, вот это —
По-человечески; а путь другой
Кровавым слишком будет, и неведом
Его конец, хоть знаем мы начало.

Менений благородный, будь тогда
Служителем народа. —

 Эй, на время
Оружие сложить!

 Но по домам
Не расходиться!

  Встретимся с тобою
На площади, — тебя там будем ждать;
Но если Марция не приведешь,
Исполним наше первое решенье.

Я приведу его.

Позвольте мне
Вас пригласить с собой. Прийти он должен, —
Иначе все пропало.

 Да! Идемте.

Пускай грозятся растоптать меня
Копытами коней; пусть обещают
Мне смерть на колесе; пусть взгромоздят
Утесов десять на утес Тарпейский,
Чтоб я, пред тем как брошен буду ими,
Не видел дна, — я все же буду с ними
Таким, как прежде был.

  Ты благороден!

Мне странно только:
Меня сейчас не одобряет мать,
Которая всегда их называла
Рабами шерстяными, чье призванье —
Грошовою торговлей заниматься,
Без шапок головы свои на сходках
Показывать, затем зевать, молчать,
Дивиться, если кто-либо когда —
Но только из моих рядов — расскажет
О мире и войне.

 Я о тебе.
Зачем ты хочешь, чтобы стал я мягче?
По-твоему, своей природе должен
Я изменить. Скажи, чтоб я остался
Таким, каким я создан.

Сын мой, сын мой!
Ты прежде облекись во власть, а там уж
Изнашивай ее.

Пускай она
Износится!

  И без тревог всех этих
Ты мог всегда остаться тем, чем создан.
Они не так бы на тебя восстали,
Когда бы ты намеренья свои
Скрывал до той поры, покуда силу
У них не отняли б идти тебе
Наперекор.

Их надо перевешать!

И сжечь вдобавок.

Признайся, что ты слишком резок был,
Пожалуй, слишком резок; должен ты
Опять туда пойти и попытаться
Исправить дело.

  Нет другого средства.
Откажешься — тогда наш славный город
Расколется от смуты и погибнет.

Прошу тебя, послушай их совета.
Упорная не менее, чем ты,
Я все же подчиняю вспышки гнева
Веленьям разума, что ими правит,
К своей же пользе.

  Хорошо сказала!
Ведь если бы разнузданное время
Сейчас в таком лекарстве не нуждалось
Для пользы общей, я надел бы латы,
Которые с трудом ношу, чтоб только
Ему пред этим стадом унижаться
Не надо было.

Что ж я должен делать?

Пойти к трибунам.

Так. А что же дальше?

В своих речах пред ними повиниться.

Пред ними? Я не мог бы пред богами, —
Могу ли я пред ними повиниться?

Ты слишком непреклонен. Но когда
Нужда уступок требует от нас, —
Должны мы поступиться благородством.
Ты сам мне говорил, что на войне
Дружат друг с другом мужество и хитрость:
Так если их при мире разлучить,
Не будет ли для них ущерб огромный?

Молчи, молчи!

  Разумен твой вопрос.

Коль на войне притворство не бесчестит
(Ведь хитрость там способствует победе),
То почему ж и тут оно не будет
В согласье с доблестью, когда оно
В войне и в мире нам равно полезно?

К чему ты это говоришь?

К тому,
Что должен ты поговорить с народом
Не так, как хочешь, как подскажет сердце,
А звуками, которые язык
Рождает, как детей своих побочных,
Словами, что от сердца не исходят
И истинную мысль не выдают.
Поверь, бесчестья тут не больше будет,
Чем в том, чтоб город кротким словом взять,
Вместо того чтобы идти к удаче
Ценой кровавых жертв, —
Готова и сама я притворяться,
Когда судьба моя или друзей
Поставлена на карту: нет для чести
Ущерба в этом. Я, твой сын, жена,
Сенаторы, вся знать — об этом просим
Тебя. Но ты предпочитаешь черни
Показывать, как хмуришься пред нею,
Чем, ласковой улыбкой ей польстив,
Приобрести ее расположенье,
Когда известно нам, что без него
Мы все погибнем.

Дивная жена. —

Идем же с нами. Ласкою спасешься
Ты от опасности и возвратишь
То, что потеряно.

Мой сын, прошу,
Пойди к ним с этой шапкою в руке,
Отставь ее подальше — так (похожим
На них ты в этом будь), и прикоснись
Коленями к камням (в таких делах
Поступки заменяют красноречье:
Глаза невежд чувствительней гораздо,
Чем уши их), и головой вот так
Покачивай, чтобы смирялось сердце,
Как будто бы плодом на шелковице,
Когда созреет он и не выносит
Давленья рук. Или скажи им там,
Что ты их воин, вскормленный боями,
Затем сознайся им, что мягко стлать,
Как требуют они, ты не обучен,
Но просишь доброй дружбы их к себе
И обещаешь впредь приноровиться
К толпе, насколько хватит у тебя
Способностей и сил.

Ты только сделай,
Что говорит она, — и все сердца
Твоими будут, ибо на прощенье
Они, когда их просят, столь же щедры,
Как на пустые речи.

  Я прошу —
Иди, послушайся совета. Правда,
Я знаю, ты скорее за врагом
Последовал бы в огненную бездну,
Чем стал бы льстить ему в цветущей роще.

Но вот идет Коминий.

Я был на площади. Или готовься
Ты силой силу встретить, иль смирись,
Или беги из Рима. Все восстало!

Одна лишь речь покорная!..

 Конечно,
Она поможет, если он смирит
Свой гордый дух.

  Он должен — стало быть,
И сделает. — Мой сын, прошу тебя —
Скажи, что ты согласен, и иди.

Итак, я с непокрытой головой
К ним должен напоказ идти? И должен
Я подлой речью доблестное сердце
Позорить? Что ж, я уступаю вам.
Скажу, однако: если б дело шло
О гибели моей лишь, — этой плоти, —
О форме Марция, — я б им позволил
В прах истолочь меня, чтобы по ветру
Развеять... — Ну, на Рыночную площадь!
Вы дали мне такую роль сейчас,
Что никогда мне в жизни не исполнить.

Идем! Подсказывать тебе мы будем.

Прошу еще, мой милый сын, тебя:
Ты говорил, что похвалы мои
В тебя вдохнули воинскую доблесть;
Теперь, чтоб снова я тебя хвалила,
Исполни роль, что внове для тебя.

Так, я решился! Прочь, мой дух! Пускай
Душа распутницы в меня вселится!
Пускай и голос бранный мой, привыкший
Под барабаны рокотать, свистком
Пискливым, как у евнуха, вдруг станет
Иль в голос девственницы превратится,
Малюток усыпляющий! Пускай!
Улыбки негодяев поселятся
В моих щеках гримасой! Буду плакать,
Как школьники, мрача слезами взор,
И через губы стану я цедить
Слова, как нищий, а мои колени,
Которые лишь гнулись в стременах,
Пускай, как у него за подаяньем,
Согнутся. Нет! Не в силах, не могу
Перед собою лгать: подобным делом
Приучишь к подлости себя навек!

Ну что ж, как хочешь! Просьбами своими
Я более унизила себя,
Чем ты себя унизил бы пред чернью.
Пусть гибнет все — и матери твоей
От гордости сыновней гибнуть легче,
Чем от упрямства твоего страдать.
Я так же, как и ты, смеюсь над смертью
С высокомерным сердцем. Поступай,
Как хочешь. Мужество свое всосал
Ты с молоком моим, но эту гордость
Ты сам добыл себе.

Ну, успокойся —
И не брани меня. Сейчас пойду
На Рыночную площадь. Их любовь
Я выклянчу, кривляясь, как паяц,
Сердца похищу их и возвращусь
Любимцем римских торгашей. Смотри —
Вот, я иду. Привет мой передай
Моей жене. Я консулом вернусь,
Иль никогда тому не верьте больше,
Что мой язык умеет льстить.

  Как хочешь.

Идем! Трибуны ждут. Вооружись
Ответом кротким; ибо, как я слышал,
Они готовы к новым обвиненьям,
И посерьезнее.

 Пароль мой: кротость.
Прошу, идем. Пускай предъявят мне
Все выдумки свои. Я возражу
С достоинством.

  Да, да, но только кротко.

Я кротко им отвечу, очень кротко.

Всего сильнее напирай на то,
Что он тираном стать хотел; а если
Он в этом оправдается; припомни
Его вражду всегдашнюю к народу
И то, что до сих пор не роздал он
Добычу, взятую у анциатов.

Ну что? Придет?

  Идет уже.

 Кто с ним?

Менений и сенаторы из тех,
Которые особенно ему
Благоволят.

 А у тебя ли список
Всех голосов, какие мы собрали
С подсчетом поголовным?

 У меня.
Готов.

  Ты собирал по трибам?

 Да.

Ну, так немедленно сбирай народ,
И только я скажу: «Да будет так
Во имя прав народа» и прибавлю:
«Изгнанье», «пеня» или «смерть», — пускай
При слове «пеня» тотчас крикнут: «пеня!»,
А если «смерть» скажу, пусть крикнут «смерть!» —
Ссылаясь на старинные права,
Как и на то, что правду защищают.

Я им скажу.

 А как начнут кричать,
Пускай уж более не замолкают,
Пока мы не заставим этим шумом
Исполнить приговор наш.

Так. Отлично.

Пусть действуют решительно, как только
Мы знак дадим.

 Теперь иди. За дело.

Ты сразу же взбеси его. Привык он
Господствовать и слова не спускать
Противнику при споре. Стоит только
Его разжечь — и сразу осторожность
Забудет он и выскажет нам все,
Что думает, а этого довольно,
Чтоб шею он сломал.

Вот он идет.

Прошу тебя, будь сдержан.

Да, словно конюх, что за грош глотает
Любую ругань. — Праведные боги,
Храните Рим! Нам дайте честных судей!
Любовь посейте между нами! Пусть
Все прославляют мир в обширных храмах,
И распря нас не посетит.