Макбет

Кто этот окровавленный боец?
Он, верно, может сообщить нам вести
О мятеже.

Да это — старшина,
Который, смело ратуя, избавил
Меня от плена. — Здравствуй, храбрый друг!
Поведай королю, как шло сраженье,
Когда ты покидал его.

Неясно:
Так два усталые пловца, сцепясь,
Друг друга держат. Яростный Макдональд —
Отъявленный бунтарь, повитый роем
Бесчисленных природных негодяйств, —
На западе по островам набрал
Копейщиков и латников. Фортуна,
Его крамоле гнусной улыбаясь,
Пошла за ним, как шлюха. Но напрасно.
Смельчак Макбет — так зваться он достоин
Назло Фортуне, сотрясая меч,
Дымящийся кровавою расправой,
Как друг отваги, прорубил дорогу
К лицу холопа;
Руки не подал, здравья не желал,
Но от пупа до челюстей вспорол
И голову его воткнул над башней.

О наш отважный брат! Достойный рыцарь!

Как от страны восхода налетают
Ужасный гром и пагубные бури,
Так свежий ключ, суливший нам отраду,
Бедою хлынул. Знай, король Шотландский:
Едва лишь правда, укрепясь отвагой,
Бегом погнала этих резвых кернов,
Король Норвежский, видя час удобным,
С начищенным оружьем, в свежих силах
Напал на нас.

Что ж, наши полководцы,
Макбет и Банко, испугались?

Да, —
Как воробьев — орлы, как зайца — лев.
Они, скажу вам, были словно пушки,
Перегруженные двойным зарядом;
Они вдвойне
Удвоили удары по врагу.
Хотелось им омыться в дымных ранах
Или воздвигнуть новую Голгофу,
Не ведаю... Но я лишаюсь сил;
Мои порубы к помощи взывают.

Твои слова достойны ран твоих:
В них дышит честь. Свести его к врачам.

Кто к нам идет?

Достойный Росский тан.

В глазах — какая спешка! Видно, с важным
Известием.

Бог короля храни!

Откуда ты, достойный тан?

Из Файфа,
Оттуда, где норвежские знамена,
Играя в небе, прохлаждают наших.
Норвежец сам, с неисчислимой ратью,
Поддержанный изменником бесчестным,
Кавдорским таном, начал грозный бой,
Пока супруг Беллоны, в верных латах,
Не вынудил его к единоборству,
Меч о строптивый меч, рука к руке,
И не смирил спесивца. Так что, словом,
Победа — наша.

То большая радость!

Теперь
Свенон, король Норвежский, просит мира.
Мы не дали ему зарыть убитых,
Пока он нам на острове Сент-Кольме
Не выдал десять тысяч серебром.

Кавдорский тан нас больше не обманет.
Он примет смерть. Вели исполнить это
И с новым титулом поздравь Макбета.

Я это сделать рад.

Он проигрался, и Макбет богат.

Где ты была, сестра?
Свиней морила.
Сестра, а ты где?
У шкиперши каштанов полный фартук;
Жует, жует, жует. "Дай", — говорю.
А жирная паршивица: "Сгинь, ведьма!"
Муж у нее плывет в Алеппо, правит "Тигром".
Но я на сите вплавь пущусь,
Бесхвостой крысой обернусь
И буду грызть, и грызть, и грызть.
Тебе я ветер подарю.
Благодарю.
А я — другой.
Остальные — под рукой:
Веют к разным берегам
По различным округам
Мореплавательных карт.
Иссушу его, как тень;
Сон ему ни в ночь, ни в день
Не сомкнет нависших век;
Изведется человек;
Девять девятью седьмиц
Будет чахнуть, бледнолиц.
Корабля не потоплю,
Но волнами истреплю.
Посмотрите!
Покажи.
Это палец моряка,
Плывшего издалека.

Барабан, барабан!
Макбет идет в королевский стан.
Сестры вещие везде,
На земле и на воде,
Кругом, кругом водят пляс.
Трижды — этой, трижды — той,
Трижды снова, девять! Стой!
Волшебство заведено.

Далеко ли до Форреса? Кто эти?
Они так чахлы, так чудно одеты,
Что непохожи на жильцов земли,
Хоть и стоят на ней. — Вы люди? Можно
Вас вопрошать? Вам речь моя понятна,
Раз каждая подносит черствый палец
К сухим губам. Я счел бы вас за женщин,
Но отчего же бороды у вас?

Ответьте, если вы способны: кто вы?

Что вздрогнул ты и словно устрашен
Столь сладкозвучной речью? — Ради правды,
Вы призраки иль подлинно такие?
Вы моего приветствуете друга
И прежним саном и предвозвещеньем
Великих благ и царственной надежды,
Его смущая, — а со мной безмолвны.
Коль вам дано провидеть сев времен
И знать, чье семя всхоже, чье — не всхоже,
Вещайте также мне. Я не прошу
И не боюсь ни милости, ни гнева.

Будь здрав!
Будь здрав!
Будь здрав!
Ниже, чем Макбет, и выше.
Меньше счастлив, но счастливей.
Сам — не король, но пращур королей.
Итак, да здравствуют Макбет и Банко!
Да здравствуют и Банко, и Макбет!

Вещуньи, стойте! Ваша речь невнятна:
При смерти Синела я — тан Гламисский,
Но не Кавдорский: тан Кавдорский жив
И процветает. Стать же королем
Я столь же мало вижу вероятья,
Как править Кавдором. Кто наделил вас
Таким чудесным знаньем? И зачем
В пустой степи вы нам пресекли путь
Пророческим приветствием? Ответьте.

Земля рождает пузыри, как влага.
Они — такие. Где они? Исчезли.

Телесный облик в воздухе растаял,
Как вздох в порыве ветра. Я жалею.

Да было ли все то, о чем мы судим?
Иль мы поели бешеного корня,
Связующего разум?

Твои потомки будут королями.

Ты — королем.

И Кавдором. Не так ли?

Так пелось в этой песне. — Кто идет?

Король был счастлив получить известья
О торжестве твоем, Макбет; читая,
Как храбро ты сразился с супостатом,
Он онемел от внутреннего спора
Хвалебных слов с безмолвным удивленьем.
И, озирая дальше этот день,
Тебя он видит средь норвежских полчищ
Не устрашенным образами смерти,
Тобой же созданными. Частым градом
Гонцы спешили вслед гонцам, и каждый
Хвалу тебе, оплоту королевства,
Слагал к его ногам.

Наш повелитель
Нам приказал благодарить тебя,
А также пригласить тебя к нему,
Отнюдь не в счет награды.

А в залог
Дальнейших почестей он мне велел
Приветствовать тебя Кавдорским таном.
И в этом сане — здравствуй, славный тан!
Он — твой.

Так, значит, бес правдив бывает?

Но тан Кавдорский жив. Зачем дарить мне
Чужой наряд?

Да, тот, кто был им, жив,
Но жизнь влачит под тяжким обвиненьем
И с ней расстанется. Вступил ли он
В союз с Норвежцем, или супостату
Был тайно в помощь, или с тем и с этим
Готовил гибель родине, не знаю;
Но он в измене обличен, сознался
И ниспровергнут.
Макбет (в сторону)
Гламис, тан Кавдорский;
И высшее затем. — За труд спасибо! —
А ты не ждешь престола сыновьям,
Раз те, кто звал меня Кавдорским таном,
Им обещали царство?

Веря в это,
Ты можешь сам возжаждать королевства,
Сверх Кавдора. Все это очень странно.
Нередко, чтобы нас завлечь в беду,
Орудья мрака говорят нам правду,
Заманивают всяким честным вздором,
Чтоб в глубочайшем деле обмануть. —
Друзья, два слова.
Макбет (в сторону)
Сказаны две правды,
Как бы пролог к торжественному действу
Владычества. — Друзья, благодарю вас.

Как он взволнован!

Макбет (в сторону)
Раз мне сужден венец, то пусть судьба
Меня венчает, без моей подмоги.
Ему еще неловко в новом сане,
Как в новом платье.
Макбет (в сторону)
Положусь на счастье:
Часы бегут сквозь злейшее ненастье.
Досужно ли тебе, достойный тан?

Простите. Мой усталый мозг смутило
Забытое. Друзья, ваш труд записан
На том листке, который я вседневно
Читаю вновь. Идемте к королю. —
Подумай о случившемся, а после,
Все это взвесив, мы поговорим,
Открыв друг другу сердце.

Буду рад.

Пока — достаточно. Идем, друзья.

Казнен ли Кавдор? Или те, кто послан,
Еще не возвратились?

Государь,
Их нет еще. Но мне сейчас сказал
Один из тех, кто видел, как он умер,
Что он вполне признал свою измену
И, о прощенье вашем умоляя,
Сердечно каялся; ни разу в жизни
Он не был так хорош, как с ней прощаясь:
Он умер, словно упражнялся в смерти,
И отшвырнул ценнейшее из благ,
Как вздорную безделицу.

Никто
Не распознает душу по лицу:
То рыцарь был, которому я верил
Всецело.

О достойнейший мой брат!
Меня гнетет моя неблагодарность:
Ты так зашел вперед, что отстают
Быстрейшие крыла вознагражденья.
Увы, твои заслуги столь велики,
Что я не в силах с ними соразмерить
Признательность. Одно сказать могу:
Я в неоплатном пред тобой долгу.

Труды и преданность вознаграждают
Самих себя. Обязанности наши
Суть ваше достоянье: это — дети
И слуги королевского престола;
Их первый долг — вам воздавать во всем
Любовь и честь.

Прими же мой привет!
Начав тебя растить, я позабочусь
О пышном цвете. — Благородный Банко,
Твоих заслуг — не меньше, и об этом
Пусть знают все. Дай мне обнять и к сердцу
Прижать тебя.

Пусть в нем я возрасту,
А вы снимите жатву.

Полнота
Душевной радости спешит укрыться
В росу печали. — Дети, братья, таны
И вы, чье место ближе прочих, знайте,
Что нашей волею к наследью призван
Наш первенец, Малькольм, и он отныне —
Принц Комберлендский; честью облечется
Не он один, и знаки благородства,
Как звезды, воссияют на достойных. —
Теперь мы путь направим в Инвернес
И наш союз упрочим.

Мне в тягость отдых, вам не посвященный.
Помчусь гонцом и слух моей жены
Пленю известьем о высоком госте.
Дозвольте мне идти.

Мой славный Кавдор!
Макбет (в сторону)
Принц Комберлендский! Мне завален путь.
Споткнуться мне или перешагнуть?
Не озаряй, высокий пламень звездный,
Моих желаний сумрачные бездны!
Пусть глаз не видит руку. Но в свой час
Да будет то, чего страшится глаз.

Да, славный Банко. Он — сама отвага,
И похвалы ему — услада уст,
Прямое пиршество. Что ж, едем следом
За поспешившим встретить нас радушно.
Вот несравненный родич!

"Они повстречались мне в день торжества; и я убедился достовернейшим образом, что они обладают большим, чем смертное знание. Я сгорал желанием расспросить их дальше, но они превратились в воздух и в нем исчезли. Не успел я опомниться от изумления, как явились королевские посланцы, величая меня Кавдорским таном, титулом, которым эти вещие сестры меня только что приветствовали, предуказав грядущее восклицанием: "Здравствуй, будущий король!" Это я почел нужным сообщить тебе, дорогой соучастнице моего величия, дабы ты не лишилась своей доли радости, оставаясь в неведении того, какое величие тебе обещано. Положи это себе на сердце и будь счастлива".
Ты — Гламис, Кавдор, и ты будешь тем,
Что сказано. Но я боюсь, что нрав твой
Чрезмерно полон благостного млека,
Чтоб взять кратчайший путь. Ты ждешь величья.
Ты не лишен тщеславья, но лишен
Услуг порочности. Ты жаждешь сильно,
Но жаждешь свято. Ты играешь честно,
Но рад нажиться. Ты хотел бы взять
То, что взывает: "Сделай — и достигнешь!"
И ты скорей боишься сделать это,
Чем хочешь, чтобы это не свершилось.
Приди. Мой дух тебе вольется в уши,
И мой язык сметет бесстрашно все,
Чем загражден тот обруч золотой,
Которым рок и неземная помощь
Тебя венчают.

Ты с каким известьем?

Король здесь будет к ночи.

Что за вздор!
Ведь твой хозяин с ним. Будь это так,
Он дал бы знать, чтоб встречу приготовить.

Простите, это так: наш тан в дороге.
Один товарищ мой вперед примчался
И запыхался так, что через силу
Сказал, в чем дело.

Озаботься им;
Он прибыл с важной вестью.

О Гламис! Мощный Кавдор!
Предизбранный к еще славнейшей доле!
Твое письмо восхитило меня
Над бедным настоящим, и во мне
Настало будущее.

Дорогая,
Дункан здесь будет к ночи.

А уедет?

Наутро, он сказал.

О, никогда
Над этим утром солнце не взойдет!
Мой тан, твое лицо подобно книге
С недобрым смыслом. Чтобы все ошиблись,
Смотри, как все; придай радушье глазу,
Руке, устам; смотри цветком невинным,
Но будь под ним змеей. Нам нужно гостя
Достойно встретить; ты доверишь мне
Великую заботу этой ночи;
Все наши ночи и все дни в грядущем
Она подарит блеском всемогущим.

Об этом после.

Так смотри же ясно;
Ходить с таким лицом всегда опасно.
Об остальном не думай.

Летний гость,
Храмовник-стриж, обосновавшись тут,
Доказывает нам, что это небо
Радушьем веет. Нет зубца, устоя,
Угла иль выступа, где б он не свил
Висячих лож и щедрых колыбелей.
Где он живет, там воздух, я заметил,
Особо чист.

Вот и хозяйка наша!
Любовь, вторгаясь к нам, подчас докучна,
Но все ж мы ей признательны. И вы
Скажите нам спасибо за докуку
И беспокойство.

Все услуги наши,
Хотя бы даже их вдвойне удвоить,
Ничтожны перед широтой и глубью
Тех почестей, которыми монарх
Покрыл наш дом. За прежние щедроты
И за теперь ниспавшие мы ваши
Молельщики.

А где Кавдорский тан?
За ним мы гнались по пятам, желая
Опередить. Но он лихой наездник:
Любовь, острее шпор, его домчала
Скорей, чем нас. Прекрасная хозяйка,
Сегодня — мы ваш гость.

Мы — ваши слуги:
Себя, и наших слуг, и все, что наше,
Мы, как прямое ваше достоянье,
Вручаем вам.

Позвольте вашу руку.
Пройдем к хозяину. Его мы любим
И не устанем жаловать его.
Я вас прошу, хозяйка.

Когда конец кончал бы все, — как просто!
Все кончить сразу! Если бы убийство
Могло свершиться и отсечь при этом
Последствия, так чтоб одним ударом
Все завершалось и кончалось здесь,
Вот здесь, на этой отмели времен, —
Мы не смутились бы грядущей жизнью.
Но суд вершится здесь же. Мы даем
Кровавые уроки, — им внимают
И губят научивших. Правосудье
Подносит нам же чашу с нашим ядом.
Здесь он сугубо охранен. Во-первых,
Я — родственник и подданный ему,
Прямой защитник; во-вторых, хозяин
И должен дверь захлопнуть пред убийцей,
А не с ножом идти. Дункан к тому же
Господствовал так мягко, так был светел
В великом сане, что его дела,
Как ангелы, воскликнут гласом трубным
Об ужасе его уничтоженья.
И жалость, как младенец обнаженный
Верхом на вихре или херувим,
Несущийся на скакуне воздушном,
Повеет страшной вестью в каждый глаз,
Чтоб ветер утонул в слезах. Мне волю
Пришпорить нечем, кроме честолюбья,
Которое, вскочив, валится наземь
Через седло.

Ну что? Как там дела?

Кончает ужинать. Зачем ты здесь?

Меня он спрашивал?

А ты не знал?

Мы в этом деле дальше не пойдем.
Он только что меня почтил; я всюду
Собрал так много золотых похвал,
Что надо поносить их в свежем блеске,
А не бросать.

Или твоя надежда
Была пьяна и вот теперь, проспавшись,
Зеленая и бледная, глядит
На прежний пыл? Твоя любовь, я вижу,
Во всем подобна ей. Иль ты боишься
Таким же быть в своих делах и в мощи,
Как и в желаньях? Ты владеть хотел бы
Тем, в чем ты видишь украшенье жизни,
Живя, как трус, и сам же видя это,
Отдав "хотел бы" под надзор "не смею",
Как бедный кот в пословице?

Довольно.
Я смею все, что можно человеку.
Кто смеет больше, тот не человек.

А вдруг нам не удастся?

Нам? Натяни решимость на колки,
И все удастся. Лишь Дункан уснет, —
Тем крепче, что провел в пути нелегком
Весь день, — обоих спальников его
Я так смирю вином и крепкой водкой,
Что память, сторож мозга, станет паром,
А храм рассудка — перегонным кубом.
Когда их увлажненная природа
Опустится в свинячий сон, как в смерть,
Чего не сможем сделать ты и я
С беспомощным Дунканом, все взвалив
На рыхлых слуг, которые ответят
За наш погром?

Рожай лишь сыновей.
С таким закалом должно создавать
Одних мужчин. Ужели не поверят,
Когда мы сонных слуг измажем кровью
И пустим в дело их же два кинжала,
Что это их вина?

Как не поверить,
Раз мы подымем громогласный плач
По мертвом?

Я решился — и напряг
Всю мощь мою на страшное деянье.
Идем спокойно, ибо мир — простец.
И ложью лиц прикроем ложь сердец.

Который час, сынок?

Луна зашла;
Не знаю, сколько пробило.

Она
Заходит в полночь.

Полночь миновала.

Возьми мой меч. — На небесах скупятся:
Задули все огни. — На, вот еще. —
Меня дремота давит, как свинец,
Но неохота спать. Благие силы,
Отвадьте от меня дурные мысли,
Которые приходят к нам во сне!

Дай мне мой меч. — Кто там?

Друг.

Еще не спишь? Король уже улегся.
Он был на редкость весел и послал
Обильные дары твоей прислуге.
А вот алмаз, который он вручает
Прелестнейшей хозяйке. Он безмерно
Доволен всем.

Мы были не готовы,
И нашей воле, в рабстве у нужды,
Свободы не хватало.

Все прекрасно.
Вчера мне сестры вещие приснились.
Тебе они не лгали.

Я о них
Не думаю. Но в благосклонный час
Нам не мешает, если ты согласен,
Поговорить об этом.

Я готов.

Союз со мной умножит честь твою.

Что ж, если я не потеряю чести,
Стремясь ее вознесть, но сохраню
Свободной грудь и верность безупречной,
Я рад принять совет.

Так доброй ночи!

Благодарю. Того же и тебе!

Пусть госпожа, согрев мое питье,
Ударит в колокол. Иди, ложись.

Иду — и кончу. Колокол торопит.
Дункан, не слушай. По тебе звонят,
И ты отходишь в небо или в ад.

То, что свалило их, меня взбодрило;
Их погасив, зажгло меня. Чу! Тише!
То крикнул сыч, зловещий сторож ночи,
Сулящий людям вечный сон. Он — там.
Раскрыта дверь, и сытый храп холопов
Трунит над службой. Сбитень мой таков,
Что смерть и жизнь о них готовы спорить,
Мертвы они иль живы.

Кто там? Эй!
А вдруг они проснулись — и не вышло?
Нам страшен неуспех. Чу! Их кинжалы
Я положила на виду. Не будь он
Во сне похож на моего отца,
Я бы сама все кончила.

Мой муж!

Я сделал все. Ты не слыхала шума?

Сыч прокричал, и стрекотал сверчок.
Ты говорил?

Когда?

Сейчас.

Спускаясь?

Да.

Послушай!
А кто в соседней спальне?

Макбет (глядя на свои руки)
Печальный вид.

Сказать: печальный вид —
Нелепо.

Там один расхохотался
Во сне, другой вскричал: "Убийцы!" Оба
Они проснулись. Я стоял и слушал.
Они прочли молитву и опять
Забылись сном.

Там их ночует двое.

Один вскричал: "Помилуй Бог!", другой
Вскричал: "Аминь", как будто видел эти
Палаческие руки. Я не мог
Сказать: "Аминь", когда они сказали:
"Помилуй Бог!"

Не вдумывайся в это.

Что помешало мне сказать: "Аминь"?
Я жаждал помолиться, но "аминь"
Застряло в горле.

Так об этом думать
Нельзя; иначе — мы сойдем с ума.

Что это значит?

Да кто же так кричал? Нет, славный тан,
Ты расслабляешь сам себя такими
Больными думами. Возьми воды
И смой с руки нечистую улику.
Зачем кинжалы ты принес сюда?
Их место там. Ты их снеси обратно
И спящих слуг смажь кровью.

Не пойду.
Мне и подумать страшно, что я сделал.
Туда вернуться я не в силах.

Слабый!
Дай мне кинжалы. Спящий и мертвец —
Как живопись; черт на картине страшен
Лишь детям. Если рана не закрылась,
Я слугам кровью вызолочу лица,
Чтоб их вина сверкала.

Где стучат?
Да что со мной? Мне страшен всякий звук.
Чьи это руки? Ха! Они глаза мне
Рвут прочь! Отмоет ли с моей руки
Весь океан Нептунов эту кровь?
Верней, моя рука, морей коснувшись,
Их празелень окрасит в красный цвет.

Цвет рук моих — как твой, но сердце, к счастью,
Не столь же бледно.

В южные ворота
Стучат. Уйдем к себе в опочивальню.
Немножечко воды все смоет с нас,
И как легко нам будет! Твердость духа
Тебя покинула.

Опять стучат.
Надень халат, а то еще увидят,
Что мы не спали. Ты совсем растерян
От жалких мыслей.

Зная, что я сделал,
Я был бы рад не сознавать себя.

Ах, если бы Дункан на стук очнулся!

Ну и стучат же! Если быть привратником в аду, там ключом навертишься вдоволь.

Сейчас, сейчас! Прошу вас, не забудьте привратника. (Отворяет ворота)

Ты что ж, приятель, видно, поздно лег,
Что спишь так поздно?

Какие же это три вещи вино особенно вызывает?

Какие, сударь? Раскраску носа, сон и мочу. Похоть, сударь, оно вызывает и отзывает. Вызывает желание, но устраняет исполнение. Поэтому сильный хмель, можно сказать, двуличничает с похотью: он ее создаст и уничтожит; распалит и потушит; раззадорит и обескуражит; придаст ей стойкости да и отнимет стойкость; в конце концов своим двуличием он ее усыпляет и, назвав ее обманщицей, укладывает спать и покидает.

Тебя он, должно быть, основательно уложил сегодня?

Вот именно, сударь, прямо за горло схватил. Но я сказал ему: "Врешь!", и, как видно, я посильней, чем он, потому что, хоть он и ставил мне подножки, я все-таки изловчился и вышвырнул его наружу.

Хозяин твой еще не вставал?

Его мы разбудили стуком. Вот он.

Привет, достойный тан!

Привет обоим!

Король не просыпался?

Нет еще.

Он мне велел прийти к нему пораньше.
Как раз пора.

Я проведу тебя.

Я знаю, ты заботам этим рад,
Но это все ж заботы.

Приятный труд — целитель утомленья.
Вот дверь.

Я разрешу себе войти.
То мой служебный долг.

Король сегодня
Отсюда едет?

Да. Он так назначил.

Ночь бурная была. Там, где мы спали,
Свалило трубы. Говорят, рыданья
Звучали в воздухе, стенанья смерти
И голоса, пророчившие грозно
Жестокие усобицы, и смуты,
И лихолетье. Сумрачная птица
Всю ночь вопила. Говорят, земля
Тряслась в ознобе.

Ночь была тревожна.

Моей нестарой памяти не вспомнить
Другой такой.

О ужас, ужас, ужас!
Ни сердце, ни язык не в состоянье
Постигнуть и назвать тебя!

О чем ты?

Зло превзошло себя в своем искусстве:
Убийство святотатственно взломало
Господень храм помазанный и жизнь
Святилища похитило.

Что? Жизнь?

Чью жизнь? Его величества?

Войдите
И умертвите новою Горгоной
Свои глаза. Мне нечего сказать.
Увидев, сами скажете.

Проснитесь!
Набат, набат! Измена и убийство! —
Малькольм и Банко! Дональбайн! Проснитесь!
Отряхните нежный сон, подобье смерти,
Узрите подлинную смерть! Взгляните
На Страшный суд! Малькольм и Банко! Встаньте,
Как из могил, и шествуйте, как духи,
Чтоб встретить этот ужас. — Бить набат!

Зачем такая страшная труба
Зовет собраться спящих в этом доме?
Скажите мне, скажите.

Госпожа,
Что я могу сказать, то не для вас.
Такая речь, в слух женщины проникнув,
Убьет, едва упав.

О Банко, Банко!
Наш венценосный вождь убит.

О горе!
Как! В нашем доме?

Это страшно всюду.
Макдуф, я умоляю, отрекись,
Скажи, что ты ошибся.

Когда б я умер час тому назад,
Я прожил бы счастливый век. Отныне
Ничто не важно в этом смертном мире;
Все — вздор; скончались благость и величье;
Вино иссякло, и в одних подонках
Найти утеху может этот свод.

Что здесь? Несчастье?

Да, несчастье с вами.
Родник, источник, кладезь вашей крови
Осушен; самый ключ ее осушен.

Ваш царственный отец убит.

О, кем?

Своими спальниками, очевидно:
На их руках и лицах липла кровь,
А также на кинжалах, что валялись
Невытертыми в головах у них.
Они смотрели дико и смятенно;
Ничью нельзя им было вверить жизнь.

Теперь мне жаль, что в ярости моей
Я их убил.

Зачем ты это сделал?

Кто может быть зараз умен, безумен,
Спокоен, бешен, верен и уклончив?
Никто. Стремленье страсти упредило
Неспешный разум. Здесь лежал Дункан;
Кровь золотом расшила стан сребристый;
Зияли раны, как пролом в природе,
Куда ворвалась смерть. А там — убийцы;
Их цвет являл их ремесло; кинжалы —
В срамных портках из крови. Кто стерпел бы,
В чьем сердце есть любовь и есть отвага
Явить ее?

О, помогите мне!

На помощь к леди!
Малькольм (тихо Дональбайну)
Что же мы молчим,
Когда всех прежде речь идет о нас?
Дональбайн (тихо Малькольму)
Что скажешь тут, где смерть, в щели укрывшись,
Готова ринуться и нас схватить?
Нам надо прочь отсюда. Наши слезы
Не доварились.
Малькольм (тихо Дональбайну)
И печаль не властна
В своих движеньях.

Помогите леди!

Нам надлежит, прикрыв нагую бренность,
Страдающую без одежд, сойтись
И рассмотреть кровавый этот случай.
Нас сотрясают страхи и сомненья.
В великой длани Божьей я стою
И ополчаюсь против тайных козней
Предательства.

И так же я.

Мы все.

Так облечемся в мужеский доспех
И встретимся в палате.

Хорошо.

Ты что предпримешь? Нам средь них не место:
Нет легче службы, чем скорбеть притворно,
Для тех, кто лжив. Я в Англию поеду.

А я — в Ирландию. Разделим судьбы;
Так безопасней. Здесь в людских улыбках —
Кинжалы. Здесь ближайший всех по крови —
Кровавей всех.

Смертельная стрела
Еще летит, и нам всего надежней
Быть в стороне. Поэтому — в седло!
Не будем соблюдать обряд прощанья
И скроемся; безвинен в краже тот,
Кто сам себя у гибели крадет.

Я семь десятков помню хорошо:
За этот срок немало видел страшных
И странных дел, но перед этой ночью
Все — пустяки.

Да, дед, ты видишь: небо,
Как бы смутись игрою человека,
Мрачит его кровавые подмостки.
Уж день, а ночь бродячий светоч гасит.
Всевластна ль ночь, иль стыдно дню, но тьма
Хоронит лик земли, лишенный ласки
Живого света.

Против естества,
Как то, что совершилось. Прошлый вторник
Взлетевший гордо сокол был настигнут
Совой, мышей ловящей, и убит.

А жеребцы Дункана, — дивный случай, —
Красавцы, быстрые, цвет всей породы,
Взбесясь, взломали стойла и умчались,
Строптивые, как если бы вели
Войну с людьми.

И будто перегрызлись.

Да, к удивленью глаз моих, на это
Смотревших.

Вот идет наш друг Макдуф.
Ну, как дела на свете?

Видишь сам.

Узнали, кто виновен в страшной крови?

Да те, кого убил Макбет.

Увы!
Какой же был им прок?

Их подкупили.
Малькольм и Дональбайн, сыны Дункана,
Бежали, так что подозренье в этом
Легло на них.

Вновь вопреки природе!
О алчность к власти, жрущая без смысла
То, чем живешь сама! — Тогда, должно быть,
Владычество достанется Макбету.

Уже он избран и поехал в Скон
Принять венец.

Где тело короля?

Увезено в Колм-Килл,
Сокровищницу прежних государей,
Где спят их кости.

Ты поедешь в Скон?

Нет, брат, я еду в Файф.

А я туда.

Прощай. Желаю доброго начала.
Лишь бы обнова нас не слишком жала.

Дед, будь здоров.

Благослови вас Бог
И тех людей, кто превратить готов
Неправду в правду и в друзей — врагов!

Итак, ты — Гламис, Кавдор и король,
Все, как сказали сестры, — и, боюсь,
Ты здесь играл нечисто; но наследье
Не твоему предречено потомству,
А я был назван корнем и отцом
Властителей. Когда их речь правдива, —
Как это ясно по тебе, Макбет, —
То почему, раз так с тобой сбылось,
Их предсказанья не принять и мне
И не взнестись надеждами? Но тише.

А вот наш главный гость.

Когда бы мы
Его забыли, наш великий праздник
Казался бы пустым и неудачным.

Сегодня мы готовим званый ужин,
И я прошу вас быть.

Пусть ваша воля
Повелевает мною; с ней мой долг
Нерасторжимо прочными цепями
Навеки связан.

Вы днем в отлучке?

Да, мой государь.

А то бы нам был нужен ваш совет,
Всегда обдуманный и плодотворный,
В сегодняшнем собранье; но мы это
Обсудим завтра. А далек ваш путь?

Таков, что на него уйдет все время
До ужина; а если конь сплошает,
То мне придется призанять у ночи
Час или два.

Но будьте на пиру.

Я буду, государь.

Я слышу — наши
Кровавые племянники бежали
В Ирландию и в Англию, не склонны
Признать свою вину и кормят уши
Нелепой сказкой; но об этом — завтра,
Когда мы заодно обсудим с вами
Дела правленья. А пока — в дорогу.
Мы ждем вас вечером. Флинс едет с вами?

Да, государь; и время нас зовет.

Желаю вашим коням быстроты
И верной поступи, а вас вверяю
Их спинам. Добрый путь!

Пусть каждый вольно тратит свой досуг
Вплоть до семи часов; чтобы полнее
Вкусить отраду общества, мы будем
До ужина одни. Храни вас Бог!

Любезнейший, постой. Что, эти люди
Явились?

Да, государь, они за воротами.

Введи их к нам.

Стать — это слишком мало.
Стать надо прочно. Страх наш перед Банко
Врос глубоко. В его державных свойствах
Царит опасное: он дерзновен,
И, наряду с бестрепетностью духа,
В нем мудрость есть, учащая отвагу
Благоразумью — Из живых людей
Мне страшен он один; пред ним мой гений
Робеет, как Антониев когда-то
Пред Цезарем. Он, попрекнув сестер,
Мне возвестивших королевский сан,
Спросил их о себе; и был восславлен
Вещуньями как пращур королей.
Я осенен бесплодною короной,
И мне в десницу вложен праздный скипетр,
Который вырвет чуждая рука,
А сын мой не наследует. Так, значит,
Для внуков Банко я запачкал душу;
Для них зарезал доброго Дункана;
Для них я чашу моего покоя
Наполнил злобой и мой вечный клад
Вручил исконному врагу людскому,
Чтоб им царить, царить потомству Банко!
Нет, так не будет! Выступай, судьба,
И мы с тобой сразимся насмерть! — Кто там?

Ступай и жди, пока не позовем.

Мы, кажется, вчера вели беседу?

Да, государь.

Так вот, вы речь мою
Обдумали? Не кто другой как он
В былое время вас держал под гнетом;
А вам казалось, будто это я.
Безвинный. Я вам это доказал
В том разговоре, разъяснил подробно,
Как вас морочили, как притесняли,
Кто чем орудовал, так что любая
Полудуша и скудный ум поймет:
"То делал Банко".

Вы нам все раскрыли.

Да; и пойду вперед и, потому
Опять призвал вас. Иль терпенье ваше
Так велико, чтоб все ему спускать?
Иль вы настолько святы, чтоб молиться
За благодетеля с его потомством,
Когда он в гроб вдавил вас тяжкой дланью
И ваших губит?

Государь, мы — люди.

Да, вы по списку числитесь людьми, —
Как гончих, шавок, мосек, полукровок,
Борзых, легавых и волчков, всех скопом,
Зовут собаками. Но роспись цен
Их делит на проворных, смирных, умных,
Сторожевых, охотничьих, по свойствам,
Которыми богатая природа
Их наделила, так что есть у каждой
Свой чин, хоть в общем списке между ними
Различья нет; вот так же и с людьми.
И если вас не числит эта роспись
В подонках человечества, скажите —
И я вложу вам в грудь один поступок,
Который вас избавит от врага
И свяжет с нашим сердцем и любовью,
Затем что жизнь его — для нас болезнь,
А смерть — здоровье.

Верьте, государь:
Меня пинки и колотушки света
Так разожгли, что я пойду на все,
Чтоб свету отомстить.
Я так устал
От всяких бед и так судьбой истаскан;
Что жизнь поставлю на кон, чтоб разжиться
Или пропасть.

Вы знаете, что Банко
Ваш враг.

Да, государь.

Он враг и мне;
И на таком кровавом расстоянье,
Что каждый миг его бытья пронзает
Мою кривую жизнь; и хоть я мог бы
Смести его открыто с глаз долой
И отвечать за это, я стеснен
Тем, что у нас есть общие друзья;
Чтоб не утратить их любовь, я должен
Оплакивать того, кто мной повержен.
Вот почему я обращаюсь к вам,
Таясь, по многим коренным причинам,
От глаз толпы.

Мы ваши приказанья
Исполним, государь.
Мы жизнь готовы...

В вас блещет смелость. Через час, не позже,
Я научу вас, где засесть в засаду,
И укажу вам время и мгновенье.
Все это надо совершить сегодня,
Поодаль от дворца; не забывая,
Что я хочу быть чист. А вместе с ним, —
Чтоб не было задорин и заплат, —
И сын, ему сопутствующий, Флинс,
Убрать которого мне так же важно,
Как и отца, в потемках должен встретить
Свой рок. Решите это меж собой;
Я к вам приду.

Все решено и так.

Я скоро к вам приду; побудьте рядом.

Час близок: Банко, если дверь Господня
Тебе открыта, ты войдешь сегодня.

Уехал Банко?

Отбыл, госпожа,
Но возвратится к вечеру.

Узнай,
Могу ль я видеть короля.

Иду.

Мы не достигли ровно ничего,
Когда уныло наше торжество:
Милей — погибнуть, чем, других губя,
Жить в смутном счастье и терзать себя.

Ах, государь, зачем ты все один,
В сообществе печальнейших раздумий,
Которым время умереть, как те,
О ком ты мыслишь? Скорбь о невозвратном
Бесплодна. Что свершилось, то свершилось.

Мы ранили змею, но не убили:
Она срастется, чтобы нам грозить
Все тем же зубом. Нет, пусть рухнет все,
Пусть оба света сгинут, — мы не станем
За стол садиться с трепетом и спать
Средь жутких снов, гнетущих нас в ночи;
Отрадней с мертвым быть, который нами,
Чтоб мы вкусили мир, отослан к миру,
Чем быть простертым на душевной плахе
В безвыходной тоске. Дункан — в могиле;
Горячка жизни кончилась, он спит;
Измена выдохлась; ни сталь, ни яд,
Ни тайный бунт, ни внешний враг, — ничто
Его не тронет.

Так.
Мой милый друг, смягчи свой хмурый взор;
Будь бодр и весел на пиру сегодня.

Да, милая. Ты также, я прошу.
Яви свое благоволенье Банко;
Почти его и языком и глазом.
Пока мы неспокойны, мы должны
Наш титул омывать в потоках лести,
Сердца скрывая под личиной лиц
И притворяясь.

Это ты оставь.

О друг, мой разум полон скорпионов!
Ведь Банко жив, и точно так же Флинс.

Но в них права природы не бессрочны.

И в этом — счастье: оба уязвимы.
Возрадуйся: не кончит нетопырь
Кружить под сводами, и жесткий жук,
Взлетев на зов Гекаты, смутным гудом
Не отзвонит ко сну, как совершится
Неслыханное зло.

Что совершится?

Мой друг, пребудь в неведенье, чтоб сразу
Возликовать. Приди, слепящий мрак,
И нежный взор благому дню укутай,
Чтобы рукой кровавой и незримой
Порвать в клочки мучительную запись,
Меня гнетущую. Свет меркнет, ворон
Летит в туманный лес.
День благодатный, задремав, затих;
Мрак на добычу выслал слуг своих.
Я странно говорю; поймешь потом.
Все, начатое дурно, крепнет злом.
Мой друг, иди со мной.

Да кто тебя прислал сюда?
Нет повода не доверять ему,
Раз то, что нам поручено, он знает
В подробности.
Так оставайся с нами.
Закат еще горит полоской света;
Торопится к желанному ночлегу
Наездник запоздалый, и близка
Цель нашей стражи.
Слушай! Конский топот.

Дай нам огня, эй!
Это он, конечно.
Все остальные гости во дворце.
Он лошадей своих послал в обход.
Там с милю будет; сам же он обычно,
Как все, отсюда к замковым воротам
Идет пешком.
Огонь!

Да, это он.
Смелей!

А ночью будет дождь.

Давно пора!

Предательство! — Беги, мой Флинс, беги!
Ты отомстишь. — О раб!

Кто это загасил огонь?
А что?
Лежит один. Сын убежал.
Добыча
Досталась нам без лучшей половины.
Ну что ж, пойдем и скажем все, как было.

Свои места вы знаете. Садитесь.
Сердечный всем привет.

Благодарим
Его величество.

Мы с остальными
Хотим смешаться, как простой хозяин.
Хозяйка сядет на почетном месте,
Но в должный час мы ждем ее привета.

Скажите нашим дорогим друзьям,
Что я от сердца их дарю приветом.

Вот, их сердца тебя благодарят.
Стол занят сплошь; я сяду посредине.
Пируйте всласть; сейчас мы пустим чашу
По кругу.

У тебя лицо в крови.

Кровь Банко, значит.

Пусть лучше будет на тебе, чем в нем.
Управились?

Я, государь, ему
Собственноручно перерезал горло.

Ты горлорез первейший; но хорош
И тот, кто это учинил над Флинсом;
И если это ты, ты бесподобен.

Великий государь, Флинс ускользнул.
Макбет (в сторону)
Я болен вновь. А мог быть полон сил,
Как мрамор, плотен, прочен, как утес,
Как воздух всеобъемлющий, свободен;
И вот я заперт, стиснут, сдавлен, скован
Грызущим страхом. — Но отец уложен?
Да, государь; уложен в тесный ров,
И два десятка ран на голове;
Малейшая — смертельна.

Ну, спасибо.

Змею пришибли. Но уполз змееныш.
Со временем он станет ядовит;
Пока что он беззубый. — Ладно. Завтра
Поговорим.

Мой царственный супруг,
Вы нас забыли. Пир похож на платный,
Когда не повторять, что он дается
От всей души. Ведь можно есть и дома.
В гостях приправа к кушаньям — радушье;
Иначе пресен стол.

Мой друг, вы правы. —
Прошу охотно и обильно кушать,
Во здравье!

Просим короля присесть.

Весь цвет державы нашей был бы в сборе,
Присутствуй между нами славный Банко.
Надеюсь, это просто небреженье,
А не прискорбный случай.

Он постыдно
Нарушил слово. Государь, почтите
Своим державным обществом наш стол.

Мне негде сесть.

Для вас свободно место.

Но где?

Здесь, ваша милость.
Что с вами, государь?

Кто это сделал?

О чем вы, ваша милость?

Ты не можешь
Сказать, что я виновен; не кивай мне
Кровавыми кудрями.

Господа,
Прошу вас, встаньте. Государю дурно.

Друзья, сидите. Это с ним бывает,
Он с юных лет такой. Прошу вас, сядьте.
Припадки эти коротки. Он тотчас
Оправится. Вниманьем посторонних
Он только хуже раздражен. Пируйте,
Не глядя на него. — И ты — мужчина?

Да, и бестрепетный, смотрящий смело
На то, чего сам черт не стерпит.

Вздор!
Картины, нарисованные страхом,
Как тот кинжал, который вел тебя
К Дункану. Эти возгласы и трепет,
Подделка под испуг, куда уместней
У камелька, при кумушкиных сказках
О том, что было с бабушкой. Позор!
Что за ужимки? Ты достиг всего
И вдруг пугаешься пустого стула.

Взгляни сюда! Смотри! Смотри! Ты видишь? —
Ну что? Раз ты киваешь, говори.
Когда гробницы извергают прочь
Тех, кто зарыт, пусть нам кладбищем будут
Утробы коршунов.

Совсем помешан?

Как сам я здесь, так здесь был он.

Стыдись!

Государь,
Вас просят наши гости.

Я забыл. —
Друзья мои, не удивляйтесь мне.
Недуг мой странен, но моих домашних
Он не страшит. Любовь и здравье всем!
Я сяду к вам. Налейте мне, полней.
Да здравствует весь этот стол и Банко,
Наш дорогой отсутствующий друг!
Мы ждем его. Пью за него, за всех,
И всем всего!

Благодарим и вторим.

Сгинь! Скройся с глаз моих! Упрячься в землю!
В костях твоих нет мозга, кровь застыла,
Твои глаза уставились, не видя.

Прошу вас помнить, дорогие пэры,
Что к этому мы все давно привыкли;
Но праздник наш испорчен на сегодня.

Я смею все, что смеет человек:
Предстань мне русским всклоченным медведем,
Гирканским тигром, грозным носорогом,
В любом обличье, только не в таком, _
И я не дрогну; или оживи
И вызови меня на бой в пустыню;
И если струшу, можешь звать меня
Ребячьей куклой. Прочь, ужасный призрак!
Прочь, бредовая нежить!

Так; ушел;
Я снова — человек. — Прошу вас, сядьте.

Вы омрачили радостную встречу
Своим страннейшим бредом.

Разве можно,
Когда такое настигает нас
Подобно летней туче, быть спокойным?
Я сам себя не узнаю при мысли,
Что вы способны это созерцать,
И щеки ваши — яхонт, а мои
Белы от ужаса.

Что созерцать?

Покойной ночи. Доброго здоровья
Его величеству!

Всем — доброй ночи!

Он хочет крови. Да, кровь хочет крови.
Сдвигались камни, речь вели деревья;
Кудесники, гадая по сорокам,
Грачам и воронам, изобличали
Укрытейших убийц. Час, верно, поздний.

Ночь спорит с утром, кто кого сильней.

А что ты скажешь про отказ Макдуфа
Явиться к нам?

Ты посылал за ним?

Я слышал стороной; но я пошлю.
У них я в каждом доме содержу
Подкупленную челядь. Завтра утром
Отправлюсь к вещим сестрам. Я велю им
Открыть мне больше; я желаю знать,
Любой ценой, все, что грозит мне вновь.
Меня преграды не смутят: я в кровь
Так далеко зашел, что повернуть
Уже не легче, чем продолжить путь.
Торопит руку возбужденный ум;
Я должен действовать без долгих дум.

Тебе всего нужней соль жизни, сон.

Да, время спать. Мой бред, моя тоска
Не более чем робость новичка.
Для этих дел еще мы слишком юны.

Привет, Геката! Ты глядишь сердито.

А как вам нужно, чтоб на вас глядели,
Бесстыдные старухи? Как вы смели
Вести с Макбетом разговор
О том, чего не видит взор,
Меня, владычицу волшбы,
Хозяйку всякой злой судьбы,
Не пригласив явить мой дар
В искусстве наших властных чар?
К тому же этот властелин —
Ваш дерзкий и строптивый сын:
Он грозен, но, других губя,
Не вас он любит, а себя.
Вот мой приказ: под горный склон,
Где в бездне плещет Ахерон,
Сойтись к заре. Туда Макбет
Придет услышать ваш ответ.
Готовьте утварь, и слова,
И весь обряд для волшебства.
А я лечу; чтоб вам помочь,
В трудах потрачу эту ночь;
Большие силы здесь нужны:
Висит на острие луны
Густая капля. Каплю ту
Схватить мне надо на лету.
Из влаги, верной колдовству,
Я стаю духов воззову,
Чей обольщающий полет
Его в погибель завлечет.
Он, смерть и рок презрев в мечтах,
Забудет мудрость, честь и страх.
А самый злобный враг людской —
Самонадеянный покой.

Пора! Малютка дух меня зовет.
Вот он сидит на облаке и ждет.

Идем быстрей; она вернется скоро.

Мои слова совпали с вашей мыслью,
А вывод стройте вы. Но, как-никак,
Здесь были странности. Макбет скорбел
По ласковом Дункане: тот ведь умер.
А смелый Банко шел пешком впотьмах;
Его, вы скажете, зарезал Флинс,
Раз Флинс бежал; ходить впотьмах опасно.
Нельзя не ужасаться, что Малькольм
И Дональбайн убили своего
Добрейшего отца. Какое зверство!
Как горевал Макбет! Не он ли тут же,
В священном гневе, растерзал злодеев,
Покорных браге и подвластных сну?
Как это благородно! Да, и мудро:
Ведь возмутилось бы любое сердце
Их запирательством. Во всем, скажу я,
Он поступил прекрасно. И, наверно,
Будь сыновья Дункана под замком, —
Не дай-то Бог, — он показал бы им,
Как убивать отцов; и Флинсу также.
Но тише! Вольность речи и неявка
На пир к тирану навлекли, я слышал,
Опалу на Макдуфа. Вам известно,
Куда он удалился?

Сын Дункана,
Тираном отстраненный от престола,
Живет при английском дворе и принят
Так милостиво набожным Эдвардом,
Что и в невзгоде окружен почетом
Превыше всех. Макдуф туда же отбыл
Просить святого короля, чтоб с войском
Пришли Нортемберленд и храбрый Сивард,
Дабы с их помощью, с благословенья
Всевышнего, мы возвратить могли
Хлеб нашим трапезам и сон ночам,
Пиры избавить от ножей кровавых
И править службу без ущерба чести, —
Все то, чего мы жаждем; весть об этом
Так раздражила короля, что он
Готов к войне.

Он звал к себе Макдуфа?

Да. И, в ответ услышал: "Не желаю",
Угрюмый вестник повернулся круто
И хмыкнул, как бы говоря: "Ты в этом
Раскаешься".

А тот, я полагаю,
Решил быть осторожным и держаться
На расстоянье. Пусть небесный ангел,
Опередив его, летит к Эдварду,
Чтобы скорей вернулась благодать
В наш злополучный край, рукой злодея
Измученный!

С ним шлю мои молитвы.

Пестрый кот три раза визгнул.
Еж четыре раза пискнул.
Гарпий крикнул: "Час настал!"
Разом все вокруг котла!
Сыпьте скверну в глубь жерла!
Жаба, меж сырых камней
Тридцать семь ночей и дней
Ядом превшая во сне,
Раньше всех варись на дне.
Жарко, жарко, пламя ярко!
Хороша в котле заварка!
Мясо трех болотных змей,
Разварись и разопрей;
Пясть лягушки, глаз червяги,
Шерсть ушана, зуб дворняги,
Жало гада, клюв совенка,
Хвост и лапки ящеренка —
Для могущественных чар
Нам дадут густой навар.
Жарко, жарко, пламя ярко!
Хороша в котле заварка!
Зев акулы, волчий клык,
Ночью сорванный мутник,
Плоть сушеная колдуньи,
Тис, наломанный в безлунье,
Желчь козленка, селезенка
Богомерзкого жиденка,
С чешуей драконья лапа,
Губы турка, нос арапа,
Пальчик детки удушенной,
Под плетнем на свет рожденной,
Тигра потрох размельченный —
Вот в котел заправа наша,
Чтобы гуще вышла каша.
Жарко, жарко, пламя ярко!
Хороша в котле заварка!
Кровь павьяна вар остудит,
И тогда все прочно будет.

Прекрасно сделано! Хвалю
И всех богато наделю.
Начните песнь, пуститесь в пляс,
Как эльфы кружат в поздний час,
И заколдуйте все зараз.

У меня разнылся палец:
К нам идет дурной скиталец.
Подымайся, крюк,
Чей бы ни был стук!

А, черные полночные карги,
Чем заняты?

Неизречимым делом.

Я заклинаю вас искусством вашим:
Кто б вас ни вдохновлял, ответьте мне.
Хотя бы ветры сорвались, войною
Грозя церквам; хотя бы волны, пенясь,
Дробили и глотали корабли;
Хотя бы хлеб полег, дубы валились,
Крушились замки на своих же стражей,
Дворцы и пирамиды пригибали
Главу к земле; хотя бы все богатства
Природных сил сметались в беспорядке,
Так чтоб разгром устал, — ответьте мне
На мой вопрос.

Скажи.
Спроси.
Ответим.
Ты это хочешь знать из наших уст
Или от наших старших?

Пусть предстанут.

Кровь свиньи в котел пойдет,
Той, что съела свой приплод.
Жирной виселицы слизь
Бросьте в пламя.
Появись!
Низший, высший, не таись!

Скажи мне, ты, явившийся на зов...

Не спрашивай. Он знает все без слов.

Макбет! Макбет! Макбет! Макдуф силен.
Страшись его. Пусти; я утомлен.

Кто б ни был ты, за твой совет — спасибо.
Ты шевельнул мою боязнь. Скажи...

Ему нельзя приказывать. Но вот
Еще один, и более могучий.

Макбет! Макбет! Макбет!

Я слушал бы тебя тремя ушами.

Тогда живи, Макдуф: ты мне не страшен.
А все же, чтоб верней была порука,
Возьму с судьбы залог: ты жить не будешь;
И бледный страх я назову лжецом
И буду спать назло громам.

Что это,
Встающее, как королевский отпрыск, —
Дитя, надевшее венец и шапку
Владычества?

Внимай ему, но молча.

Того не будет.
Кто сдвинет лес, кто дерева принудит
Сместиться с корнем? Мне мой путь открыт.
Мятеж, клони чело, пока стоит
Бирнамский лес. Ты проживешь, Макбет,
В высоком сане срок обычных лет,
Платя своим дыханьем. Но одно
Скажите, если ведать вам дано:
Придет ли к власти в этом королевстве
Потомство Банко?

Не стремись узнать.

Я должен знать! Посмейте отказать мне,
И я вас прокляну навек! Что это?
Куда исчез котел? И что за звуки?

Явитесь!
Явитесь!
Явитесь!
Пусть он увидит, пусть томится.
Мы вас зовем мелькнуть и скрыться.

Ты слишком сходен с духом Банко. Прочь!
Мне твой венец палит глаза. А ты,
Второй венчанный лоб, ему под масть.
И третий — тоже. Гнусные старухи!
К чему мне видеть их? Четвертый! Хватит!
Иль эту цепь прервет лишь Страшный суд?
Еще! Седьмой! Я не желаю видеть.
Но вот восьмой; он зеркало несет,
Где видно множество других; иные —
С трехствольным скипетром, с двойной державой
Ужасный вид! Но это правда: Банко,
В крови, с улыбкой кажет мне на них,
Как на своих. Неужто это так?

Да, это так. Но почему
Макбет так мрачен, не пойму.
Сестрицы, развлечем его,
Покажем наше мастерство:
Я вызову воздушный звук,
А вы сплетите резвый круг,
Чтоб он не забывал о том,
Как был радушен наш прием.

Где ведьмы? Скрылись? Этот черный час
Будь вечно проклят в календарном счете! —
Сюда! Эй, кто там есть!

Здесь, ваша милость.

Ты видел стариц?

Нет, мой государь.

На их пути отсюда?

Нет, не видел.

Дыши заразой, воздух, их носящий!
Будь прокляты все те, кто верит им!
Я слышал конский топот. Кто проехал?

Два или три гонца, мой государь,
С известьем, что Макдуф бежал к Эдварду.

Бежал к Эдварду!

Да, мой государь.
Макбет (в сторону)
О время, ты меня опередило!
Как только дело отстает от воли,
Ее нагнать уже нельзя. Отныне
Да будет каждый плод моей души
Плодом руки. Чтоб мысль венчать делами,
Я мыслю так, и так я поступлю:
Я захвачу врасплох Макдуфов замок;
Присвою Файф и обреку мечам
Его жену, детей и всех несчастных,
Кто с ним в родстве. Не время похвальбам!
Так будет: воле я остыть не дам.
Но никаких волшебств! — Где эти люди?
Я к ним пройду с тобой.

В чем он виновен, чтоб спасаться бегством?

Явите стойкость.

В нем ее немного.
Его побег — безумье: мы безвинны,
Но страх изобличает нас в измене.

Почем мы знаем, это страх иль мудрость?

Да, мудрость! Бросить все: жену, детей,
Свой дом, свои наследные владенья,
А самому бежать? Он нас не любит.
Он бессердечен. Бедный королек,
Мельчайшая из птиц, обороняя
Своих птенцов, сражается с совой.
Здесь только страх и никакой любви;
И мудрости здесь нет, раз это бегство
Так безрассудно.

Милая кузина,
Вы непомерно строги: ваш супруг
Мудр, благороден, опытен и знает,
Когда что кстати. Лучше я умолкну.
Но страшен век, когда безвинный прозван
Изменником; когда боятся слухов,
Таких же смутных, как сама боязнь,
И носятся в пустом и диком море
Во все концы. Позвольте мне проститься;
Я в скором времени сюда вернусь.
Все — или рухнет и тогда исчезнет,
Или достигнет прежней высоты. —
Племянник милый, будь благословен!

У мальчика и есть отец и нет.

Я так нелеп, что если не уйду,
То осрамлюсь и только вас расстрою.
Я ухожу.

Дружок, отец твой умер.
Что станется с тобой? Как жить ты будешь?

Как птицы, мама.

Мухами, червями?

Да чем случится, так же, как они.

Мой бедный птенчик! А тебе не страшны
Силки и сети, западня и клей?

Что их бояться? Бедных птиц не ловят.
Тверди что хочешь — мой отец не умер.

Нет, умер. Где ты нового достанешь?

А где ты мужа нового достанешь?

Да я на рынке их куплю хоть двадцать.

Так ты их купишь, чтоб затем продать.

Умнее ты не можешь говорить,
Но, право же, умнее и не надо.

Мой отец был изменник, мама?

Да, был.

А что такое изменник?

Это тот, кто клянется и лжет.

И все, кто так делает, изменники?

Всякий, кто так делает, изменник и должен быть повешен.

И все, кто клянется и лжет, должны быть повешены?
А кто должен их вешать?

Честные люди.

Тогда лгуны и кляльщики — дураки. Потому что лгунов и кляльщиков достаточно, чтобы поколотить честных людей и перевешать их.

Да что ты, Бог с тобой, бедная мартышка! Но где ты достанешь себе отца?

Если бы он умер, ты бы плакала по нем. А если бы не стала плакать, это значило бы, что у меня скоро будет новый отец.

Бедный болтунишка, что ты говоришь!

Храни вас Бог, миледи! Я чужой вам,
Но ваш высокий сан отлично знаю.
Боюсь, что к вам приблизилась опасность.
Послушайтесь смиренного совета:
Не ждите тут, бегите прочь с детьми.
Пугать вас так, конечно, очень грубо;
Но допустить несчастье — будет зверством;
Оно грозит и так. Храни вас Небо!
Мне дольше быть нельзя.

Зачем бежать?
Я зла не делала. Но нужно помнить,
Что в этом смертном мире зло нередко
Весьма похвально, а добро бывает
Опасной блажью. Женская защита,
Увы, не больше, — клясться, что я зла
Не делала. — Откуда эти лица?

Где ваш супруг?

Надеюсь, не в таком греховном месте,
Чтоб ты его мог встретить.

Он — изменник.

Врешь, негодяй лохматый!

У, щенок!

Изменничья мальга!

Меня убил он!
Спасайся, мамочка, я умоляю!

Найдем тенистый уголок и там
Грудь выплачем до дна.

Нет, лучше схватим
Смертельный меч и вступимся, как мужи,
За падшую отчизну: что ни утро,
Вновь — вдовий стон, вновь — крик сирот, вновь скорби
Бьют небо по лицу, и слышен отзвук,
Как если б твердь с Шотландией страдала,
Стеня в ответ.

Скорблю о том, что слышу,
И слышанному верю. Если час
Мне будет дружен, что могу — исправлю.
Все, что сказал ты, может быть, и правда.
Тиран, чье имя нам язык волдырит,
Считался честным; ты его любил;
И он тебя не трогает. Я молод;
Но все ж на мне ты мог бы заработать;
Есть смысл — обречь безропотного агнца,
Чтоб гневное задобрить божество.

Я не предатель.

Но Макбет таков.
И самый честный может оступиться,
Когда велит король. Но ты прости.
Что б я ни думал, ты таков, как есть:
Рать ангелов светла, хоть пал светлейший;
Пусть ходит зло с лицом добра — добро
Глядит как встарь.

Я потерял надежду.

Быть может, там, где я нашел сомненья.
Зачем ты бросил вдруг жену, детей,
Все милое, все, что связует сердце,
И даже не простясь? Не оскорбляйся:
Такое недоверье — не поклеп,
А осторожность. Может быть, ты честен.

Так истекай же кровью, бедный край!
Тиранство, утверждай свои устои!
Честь оробела; щеголяй злодейством;
Твои права бесспорны. — Принц, прощай.
Но знай одно: я подлецом не стал бы
За весь простор, захваченный тираном,
И весь Восток в придачу.

Не сердись:
В моих словах — не страх перед тобой.
Я знаю, край наш угнетен ярмом;
Там кровь и слезы; что ни день, то рана
Зияет новая. Я знаю, руки
Подняться рады за мои права;
И здесь король Эдвард мне предлагает
Немало тысяч воинов; и все же,
Когда я растопчу главу тирана
Или вздыму на меч, мой бедный край
Увидит только худшие пороки,
Познает больше всяческих страданий,
По милости преемника.

Какого?

Я разумел себя: во мне, я знаю,
Так, привились все облики порока,
Что, дай им ход, и черный ваш Макбет
Предстанет чище снега, и страна
Сочтет его ягненком по сравненью
С моей безбрежной скверной.

В легионах
Тьмы преисподней нет проклятей беса
И хуже, чем Макбет.

Да, он кровав,
Развратен, жаден, лжив, хитер, притворен,
Несдержан, полон всех грехов, которым
Дано названье; но зато нет дна
Моей распутности: всех ваших жен
И дочерей, матрон и дев не хватит,
Чтоб кладезь похоти моей заполнить;
Мои желанья смоют все преграды,
Какие встретят; лучше уж Макбет,
Чем этакий король.

Несдержность чувств
Сродни тиранству. От нее до срока
Пустели благоденственные троны
И падали цари. Но не страшись
Вернуть свое. Ты сможешь утолять
Все вожделенья и казаться хладным;
Ты сможешь людям отводить глаза.
У нас достаточно послушных дам;
Ведь не такой ты ястреб, чтоб пожрать
Всех, кто готов покорствовать величью,
Раз то ему угодно.

Сверх того,
В моей дурной душе такой избыток
Свирепой жадности, что, воцарясь,
Я резал бы дворян, чтоб взять их земли,
Здесь отбирал бы дом, там — жемчуга,
Добычею, как острою приправой,
Дразня мой голод; я бы возводил
Напраслину на честных и безвинных,
Губя их ради их богатства.

Жадность
Зловреднее и глубже коренится,
Чем летний пыл страстей; то меч, сразивший
Немало государей. Но не бойся:
Шотландия тебя насытит вдоволь
Тем, что вполне твое. Все это — мелочь
В сравненье с весом остальных достоинств.

Их нет во мне. Достоинства владык —
Воздержность, твердость, правда, справедливость,
Усердье, скромность, милость, доброта,
Терпенье, сила, смелость, благочестье —
Мне чужды вовсе. Я зато богат
Многообразьем всяческих пороков,
Во всех видах. Имей я власть, в геенну
Я выплеснул бы млеко сладкой дружбы,
Взмятежил бы всеобщий мир, всю землю
Наполнил бы раздором.

О Шотландия!

Теперь скажи, достоин ли я править.
Но я таков.

Достоин править? Нет,
Жить недостоин! О народ злосчастный!
Под скипетром кровавым самозванца
Увидишь ли ты вновь счастливый день,
Раз истиннейший отпрыск венценосцев
Себя клеймит своим же отреченьем,
Презрев свой сан? Твой царственный отец
Был свят на троне; царственная мать
Жизнь провела коленопреклоненной,
И эта жизнь была как смерть. Прощай!
Я исповедью этой отлучен
От родины. О сердце, всем надеждам
Конец!

Макдуф, твой благородный гнев,
Сын прямодушья, стер в моей душе
Все черные сомненья, вскрыл рассудку
Твою правдивость. Дьявольский Макбет
Вот так завлечь меня не раз пытался,
И мудрость мне велит не быть чрезмерно
Доверчивым. Но пусть Всевышний Бог
Рассудит нас. Отныне принимаю
Твое водительство. Я пред тобой
Себя оклеветал и отрекаюсь
От всех приписанных себе пороков,
Как не присущих мне. Я до сих пор
Не ведал женщин, клятв не преступал,
Не дорожил своим же достояньем,
Был верен слову, черта бы не выдал
Его товарищу, люблю правдивость
Не меньше жизни; и солгал впервые
Сейчас, черня себя. То, что я вправду, —
Вполне твое и вручено отчизне,
Куда, как раз перед твоим приездом,
Маститый Сивард выступить собрался,
Возглавив десять тысяч удальцов.
Сплотимся, и успех да увенчает
Наш правый спор! Чего же ты молчишь?

Такую скорбь и радость как-то сразу
Не примирить.

Договорим потом. —
Король еще не выходил, скажите?

Он вышел, принц. И там толпа несчастных
Ждет исцеленья. Их болезнь сильней
Науки. Но его прикосновенье, —
Такую власть дал Бог его руке, —
Врачует их.

Благодарю вас, доктор.

А чем они болеют?

Золотухой.
Чудесный дар ниспослан королю;
Не раз за время, что я здесь живу,
Я это видел. Как он просит небо,
Того никто не знает; но страдальцев,
Изъязвленных, распухших, жалких видом,
Ничем не излечимых, он врачует,
Больным на шею вешая червонец,
С особою молитвой. Говорят,
Своим потомкам он передает
Целительную власть. Он обладает
Еще небесным даром предвещанья,
И трон его овеян благодатью,
Гласящей, как он взыскан.

Кто идет?

Земляк. Но кто такой — не узнаю.

Привет, любезный родич!

Вот теперь
Узнал. О Боже, устрани скорее
Все то, что разлучает нас!

Аминь.

Шотландия на месте?

Бедный край,
Себя узнать страшащийся! Не матерь
Шотландцам, а могила; где ничто,
В чем живо что-нибудь, не улыбнется;
Где вздохи, стоны, крики воздух рвут,
Но их не слышат; Где припадок скорби
Слывет обычным делом; где не спросят,
По ком звонят на кладбище; где жизни
Быстрее вянут, чем цветы на шляпах,
До всякой хвори.

Вот отчет искусный,
Но точный.

В чем последнее несчастье?

Рассказ о бывшем час назад — освищут:
Что миг, то бедствие.

Благополучна ль
Моя жена?

Вполне.

А дети?

Тоже.

Тиран еще не нарушал их мира?

Они вкушают безмятежный мир.

Не будь так скуп на речи. Как дела?

Когда сюда я выехал с вестями,
Везя их тяжкий груз, то шла молва,
Что ополчилось много смельчаков;
И этому тем боле я поверил,
Что встретил рать тирана на походе.
Пора помочь. В Шотландии ваш взор
Создаст бойцов, подвигнет женщин к битве,
Чтоб сбросить горе.

Пусть воспрянут духом:
Мы движемся туда. Король Эдвард
Шлет Сиварда и десять тысяч войска.
В крещеном мире нет бойца маститей
И опытней.

Когда б я мог ответить
Такой же доброй вестью! Речь мою
Я был бы рад провыть в пустынный воздух,
Ничей не тронув слух.

О чем она?
Об общем деле? Или это — горе
Одной груди?

Все, кто душою честен,
В нем примут долю, но в главнейшей части
Оно твое.

Когда оно — мое,
Не прячь его, вручи мне поскорее.

Не дай твоим ушам проклясть язык мой,
Который в них вольет тягчайший звук
Из слышанных на свете.

О, я понял.

Твой замок взят. Жена твоя и дети
Убиты зверски. Излагать подробней —
То было бы к охотничьей добыче
Твою добавить смерть.

Святое небо!
Нет, друг, не надвигай на брови шапку;
Пусть боль кричит; от шепота тоски
Больное сердце бьется на куски.

И дети тоже?

И жена, и дети,
И слуги, все.

И я далек оттуда!
Жену убили тоже?

Да.

Утешься:
Лекарством будет месть, и мы излечим
Смертельное страданье.

Он бездетен...
Все крошечки мои? Все, ты сказал?
О адский коршун! Все?
Как, всех моих цыпляток, вместе с маткой,
Одним броском?

Взвесь это все как муж.

Да; но я должен
Все это и почувствовать как муж;
Я не могу не помнить о былом,
О самом драгоценном. Как! И небо
Не заступилось? Грешный раб Макдуф,
Их всех убили за тебя! Ничтожный!
То не по их вине, а по моей
Их истребили. Да почиют в мире!

На этом наточи свой меч. Дай скорби
Стать злобой. Не тупи, разгневай сердце.

Я мог бы женщину играть глазами,
И языком — бахвала. Нет, о Боже,
Приблизь желанный срок; лицом к лицу
Сведи меня с врагом моей отчизны
На взмах меча. И если он спасется,
То Бог его прости!

Вот речь мужчины.
Пойдемте к королю. Войска готовы.
Простимся с ним. Макбет созрел: пора
Стряхнуть плоды, и промысел всевышний
Избрал орудья. Сбрось душевный гнет:
Пусть ночь длинна, а все же день придет.

Я две ночи нес наблюдение вместе с вами, но не вижу ни малейшего подтверждения вашему рассказу. Когда она последний раз бродила?

С тех пор как его величество выступил в поход, я видала, как она вставала с кровати, накидывала на себя ночной халат, отпирала стенной шкаф, доставала бумагу, складывала ее, писала на ней, перечитывала, потом запечатывала и снова ложилась; и все это в глубочайшем сне.

Тяжкое расстройство природных сил — одновременно воспринимать благотворность сна и производить действия, свойственные бдению! В этом дремотном возбуждении, кроме того что она блуждала и вообще совершала разные поступки, говорила ли она когда-нибудь при вас и что именно?

Такое, доктор, чего я не могу повторить.

Мне вы можете повторить, и вам даже следовало бы это сделать.

Ни вам и никому другому, потому что у меня нет свидетелей, которые подтвердили бы мои слова.

Смотрите, вот она идет! Вот так она всегда, и клянусь жизнью — в глубоком сне. Наблюдайте за ней. Стойте спокойно.

Где она достала свечу?

Свеча стояла рядом: возле нее всегда есть свет; так она велела.

Вы видите: глаза у нее открыты.

Да, но их чувства закрыты.

Что это она делает? Смотрите, как она трет себе руки.

Она всегда так делает, словно умывает руки. Иногда это длится целых четверть часа.

И все-таки здесь пятно.

Слушайте! Она говорит! Я запишу то, что она произносит, чтобы прочнее закрепить в памяти.

Вы слышите?

У Файфского тана была жена; где она теперь? Да неужели эти руки никогда не станут чистыми? Довольно, милорд, довольно: вы все погубите, если будете так вздрагивать.

Так, так. Вы узнали, чего не следовало.

Она сказала то, чего не следовало, я уверена в этом. Один Бог знает, что она может знать.

Какой вздох! Сердце тяжко угнетено.

Я бы не хотела носить в груди такое сердце, хотя бы мне дали королевское тело.

И хорошо, и хорошо...

Молю Бога, чтобы все было хорошо.

С такими заболеваниями я не встречался. Но я знавал людей, бродивших во сне, которые мирно умерли в своих кроватях.

Вымой руки; надень халат; зачем ты так бледен? Я повторяю тебе: Банко похоронен, он не может встать из могилы.

Вот оно что!

Ложись, ложись; стучат у ворот; идем, идем, идем, идем, дай мне руку; что сделано, того не переделать; ложись, ложись, ложись. (Уходит.)

Теперь она ляжет?

Сейчас же.

Злой шепот бродит. Темные дела
Рождают темный бред; больные души
Глухим подушкам доверяют тайны.
Ей нужен бы священник, а не врач.
Прости нас. Боже! Вы за ней смотрите;
Припрячьте все, что может ей быть вредным,
И будьте зорки. Ну, покойной ночи.
Мой ум подавлен, и не верят очи.
Мудрей молчать.

Покойной ночи, доктор.

Рать англичан близка. Их вождь — Малькольм.
С ним Сивард, дядя принца, и Макдуф.
Месть в них горит; за их святое дело
На грозный и кровавый бой восстал бы
Любой отшельник.

За Бирнамским лесом
Мы встретим их. Они идут туда.

А Дональбайн соединился с братом?

Нет. У меня есть роспись всех дворян.
Там сын седого Сиварда и много
Безусых юношей, к мужскому делу
Впервые призванных.

А что тиран?

Свой Дунсинан он мощно укрепляет.
Его зовут безумным. Кто добрей,
Считает это храбростью. Но ясно,
Ему своих клевретов не стянуть
Ремнем господства.

На своих руках
Он чувствует налипшие убийства;
Измены мстят ему за вероломство;
Ему послушны только по приказу,
Не по любви; он чувствует, что власть
Болтается на нем, как плащ гиганта
На низкорослом воре.

Кто осудит
Порывистость его смятенных чувств,
Когда всему, что скрыто в нем, несносно
В нем пребывать?

Ну что ж, пора в поход —
Явить покорность там, где подобает,
Узреть врача больного государства
И с ним пролить, отчизну исцеляя,
Всю нашу кровь.

Иль столько, чтоб вспоить
Державный цвет, а плевел затопить.
Так двинемся походом на Бирнам.

Впредь не докладывать. Пусть все бегут.
Пока Бирнамский лес не вышел в бой
На Дунсинан, я тверд. Что мне Малькольм?
Иль он рожден не женщиной? Мне духи,
Которым все раскрыто, возвестили:
"Будь смел, Макбет. Тебя не одолеет
Рожденный женщиной". Ну что ж, бегите,
Дурные таны, к английским гулякам.
Ни разум мой, ни сердце никогда
Не стиснет страх и не смутит беда.

Пусть черт тебя измажет в черный цвет,
Сметаннолицый шут! Что смотришь гусем?

Их десять тысяч там...

Гусей?

Солдат.

Потыкай щеки, подрумянь свой страх,
Творожная душа! Каких солдат?
Да ну тебя! Ты полотняной харей
Наводишь страх. Каких солдат, несчастный?

Да английского войска, ваша милость.

Прочь с этой харей.

Сейтон! — Сердцу тошно,
Когда посмотришь... — Сейтон!.. — В этой схватке
Я укреплюсь навек иль рухну сразу.
Я жил достаточно: мой путь земной
Сошел под сень сухих и желтых листьев,
Но то, что подобает старым летам, —
Почет, любовь, вниманье, круг друзей, —
Не ждет меня; а вместо них — проклятья
Глубоким шепотом, лесть, праздный звук,
Который сердце бедное охотно
Отвергло бы, да вот не смеет. — Сейтон!

Здесь, государь.

Что, каковы известья?

Все подтверждается.

Я буду драться,
Пока с костей все мясо мне не срубят.
Дай мне доспех.

Еще в нем нет нужды.

Хочу надеть. Пошли побольше конных;
Обшарь окрестность, вешай малодушных.
Дай мне доспех. — Что, доктор, как больная?

Она не так больна, мой государь,
Как потревожена толпой видений,
Томящих душу.

Вылечи ее.
Ты можешь исцелить болящий разум,
Из памяти с корнями вырвать скорбь,
Стереть в мозгу начертанную смуту
И сладостным каким-нибудь дурманом
Очистить грудь от пагубного груза,
Давящего на сердце?

Здесь больной
Лишь сам себе находит врачеванье.

Так брось лекарства псам, мне их не надо. —
Надень мне латы, Сейтон; жезл подай.
Послать разъезды! — Доктор, таны скрылись.
Живее! — Доктор, если б ты разведал
Мочу моей страны, нашел недуг
И возвратил ей прежнее здоровье,
Тебя бы я восславил перед эхом,
И эхо вторило бы. — Оборви. —
Каким слабительным нас опорожнить
От этих англичан? Про них ты слышал?

Да, государь. Приготовленья ваши
Нас поучают.
Макбет (указывая Сейтону на щит)
Это захвати.
Пока Бирнамский лес не вышел в бой
На Дунсинан, я огражден судьбой.
Врач (в сторону)
Расстаться с Дунсинаном, и тогда
Меня ничто не завлечет сюда.

Друзья, надеюсь, близок день, несущий
Жилищам безопасность.

Несомненно.

Что это там за лес?

Бирнамский лес.

Пусть каждый воин срежет ветвь себе
И с ней шагает; так мы затеним
Размеры войска и введем в ошибку
Разведчиков.

Мы выполним приказ.

Все говорят, что дерзостный тиран
Укрылся в Дунсинане и намерен
Выдерживать осаду.

Подождем
Заранее судить и облачимся
Воинственным усердьем.

Близко время,
Когда нам станет ясен, по статьям,
Счет нашему добру и счет долгам.
Догадки упованьями живут;
Одни мечи творят бесспорный суд;
К нему ведет война.

Знамена водрузить на внешних стенах.
Повсюду крик: "Идут!" Наш крепкий замок
Смеется над осадой. Пусть залягут,
Чтоб голод и горячка их поели.
Не подкрепи их те, чей долг — быть с нами,
Мы встретили бы их лицом к лицу
И отшвырнули прочь.

Что там за шум?

Мне даже трудно вспомнить вкус испуга.
А было время, чувства леденели
При полуночном крике, волоса
От страшного рассказа шевелились,
Как бы живые. Я пресыщен жутью.
С ужасным мой жестокий разум свыкся
И глух к нему.

Что это был за крик?

Мой государь, скончалась королева.

Ей надлежало бы скончаться позже:
Уместнее была бы эта весть.
Бесчисленные "завтра", "завтра", "завтра"
Крадутся мелким шагом, день за днем,
К последней букве вписанного срока;
И все "вчера" безумцам освещали
Путь к пыльной смерти. Истлевай, огарок!
Жизнь — ускользающая тень, фигляр,
Который час кривляется на сцене
И навсегда смолкает; это — повесть,
Рассказанная дураком, где много
И шума и страстей, но смысла нет.

Ты языком молоть пришел; короче!

Великий государь,
Я должен рассказать вам, что я видел,
Но я не знаю — как.

Да говори же.

Когда я на холме стоял в дозоре,
Смотрю я на Бирнам, и вдруг, я вижу,
Лес начал двигаться.

Лжец и холоп!

Явите гнев свой, если я солгал.
Взгляните сами: он от нас в трех милях.
Лес наступает.

Если это ложь,
На первый сук живьем тебя подвешу —
И сохни с голоду; а если правда,
То можешь так же поступить со мной.
Я впал в сомненья и готов подумать,
Что бес хитрил; он лжет правдоподобно.
"Не знай тревог, пока Бирнамский лес
Не двинется на Дунсинан". И лес
Идет на Дунсинан. К оружью, в поле!
Когда его глаза ему не лгут,
Бежать нельзя, нельзя и медлить тут.
Поистине от солнца я устал
И был бы рад, чтоб мир сегодня пал.
Набат! Дуй, ветер! Наступай, конец!
Умрем, по крайней мере, как боец.

Враг близко. Бросьте лиственный заслон
И покажитесь. — Вы, мой славный дядя,
С достойным сыном вашим поведете
Наш первый полк; мы с доблестным Макдуфом
Все остальное примем на себя,
Как было решено.

Желаю счастья.
Нам только бы сшибиться со злодеем,
И пусть побьют нас, если мы сробеем.

Пусть грянут трубы, оглашая твердь
И возвещая громом кровь и смерть.

Я — как медведь, привязанный к столбу:
Нельзя бежать, я должен драться с псами.
Где тот, кто не был женщиной рожден?
Из всех людей мне страшен только он.

Ты кто такой?

Услышав, устрашишься.

Нет, даже если жгучей в самом аде
Нет имени.

Меня зовут Макбет.

Сам черт не мог бы вымолвить прозванья
Мне ненавистней.

Верно; и страшней.

Лжешь, мерзостный тиран! И это меч мой
Докажет.

Ты от женщины родился.
Мне меч не страшен, и булат смешон
В руках того, кто женщиной рожден.

Там битва громче. Покажись, тиран!
Когда тебя сражу не я, мне будут
Жена и дети без конца являться.
Не кернов же рубить мне, за прокорм
Носящих копья. Или ты, Макбет,
Или мой меч, не затупив клинка,
Я вдвину в ножны. Ты, наверно, там:
По шуму судя, кто-то из знатнейших
Там бьется. Дай нам встретиться, судьба!
О большем не прошу.

Мы встретили врагов,
Разящих мимо.

Принц, вступите в замок.

К чему играть мне римского глупца,
Упав на свой же меч? Чужие жизни
Разить уместней.

Обернись, собака!

Из всех людей лишь одного тебя
Я избегал. Уйди. И так уж душу
Мне давит кровь твоих.

Я слов не трачу:
Мой голос — меч, о негодяй, кровавей,
Чем можно выразить!

Напрасный труд:
Скорей ты этот нерушимый воздух
Своим клинком поранишь, чем меня.
Руби мечом по уязвимым шлемам.
Я зачарован: жизнь мою не сломит
Рожденный женщиной.

Так проклят будь язык, сказавший это!
Во мне сломил он мужескую доблесть.
Нет больше веры этим хитрым бесам,
Умеющим двусмысленно играть
И, выполнив обещанное слуху,
Нарушить то, что внушено надежде.
Я не дерусь с тобой.

Так сдайся, трус,
И впредь живи позорищем людей:
Мы выставим тебя как чудо света
И, на холсте намалевав, надпишем:
"Смотрите на тирана".

Я не сдамся,
Чтоб землю целовать у ног Малькольма
И чтоб меня травила ярость черни.
Бирнамский лес пошел на Дунсинан;
Ты, не рожденный женщиной, — мой недруг;
Но я дерзаю до конца. Я поднял
Мой ратный щит. Смелей, Макдуф, не трусь!
И проклят тот, кто крикнет: "Стой, сдаюсь!"

Надеюсь, все друзья вернутся здравы.

Навряд ли все. Но, судя по наличным,
Мы дешево купили этот день.

А где ж Макдуф и ваш отважный сын?

Ваш сын, милорд, исполнил долг солдата:
Он дожил до вступленья в возраст мужа,
И, только лишь он это доказал
Своей отвагой в неуклонной битве,
Он пал, как муж.

Он пал?

И поднят с поля.
Вам вашу скорбь нельзя соразмерять
С его достоинством, иначе ей
Не знать конца.

Он ранен спереди?

Да, в лоб.

Так пусть он будет Божий воин!
Имей сынов я больше, чем волос,
Я лучшей смерти им не пожелал бы.
Пусть мирно спит.

Он стоит большей скорби.
Я полон ею.

Большей он не стоит:
Он умер хорошо и долг свой отдал.
Да будет с ним Господь! А вот и радость.

Живи, король! Ты стал им. Вот, смотри
На голову злодея! Мир свободен.
Здесь вкруг тебя весь жемчуг королевства.
Сердца их вторят моему привету;
Так пусть их голоса с моим воскликнут:
Живи, король!

Живи, король Шотландский!

Мы времени чрезмерно не потратим
На то, чтобы со всеми рассчитаться
За их любовь. Вы, родичи и таны,
Отныне — графы, первые, которых
Так назовет Шотландия. Другое,
Что надлежит со временем взрастить, —
Возврат друзей, укрывшихся в изгнанье
От тайных козней зоркого тиранства,
Суд над жестокой челядью убийцы
И этой сатанинской королевы,
Которая, я слышал, самовольно
Свою пресекла жизнь; и все иное,
Что нам поручено, — даст Бог, мы честно
Исполним в меру, в срок и где уместно.
Спасибо всем, и всех мы просим в Скон,
Где венценосцем мы взойдем на трон.