Отелло

Не верю, нет. И мне обидно, Яго,
Что ты, развязывая мой кошель,
Как если б он был твой, все знал заране.

Да слушайте же толком: если мне
Хотя бы раз подобное приснилось,
Я был бы дрянь.

Ты клялся, что тебе
Он ненавистен.

Это так. Иначе
Я был бы гнусен.
Трое знатных граждан
Меня к нему на лейтенантский пост
Усердно прочили; поверьте, цену
Себе я знаю, должности я стою;
Но он, в своем надменном самодурстве,
Пускается в напыщенные речи
Со множеством военных страшных слов,
И, в заключенье,
Ходатаям — отказ: "Я, — говорит, —
Себе уже назначил офицера".
А это кто?
Помилуйте, великий арифметик,
Микеле Кассио, некий флорентиец,
Сгубить готовый душу за красотку,
Вовеки взвода в поле не водивший
И смыслящий в баталиях не больше,
Чем пряха; начитавшийся теорий,
Которые любой советник в тоге
Изложит вам; он — не служилый воин,
А пустослов. Но предпочли его.
А мне, который показал себя
На Кипре, на Родосе, в басурманских
И христианских странах, застят ветер
Конторской книгой; этот счетовод
К нему назначен — видишь — лейтенантом,
А я — изволь! — хорунжий при Смуглейшем.

Я стал бы лучше палачом его.

Злу не помочь. В том и проклятье службы,
Что движутся по письмам, по знакомству,
А не по старшинству, когда за первым
Идет второй. Итак, судите сами,
Обязан ли я относиться к Мавру
С любовью.

Я бы не служил ему.

Как все-таки удачлив толстогубый!
Вот ловкость!

Разбуди ее отца,
Помчись за Мавром, затрави счастливца,
Кричи, воспламени ее родню,
И, хоть живет он в странах плодородных,
Ты мухами его замучь; он счастлив,
А ты засыпь досадой это счастье,
Чтобы оно поблекло.

Вот дом ее отца. Я крикну громко.

Да; с жутью в голосе, с ужасным воплем,
Как ночью, при нечаянном пожаре,
Возникшем в людном городе.

Брабанцио, эй! Синьор Брабанцио, эй?

Брабанцио, встаньте! Воры! Воры! Воры!
Спасайте дом ваш, дочку и мешки!
Эй! Воры! Воры!

Брабанцио появляется наверху, в окне.

Что значит этот громогласный оклик?
Что тут случилось?

Синьор, все ваши налицо?

И двери
Затворены?

К чему такой вопрос?

Вас обокрали. Все ж халат накиньте.
Разбито сердце, полдуши погибло.
Вы — здесь, а вашу белую овечку
Там кроет черный матерой баран.
Скорей! Набатом кличьте сонных граждан,
Не то вас этот черт оставит дедом.
Скорее же!

Вы что, с ума сошли?

Почтеннейший синьор, вы узнаете
Мой голос?

Нет, не узнаю. Вы кто?

Меня зовут Родриго.

Тем прискорбней.
Я запретил тебе шататься тут;
Открыто заявил, что дочь моя —
Не для тебя; а ты, в своем безумье,
Раздутый ужином и пьяной влагой,
Являешься, с преступным дерзновеньем,
Нарушить мой покой.

Синьор, синьор, синьор...

Но будь уверен:
Мой нрав таков и званье таково,
Что ты раскаешься.

Синьор, спокойней.

Придумал тоже — кража! Здесь — Венеция;
Мой дом — не хутор.

Доблестный Брабанцио,
Я к вам пришел с простым и чистым сердцем.

Честное слово, синьор, вы из тех людей, которые не желают служить Богу, хотя бы сам черт велел. Из-за того, что мы явились оказать вам услугу, а вы принимаете нас за буянов, вашу дочь покроет берберийский жеребец; ваши внуки будут ржать на вас; у вас окажутся кузены-рысаки и родственники-иноходцы.

А ты кто, сквернослов?

Я — человек, пришедший вам сказать, что ваша дочь и Мавр сейчас изображают двуспинного зверя.

Ты дрянь.

А вы — сенатор.

Мне за это
Ответишь ты, Родриго; мы знакомы.

За все, синьор. Но дайте мне сказать,
Что, если вы решили соизволить, —
Как склонен думать я, — чтоб ваша дочь,
В такой слепой и неживой час ночи,
Отправилась, под столь плохой охраной,
Как нанятый случайно гондольер,
В объятия разнузданного Мавра,
То, раз вы это знали и согласны,
Мы с вами очень нагло обошлись.
Но если вы не знали, ваши речи
Я вправе счесть обидными. Поверьте,
Я все же не настолько чужд приличьям,
Чтоб так шутить с почтенною особой.
Дочь ваша — повторяю: если в этом
Нет вашей воли — прегрешила тяжко,
Связав свой долг, судьбу, красу и ум
С бродячим иноземцем, колесящим
То здесь, то там. Удостоверьтесь тотчас.
И если у себя она иль в доме,
То на меня обрушьте правосудье
За мой обман.

Эй! Запалите трут!
Свечу подайте! Разбудите слуг!
Мне и во сне похожее приснилось.
Уже меня предчувствие гнетет.
Огня, огня!
(Уходит наверх.)

Прощайте. Я уйду.
Мне повредит по службе вызов в суд
По делу Мавра; если я не скроюсь,
Меня допросят. А я знаю — власти,
Хоть попрекнут его, быть может, жестко,
Смещать его не станут; он поставлен
К штурвалу в эту Кипрскую войну.
И, даже души заложив, другого
Такой осадки им не приискать,
Кто бы возглавил дело? потому,
Хоть он мне ненавистней адских мук,
Я должен, применяясь к обстановке,
Показывать хоть флаг и знак любви,
Наружный знак. Чтоб вам настигнуть Мавра,
Ведите поднятых людей к "Стрельцу";
А там я буду с ним. Итак, прощайте.
(Уходит.)

Несчастье подлинно: она ушла.
И мне сулит униженная жизнь
Одну лишь горечь. Где ее ты видел,
Родриго? О злосчастное дитя!
И с Мавром, говоришь? Вот — быть отцом!
Как ты узнал ее? Обман безмерный!
Что вам она сказала? — Света больше!
Созвать мою родню? — И что ж, они
Повенчаны?

Я думаю, что да.

О небо! Как ей удалось уйти?
О кровная измена!
Отцы, отныне о дочерних мыслях
По виду не судите. Нет ли чар,
Таких, чтоб порчу навести на юность
И девство? Не случалось вам, Родриго,
Читать об этом?

Да, синьор, случалось.

Где брат мой? Ах, зачем она не ваша!
Искать пойдем вразбивку. Вам известно,
Где можно бы настичь ее и Мавра?

Я думаю, что я его сыщу,
Отправясь с вами и с надежной стражей.

Ведите нас. Окликну каждый дом.
Где надо, прикажу. — Эй, дать оружье!
Пусть явятся ночные пристава. —
Идем, Родриго. Вам за труд воздается.

Я в ратной службе убивал людей,
Однако долгом совести считаю
Не умерщвлять умышленно. Подчас
Я слишком добр, себе во вред. Раз десять
Я был готов пырнуть его под ребра.

И лучше так, как есть.

Он зазнавался
И столь непозволительно и гнусно
Порочил вашу честь, что при моей
Убогой святости мне было трудно
Сдержать себя. Но смею вас спросить:
Вы подлинно женаты? Не забудьте,
К маньифико относятся с любовью;
Он обладает голосом не меньшим,
Чем голос дожа. Вас он разведет
Иль станет притеснять и беспокоить
Всем, что закон, строжайше примененный,
Ему позволит.

Пусть вредит как хочет.
Мои заслуги перед Синьорией
Погромче этих жалоб. Надо знать, —
И это, если спесь у них в почете,
Я объявлю, — что жизнь моя исходит
От царственных мужей; мои дела
Беседовать достойны с гордым счастьем,
Мной завоеванным; и знаешь, Яго,
Не полюби я нежно Дездемону,
Я бы свою бездомную свободу
Не утеснил за все богатства моря.
Но посмотри! Кто там идет с огнями?

Встревоженный отец, и с ним друзья.
Войдите в дом.

Нет. Мне нельзя скрываться.
Мои дела, мой сан, мой ясный дух
Им возвестят, кто я. Они ли это?

Свидетель Янус, кажется, что нет.

Мой лейтенант и офицеры дожа. —
Друзья, приятной ночи. Вы ко мне?

С приветствием от дожа, генерал.
Он просит вас явиться сей же миг,
Немедленно.

Не знаете зачем?

Известья с Кипра, так я полагаю.
И дело, видно, срочное: с галер
За этот вечер прибыло подряд
Двенадцать нарочных, друг другу вслед.
Сейчас у дожа спешно собрались
Советники; ждут с нетерпеньем вас;
Но так как дома вас не оказалось,
Сенат отправил в город три отряда,
Чтоб вас найти.

Я рад, что найден вами.
Зайду сказать два слова в этот дом,
И двинемся.
(Уходит.)

Зачем он здесь, хорунжий?

Взял с бою сухопутную караку.
Признают приз законным — он устроен.

Я не пойму.

Женился.

А на ком?

Да на... — Идемте, генерал?

Идемте.

А вот еще отряд вас ищет.

Это
Брабанцио. Осторожней, генерал.
Он с нехорошим умыслом.

Эй! Стойте!

Синьор, вот Мавр.

Расправьтесь с этим вором.

Обе стороны обнажают шпаги.

Родриго, вы? Синьор, я ваш слуга.

Вложите в ножны светлые мечи —
Роса поржавит их. Синьор, лета
Властней повелевают, чем оружье.

Ты, гнусный вор! Где дочь мою ты спрятал?
Проклятый, ты околдовал ее!
Я вопрошаю здравый смысл: возможно ль, —
Когда здесь нет магических цепей, —
Чтоб нежная, красивая девица,
Что, из вражды к замужеству, чуждалась
Богатых баловней своей отчизны,
Покинув дом, на посмеянье людям,
Бежала в черномазые объятья
Страшилища, в котором мерзко все?
Мир мне судья: не явно ли рассудку,
Что ты к ней применил дурные чары,
Смутил незрелый возраст ядом зелий,
Мрачащих чувства? Это разберут.
Что так и было — осязает мысль.
Поэтому беру тебя под стражу
Как развратителя, который тайно
Использовал запретные искусства. —
Схватить его; и, если он не дастся,
Осилить, не щадя.

Остановитесь,
И вы, друзья, и все. Когда мне роль
Велит сражаться, я не жду подсказа. —
Куда, синьор, мне надлежит явиться,
Чтоб дать ответ?

В тюрьму, пока тебя
Законный срок и распорядок дел
Не призовут.

Что, если я пойду?
Останется ль доволен этим дож,
За мной приславший этих вот гонцов
По важному для государства делу?

Да, это так, достойнейший синьор.
Дож — в заседанье, и за вашей честью,
Наверно, послано.

Дож — в заседанье!
В такой час ночи! Взять его с собой.
Моя обида — не пустяк. Сам дож
И все мои собратья по сенату
Увидят в ней прямой ущерб себе.
И если мы не примем мер охраны,
То власть возьмут рабы и басурманы.
(Уходят.)

Известья эти столь разноречивы,
Что доверять им трудно.

Да, несходны.
В моем письме стоит: сто семь галер.

В моем — сто сорок.

А в моем — их двести.
Но хоть они расходятся в числе, —
А где расчет примерен, там нередки
Несовпаденья, — всюду упомянут
Турецкий флот, держащий путь на Кипр.

И, вероятно, так оно и есть.
Неточность их — не повод быть беспечным,
А сущность дела я воспринимаю
В тревожном смысле.

(за сценой)

Эй! О-эй! О-эй!
Гонец с галеры.

Говори, в чем дело.

Турецкий флот направился к Родосу.
Так велено мне доложить сенату
Синьором Анджело.

Как отнестись
К подобной вести?

Это невозможно
И разуму противно. Здесь уловка,
Чтоб нам отвесть глаза. Когда мы вспомним
Значенье Кипра для державы Турка
И захотим опять-таки понять,
Что он для Турка и важней Родоса
И может быть гораздо легче взят,
Затем что хуже снаряжен для боя
И полностью лишен тех средств, какими
Вооружен Родос; все это взвесив,
Мы не сочтем, что враг настолько прост,
Чтоб отлагать важнейшее к концу
И, упуская выгодное дело,
Без пользы кликать на себя опасность.

Нет, он плывет, конечно, не к Родосу.

Еще известья.

Высокочтимейший сенат, османы,
Направясь прямо к острову Родосу,
Соединились там с запасным флотом.

Я так и знал. А сколько тех, известно?

Их тридцать парусов. Теперь они
Плывут обратно, с очевидной целью
Обрушиться на Кипр. Синьор Монтано,
Ваш преданный и доблестный слуга,
Считает долгом доложить вам это
И просит верить.

Так, значит, это — Кипр. Скажите, Марко
Луккезе в городе?

Уехал во Флоренцию.

Отправить
Ему письмо от нас. Без промедленья.

А вот Брабанцио и отважный Мавр.

Храбрец Отелло, вы немедля нужны
Там, где грозит всеобщий враг. Осман.
(К Брабанцио)
Я вас не видел. В добрый час, синьор.
Нам были важны ваш совет и помощь.

А ваши — мне. Простите, ваша милость.
Не долг и не известья о делах,
Не общая забота мне велели
Встать с ложа; личная моя печаль
Нахлынула так бурно, что пожрала
Другие скорби — и осталась той же.

В чем дело?

Дочь моя! О дочь моя!

Скончалась? Умерла?

Да, для меня.
Обольщена, похищена из дома,
Испорчена волшбой, знахарским зельем.
Природа так нелепо заблуждаться,
Не будучи слепой, хромой рассудком
Иль немощной, без колдовства не может.

Кто б ни был тот, кто в этом гнусном деле
Дочь вашу разлучил с самой собой
И с нею — вас, горчайшие слова
Кровавых книг закона истолкуйте
По-своему, хотя бы обвинялся
Родной наш сын.

Я тронут, ваша милость.
Ответчик — здесь; вот этот Мавр, который
Как будто вами по делам правленья
Особо вызван.

Нам весьма прискорбно.

(к Отелло)

Что можете вы нам сказать на это?

Лишь то, что это так.

Всевластные, всечтимые синьоры,
Достойнейшие господа мои,
Что я у старца этого взял дочь,
То правда. Правда, я на ней женился.
Охват чела у моего злодейства
Таков, не больше. Говорю я жестко,
Не искушенный в мягкой мирной речи.
С семи годов, откинув разве девять
Последних месяцев, мощь этих рук
Я упражнял лишь в ошатренном поле
И мало мог бы о пространном свете
Поведать, кроме войн и ратных дел;
А потому сказать сумею мало
В свою защиту. Все же, если можно,
Я без прикрас вам изложу всю повесть
Моей любви: каким могучим зельем,
Каким заклятьем и какой волшбой, —
Затем что в этом обвинен пред вами, —
Пленил я дочь его.

Само смиренье;
Столь робкая, что собственные чувства
Краснели перед ней; и чтоб она,
Назло природе, крови, чести, летам,
Влюбилась в то, на что взглянуть страшилась!
Убога и несовершенна мысль,
Что совершенство может так нарушить
Закон природы; и рассудку ясно,
Что лишь коварством ада это можно
Осуществить. Я утверждаю вновь,
Что он каким-то ядом, кровь мутящим,
Или каким-то приворотным зельем
Привлек ее.

Такое утвержденье
Ждет доказательств более бесспорных,
Чем только эти общие догадки
И скудные подобия улик.

Скажите нам, Отелло:
Вы тайно и насильно подчинили
И отравили чувства юной девы?
Иль было с вашей стороны признанье
И речь от сердца к сердцу?

Я прошу вас,
Пошлите за синьорою к "Стрельцу";
Пусть обо мне перед отцом расскажет.
И если вам я покажусь виновным, —
Не только должности, и с ней доверья,
Меня лишите, но обрушьте кару
На жизнь мою.

Послать за Дездемоной.

Сведите их, хорунжий; вы там были.

Тем временем, как небесам я каюсь
Чистосердечно в согрешеньях крови,
Я изложу пред вашим строгим слухом,
Каким путем я приобрел любовь
Моей синьоры, а она — мою.

Поведайте, Отелло.

Отец ее любил меня, звал часто,
Расспрашивал меня про жизнь мою,
За годом год, про битвы, про осады,
Про все, что я изведал.
Я вел рассказ от детских лет моих
Вплоть до начала нашей с ним беседы:
Я говорил о бедственных событьях,
О страшных случаях в морях и в поле,
О штурмах брешей под нависшей смертью,
О том, как я был дерзко в плен захвачен
И продан в рабство, выкуплен оттуда,
И что я видел в странствиях моих.
Здесь о больших пещерах, о пустынях,
О диких скалах, кручах, вросших в небо,
Речь заводил я, — так всегда бывало;
О каннибалах, что едят друг друга,
Антропофагах, людях с головою,
Растущей ниже плеч. И Дездемона
Усердно слушала. Но сплошь и рядом
Мешали ей домашние дела.
Она старалась их скорее справить,
И возвращалась к нам, и жадным ухом
Глотала мой рассказ. Заметив это,
Я у нее, в удобный час, однажды
Исторг из сердца искреннюю просьбу
Подробно изложить мои скитанья,
Известные ей только по отрывкам,
Кой-как услышанным. Я согласился
И часто похищал ее слезу,
Какую-нибудь помянув невзгоду
Из юных лет моих. Окончив повесть,
Я награжден был целым миром вздохов;
Все это дивно, несказанно дивно, —
Клялась она, — и грустно, слишком грустно;
Жалела, что услышала; сказала,
Что все ж завидно быть таким; что если б
Какой-нибудь мой друг в нее влюбился,
То, заучив рассказ мой, он бы мог
Пленить ее. Я понял — и сказал:
Я стал ей дорог тем, что жил в тревогах,
А мне она — сочувствием своим.
Вот колдовство, в котором я повинен.
Она идет. Пусть подтвердит вам это.

Наверно, и мою пленил бы дочь
Такой рассказ. — Достойнейший Брабанцио,
Раз дела не поправить, примиритесь:
Кусок меча дороже голых рук.

Прошу вас выслушать ее. Коль скоро
Она признает, что вина взаимна,
Да буду проклят, если на него
Падет моя хула. Стань тут, дитя.
Взгляни: кому, во всем собранье этом,
Ты прежде всех должна являть покорность?

Отец, я вижу — здесь мой долг двоится:
Вы дали мне и жизнь и воспитанье;
И жизнь и воспитанье мне велят
Вас почитать; мой долг подвластен вам,
Я ваша дочь всегда; но здесь — мой муж,
И долг, велевший матери моей
Предпочитать вас своему отцу,
Я так же вправе исполнять пред Мавром,
Моим главою.

Бог с тобой! Я кончил. —
Синьор, прошу вас, перейдем к делам. —
Зачем она мне дочь, а не приемыш! —
Мавр, подойди.
Вот я даю тебе от всей души
То, в чем от всей души я отказал бы,
Когда б ты не взял сам. — Теперь, мой жемчуг,
Я рад, что не рождал других детей:
Мне твой побег внушил бы стать тираном,
И я бы их сковал. — Синьор, я кончил.

Скажу и я, чтоб вынести сужденье, —
И пусть оно поможет, как ступень,
Двум любящим вернуться в ваше сердце.
Где все погибло, там конец печали,
Которую надежды оживляли.
Минувшим бедам горевать вослед —
Вернейший путь к началу новых бед.
Когда с судьбой невмоготу бороться,
Терпенье над невзгодой посмеется.
Вор меньше взял, раз нам добра не жаль;
Наш злейший вор — напрасная печаль.

Так пусть на Кипре Турок водворится:
Потери нет, раз можно отшутиться.
Сужденья нам выслушивать легко,
Когда от сердца горе далеко.
Но в горести выслушивать сужденья —
Чрезмерный груз для бедного терпенья.
Суждений этих сладость такова,
Что может горько жечь; и все ж слова —
Не больше чем слова; еще нет слуха,
Чтоб сердце исцелялось через ухо.
Я покорнейше прошу вас, обратимся к государственным делам.

Турок с чрезвычайно сильным флотом движется на Кипр. Отелло, оборону этих мест вы знаете лучше всех; и хотя там у нас имеется наместник, обладающий общепризнанными достоинствами, однако же молва, верховная распорядительница действий, с большим доверием называет вас; поэтому вам поневоле придется омрачить блеск вашего нового счастья этим суровым и грозным походом.

Жестокий навык, чтимые синьоры,
Преобразил кремнистый одр войны
В мою пуховую постель. Не скрою —
Я почерпаю радостную бодрость
В лишениях. И я вполне готов
Руководить войною против турок.
Поэтому, с почтительным поклоном,
Прошу определить моей жене
Пристойное жилье и содержанье,
С уходом и удобствами, к которым
Она привыкла.

Так нельзя ль ей жить
У своего отца?

Я не согласен.

Ни я.

Ни я. Там жить я не хочу,
Чтобы отца не раздражать всечасно
Своим присутствием. Вельможный дож,
Моим словам внемлите благосклонно,
И пусть ваш голос хартией послужит
В защиту безыскусности моей.

Чего бы вам хотелось, Дездемона?

Что с Мавром я хочу не разлучаться,
О том трубят открытый мой мятеж
И бурная судьба. Меня пленило
Как раз все то, чем отличен мой муж.
Лицом Отелло был мне дух Отелло,
И доблести его и бранной славе
Я посвятила душу и судьбу.
И если он, синьоры, призван к битвам,
Меня же здесь оставят, мирной молью,
То я лишусь священных прав любви
И обрекаюсь тягостной разлуке.
Позвольте мне сопровождать его.

Да будут с нею ваши голоса.
Свидетель небо, не затем прошу я,
Чтобы мое утешить сластолюбье
Иль утолить мой пыл — младые страсти
Во мне угасли — и мое желанье,
Но чтобы щедрым быть к ее душе.
И небо вас избави заподозрить,
Что близ нее мой долг я ущерблю.
Нет, если легкокрылые игрушки
Пернатого Эрота сладкой ленью
Зашьют глаза моим душевным силам,
Изнежив отдых и ослабив труд,
Пусть бабы превратят мой шлем в таган,
И все постыднейшие злополучья
Да поразят достоинство мое.

Решите сами, оставаться ей
Иль ехать. Дело призывает к спешке, —
Ответьте быстротой, отплыв до света.

До света, мой синьор?

До света.

Рад.

Мы утром в девять соберемся снова. —
Отелло, отрядите офицера,
И он свезет вам ваше полномочье
И все, что требует ваш новый сан.

Вот, если разрешите, мой хорунжий:
Он честный и надежный человек.
Ему вверяю и мою жену,
И все, что ваша милость соизволит
Послать за мною вслед.

Пусть будет так.
Всем — доброй ночи.
(К Брабанцио)
Дорогой синьор,
Раз доблесть — это светоч благотворный,
То зять ваш — светлый, а никак не черный.

В путь, смелый Мавр! Храните Дездемону.

Смотри позорче за своей женой:
С отцом схитрила, может и с тобой.

О нет, ручаюсь жизнью! Честный Яго,
Тебе я доверяю Дездемону.
И пусть твоя жена при ней побудет.
Потом, — с удобным случаем, доставь их.
Идем же, Дездемона. Мне остался
Лишь час любви и деловых забот
Вблизи тебя — Наш повелитель — время.

Яго!

Что скажешь, благородное сердце?

Что мне делать, по-твоему?

Да лечь в кровать и спать.

Я немедленно утоплюсь.

Если ты это сделаешь, я тебя разлюблю навсегда. Ну и глупый же ты господин!

Глупо жить, когда жить — мучение. И советуется умереть, когда смерть — наш исцелитель.

О несчастный! Я смотрю на этот мир четырежды семь лет. И с тех пор, как я научился различать благодеяние от обиды, я не встречал никого, кто умел бы себя любить. Скорее, чем заявить, что я утоплюсь из-за любви к индюшке, я, своей; человеческой природе поменялся бы с павианом.

Что же мне делать? Я сознаюсь: мне стыдно, что я такой глупый. Но я не способен этому помочь.

Не способен? Вздор! От нас самих зависит быть такими или иными. Наше тело — это сад, где садовник — наша воля. Так что если мы хотим сажать в нем крапиву ила сеять латук, разводить иссоп и выпалывать тимиан, заполнить его каким-либо одним родом травы или же расцветить несколькими, чтобы он праздно дичал или же усердно возделывался, то возможность и власть распоряжаться этим принадлежат нашей воле. Если бы, у весов нашей жизни, не было чаши: разума в противовес чаше чувственности то наша кровь и низменность нашей: природы приводили бы нас к самым извращенным опытам. Но мы обладаем разумом, чтобы охлаждать наши неистовые порывы, наши плотские влечения, наши разнузданные страсти. Поэтому то, что ты зовешь любовью, я рассматриваю как некий отросток или побег.

Этого не может быть.

Могу я на тебя надеяться, если я решусь попытаться?

Положись на меня. Ступай, добудь денег. Я говорил тебе не раз и повторяю еще и еще: я ненавижу Мавра. Это у меня крепко засело в сердце. У тебя повод не меньший. Объединимся против него в нашей мести. Если ты насадишь ему рога, тебе это доставит удовольствие, а мне потеху. Есть много событий в утробе времени, которые жаждут народиться. Марш! Иди! Запасись деньгами. Завтра поговорим подробнее. Прощай.

Где мы увидимся утром?

У меня.

Я приду рано.

Хорошо. Будь здоров. Послушай, Родриго!

Что еще?

Не сметь топиться, слышишь?

Я передумал: я пойду и продам всю мою землю. (Уходит.)

Глупцом я пользуюсь, как кошельком.
Я бы унизил ум свой, тратя время
С таким дроздом иначе, чем для смеха
Иль выгоды. Я ненавижу Мавра.
Есть слух, что он промеж моих простынь
Мою нес службу. Так ли, я не знаю;
Но с подозреньем я готов считаться,
Как с достоверностью. Меня он ценит;
Тем легче мне осуществить мой замысел.
Наш Кассио — видный малый... Так, так, так.
Занять его местечко и блеснуть
Двойным канальством... Вот, вот, вот!.. Так, так...
Немного погодя, шепнуть Отелло,
Что Кассио слишком дружен с Дездемоной.
А у того и внешность и манеры
Как раз подходят: истый обольститель.
У Мавра щедрый и открытый нрав:
Кто с виду честен, в тех он видит честность
И даст себя вести тихонько за нос,
Как ослика.
Так. Дело зачато. Пусть ночь и ад
На свет мне это чудище родят.
(Уходит.)

Что видно с мыса?

Ровно ничего:
Высоко взбаламученное море.
Меж небом и водой не обнаружить
Ни паруса.

На суше ветер был изрядно громок;
Наш форт не помнит бурь сильней, чем эта.
И если так он буйствовал над морем,
То как дубовым ребрам не рассесться
Под грузом гор? Каких нам ждать известий?

Что буря разнесла турецкий флот.
Лишь стоит выйти на вспененный берег —
Гремящий вал как будто, бьет по тучам;
Зыбь, с грозно вставшей гривой, словно хлещет
В горящую Медведицу водой.
И гасит стражей недвижимой оси.
Я в жизни не видал подобной смуты
Взъяренных волн.

Когда турецкий флот
Не скрылся в гаванях, он потонул:
Такой погоды выдержать нельзя.

Есть новости, друзья! Войне — конец.
Шальная буря так помяла турок,
Что замысел их рухнул: благородный
Корабль Венеции застал крушенье
И бедствие главнейших сил их флота.

Не может быть!

Корабль — в порту, "Веронец".
Микеле Кассио, Лейтенант Отелло,
Воинственного Мавра, в добром здравье
Сошел на берег; Мавр плывет сюда,
Снабженный полномочьем править Кипром.

Я очень рад: достойнейший правитель.

Но этот Кассио, хоть весьма утешен
Бедой врага, угрюм и молит Бога,
Чтоб Мавр не пострадал; их разобщила
Неистовая буря.

Дай-то Бог!
Я у него служил. Вот истый воин
И полководец! Эй, пойдемте к морю —
Взглянуть на вновь прибывший к нам корабль
И ждать глазами храброго Отелло,
Пока вода и синева небес
Пред нами не смешаются.

Идем.
Ведь каждый миг несет нам ожиданье
Все новых встреч.

Привет бойцам воинственного Кипра,
Спасибо им за чувства к Мавру! Небо
Да оградит Отелло от стихий:
Я потерял его в опасном море.

Каков его корабль?

Построен основательно, а кормчий
Своим искусством широко прославлен.
Поэтому во мне не умерла
И бодро исцеляется надежда.

Крики за сценой: "Парус, парус, парус!"
Входит 4-й Дворянин.

Что там за крики?

Весь город пуст. Народ на побережье
Стоит толпой и восклицает: "Парус!"

Моя надежда видит в нем Отелло.

Слышны пушечные выстрелы.

То их приветственный салют. Друзья,
Во всяком случае.

Синьор, прошу вас,
Сходите справиться, кто прибыл в гавань.

Что, лейтенант, ваш генерал женат?

Пресчастливо: снискал любовь девицы
Превыше всех подобий и похвал;
Она парит над шумом славословий
И в ткани мира блещет, украшая
Создавшего.

Ну что? Кто это прибыл?

Хорунжий генерала, некий Яго.

Ему был в помощь благостный хранитель:
Морские волны, воющие ветры,
Зубчатые утесы и пески,
Коварные враги безвинных стругов,
Как бы плененные красой, смиряли
Свой дикий нрав и не мешали плыть
Небесной Дездемоне.

Это кто?

Да все она же, власть над нашей властью,
Доверенная доблестному Яго.
Он упреждает наши ожиданья
На семь ночей. — О Дал, храни Отелло,
Из мощных уст дохни в его ветрило,
Чтоб в эти воды ввел он свой корабль,
Пал трепетно в объятья Дездемоны,
Возжег пыланьем наш угасший дух
И Кипр скорей утешил!

О, смотрите:
Богатство корабля сошло на берег.
Склонитесь на колени, мужи Кипра. —
Привет, синьора! Благодать небес
Да веет перед вами, вам вослед
И возле вас!

Спасибо, добрый Кассио.
Что вам известно о моем супруге?

Еще не прибыл; и я знаю только,
Что он здоров и скоро будет здесь.

Но я, боюсь... Как вы расстались с ним?

Великий бой пучины с небесами
Нас разлучил... Но снова крики: парус!

Крики за сценой: "Парус, парус!" Пушечные выстрелы.

И эти салютуют цитадели:
Опять друзья.

Сходите посмотреть.

Хорунжий, в добрый час!
(Эмилии)
Привет хозяйке.
Пусть вас не раздражает, добрый Яго,
Такая вольность; но я был воспитан
В привычках смело проявлять учтивость.
(Целует ее)

Когда бы вас она могла губами
Так угощать, как языком меня,
То с вас хватило бы.

Но ведь она
Совсем не говорит.

О, слишком много.
Особенно когда я спать хочу.
Пред вашей милостью, весьма возможно,
Она язык немножко прячет в сердце
И ропщет мысленно.

Ты говоришь без всяких оснований.

Поди, поди: на людях — вы картины,
В гостиной — бубенцы, тигрицы — в кухне,
Бранясь — святые, при обидах — черти,
Лентяйки днем и труженицы ночью.

И как тебе не стыдно, клеветник!

Не вздумай мне писать хвалу.

Нет, нет.

А мне какую ты хвалу сложил бы?

О нет, синьора, вы меня увольте.
Ведь я умею только издеваться.

А все ж попробуй... Там пошли на пристань?

Да, госпожа.

Мне не смешно, но я сама себя
Стараюсь обмануть таким притворством.
Так как же ты меня бы восхвалял?

Я силюсь; но мое воображенье
От головы мне отделить труднее,
Чем клей от шерсти: рвет мозги и все.
Но Муза тужится — и родила.
Когда она красива и умна,
Ум скажет ей, на что краса нужна.

Отлично восхвалил! А что, если она умна и черномаза?

Та, что черна, но умница при этом,
Всегда найдет глупца белее цветом.

Все хуже и хуже.

А если красива и глупа?

Среди красивых глупых не бывало:
Глупейшая скорей всего рожала.

Все это — старые нелепицы, на потеху дуракам в пивной. Какую же плачевную хвалу ты припас для той, которая и безобразна, и глупа?

Любая дура с безобразной рожей
Дурит не хуже умной и пригожей.

О тяжкое скудоумие! Наихудшей ты воздаешь наилучшую хвалу. Но какое восхваление ты уделишь женщине действительно достойной, такой, которая, во всеоружии своих заслуг, вправе принудить само злословие свидетельствовать о них?

Та, что прекрасна и не горделива,
Остра на язычок, но молчалива,
Богата, но в нарядах осторожна,
Глушит соблазн, хоть знает: "мне бы можно";
Та, что, имея право на отмщенье,
Смиряет гнев и гонит огорченье;
Та, что не сменит, как обмен ни прост,
Тресковый хрящик на лососий хвост,
Умна, но мыслей открывать не станет,
На ждущих взгляда даже и не взглянет, —
Та будет, — раз уж есть такое диво...

Будет что?

Плодить глупышек и цедить полпиво.

О, что за убогий и слабый конец! Не учись у него, Эмилия, хоть он тебе и муж. Как ваше мнение, Кассио? Разве это не дерзейший и не бесстыднейший пустослов?

Он, сударыня, говорит по-простецки: солдата вы в нем оцените выше, чем сочинителя.

(в сторону)

Он трогает ее за ладонь. Так, правильно: нашептывай. Мне довольно и маленькой паутинки, чтобы поймать такую большую муху, как Кассио. Так, строй ей улыбочки, строй. Я тебя опутаю твоим же любезничанием. (Громко.) Вы правы. Совершенно верно. (В сторону.) Если все эти штучки лишат вас лейтенантства, лучше бы вам не так часто целовать свои три пальца, которыми вы так усердно, и вот опять, разыгрываете кавалера. Очень хорошо! Чудесно поцеловано! Великолепный реверанс! Бесспорно. Опять пальцы к губам? Чтоб им превратиться в клистирные трубки!

Трубный звук за сценой.
Мавр! Это его труба.

Действительно так.

Пойдем его встретить и приветствовать.

Да вот и он!

О мой прекрасный воин!

Мой Отелло!

Я удивлен не менее, чем счастлив,
Тебя увидеть здесь. О радость сердца,
Когда все бури ждет такой покой,
Пусть ветры воют так, чтоб смерть проснулась!
И пусть корабль ползет на кручи моря
Мощней Олимпа и скользит в глубины
Бездонней ада. Умереть сейчас
Я счел бы высшим счастьем. Я боюсь —
Моя душа полна таким блаженством,
Что радости, как эта, ей не встретить
В безвестных судьбах.

Небо, ниспошли,
Чтоб наша страсть и счастье возрастали
День ото дня!

Аминь, святые силы!
Мне трудно говорить об этом счастье:
Мешает здесь. Я слишком рад. И это,
(целует ее)
И это — будь вершиною разлада
Меж нашими сердцами.

(в сторону)

Вы сыгрались!
Но я спущу колки у ваших струн,
Как честный человек.

Идемте в замок.
Друзья, войне — конец, враги — на дне.
Ну, как тут старые мои знакомцы? —
Мой свет, тебе на Кипре будут рады;
Меня любили здесь. О дорогая,
Я говорю бессвязно, я в бреду
От радости. — Прошу тебя, друг Яго,
Сходи и выгрузи мои пожитки;
И капитана в замок приведи;
Он капитан отличный и достоин
Всех почестей. — Идем, моя любовь,
Так чудно обретенная на Кипре!

Ты меня подождешь в гавани. Поди сюда. Если ты человек мужественный — ведь говорят, что и ничтожные люда, когда они влюблены, обретают душевное благородство, им несвойственное, — то слушай меня. Лейтенант сегодняшнюю ночь на карауле в кордегардии. Но прежде всего я должен сказать тебе вот что: Дездемона явно влюблена в него.

В него? Нет, этого не может быть.

Приложи палец сюда, и пусть душа твоя поучается. Заметь, как бурно она полюбила Мавра только потому, что он хвастал и рассказывал ей фантастические небылицы. И она будет вечно любить его за его бахвальство? Твое мудрое сердце да отвергнет эту мысль. Ее глазам требуется пища; а что ей за удовольствие смотреть на дьявола? Когда кровь утомится игрой, то, чтобы снова разжечь ее и возбудить в пресыщении свежую жажду, нужны миловидность лица, соответствие в возрасте, в изяществе и в красоте — все то, чего Мавру недостает. И вот, за неимением этих желаемых утех, ее нежная чувствительность окажется разочарованной, ей станет тошно. Она невзлюбит и возненавидит Мавра; сама природа внушит ей это и принудит к какому-либо новому выбору. Так вот, сударь мой, раз это так, — а это весьма убедительное и естественное предположение, — то кто стоит так высоко на ступенях этого счастия, как не Кассио, этот ветреный каналья, совестливый ровно настолько, чтобы накидывать на себя хотя бы внешность благовоспитанного человека ради удобнейшего удовлетворения своих грязных и разнузданных сокровенных страстей? Право, никто; право, никто. Тонкий и скользкий каналья; изыскатель случаев; у которого такой глаз, что он умеет чеканить и подделывать возможности, хотя бы действительных возможностей никогда и не представлялось. Чертовский каналья! Вдобавок каналья этот красив, молод и обладает всеми теми статьями, на которые заглядываются легкомысленные и недозрелые умы. Отвратительный, законченный каналья. И эта женщина уже разыскала его.

Этому я не могу поверить; она преисполнена совершеннейших качеств.

Совершеннейшая чепуха! Вино, которое она пьет, выжато из винограда. Будь она совершенством, она бы никогда не полюбила Мавра. Совершеннейший вздор! Разве ты не видел, как она его похлопывала по ладони? Не заметил?

Да, заметил; но это была простая любезность.

Распутство, клянусь этой рукой; вступление и темный пролог к повести о вожделении и грешных мыслях. Они так сблизили свои губы, что их дыхания обнялись. Мерзкие мысли, Родриго! Когда эти непринужденности так пролагают себе дорогу, то очень быстро наступает главное и основное упражнение, двуединое завершение. Фу! Но вы, сударь мой, слушайтесь меня. Я вас привез из Венеции. Сегодняшнюю ночь стойте в карауле. Я устрою, чтобы вас назначили. Кассио вас знает. Я буду поблизости. Найдите случай рассердить Кассио или слишком громким разговором, или пренебрежительным отзывом о его военных способностях, или любым иным путем, какой вам представится в благоприятное время.

Хорошо.

Он, сударь мой, человек порывистый и крайне вспыльчивый и может вас ударить; подзадорьте его на это; для меня этого достаточно, чтобы вызвать волнение среди здешних людей; а успокоить их так, чтобы у них не затаилось горечи, можно будет только смещением Кассио. Это поможет вам кратчайшим путем достигнуть желаемого, способы к чему я изыщу, и препятствие будет удачнейшим образом устранено, без чего нам нельзя было бы ждать успеха.

Я так и сделаю, если представится малейшая возможность.

За это я ручаюсь. Немного погодя приходи ко мне в цитадель. Мне нужно выгрузить его вещи. Будь здоров.

Что лейтенант в нее влюблен — я верю;
И что она в него — вполне возможно.
Мавр, хоть его я ненавижу кровно,
Привязчив сердцем, верен, благороден
И Дездемоне будет нежным мужем,
Бесспорно. Но в нее влюблен и я, —
Не из распутства только, хоть, быть может,
На мне лежит и этот тяжкий грех,
Но также ради утоленья мести:
Я склонен думать, что любезный Мавр
Вскочил в мое седло. Мне эта мысль
Грызет нутро, как ядовитый камень;
И я не буду знать успокоенья,
Не сосчитавшись: за жену — жену;
А если так не выйдет — постараюсь
Посеять в Мавре бешеную ревность,
Сильнее разума. И с этой целью,
Когда венецианскому щенку,
Подзуженному мной, наскок удастся,
Я напущусь на Кассио, — я боюсь,
Что мой ночной колпак носил и он, —
Его представлю Мавру блудодеем,
Чтоб Мавр меня любил и награждал
За то, что я возвел его в ослы
И подменил его покой безумьем.
Все — здесь, но смутно. Ранее конца
У подлости не различить лица.
(Уходит.)

Отелло, нашему благородному и доблестному генералу, угодно, ввиду ныне поступивших достоверных сообщений о полной гибели турецкого флота, чтобы все и каждый предались ликованию: пусть танцуют, пусть зажигают потешные огни, пусть развлекаются и веселятся, всякий соответственно своим склонностям; ибо кроме этих благополучных известий празднуется его бракосочетание. Так он распорядился объявить. Все замковые службы открыты, и любой человек волен пировать от настоящего пятого часа до тех пор, пока колокол не пробьет одиннадцать. Да благословит небо остров Кипр и нашего благородного генерала Отелло!

Микеле, не балуйте караульных:
Нам надобно уметь блюсти приличья
И веселиться в меру.

Я отдал Яго все распоряженья;
Но сверх того еще и самолично
Понаблюдаю.

Яго — честный малый.
Микеле, доброй ночи. Завтра утром
Поговорим. — Идем, моя любовь.
Приобретатель пожинает плод;
Обоих нас теперь богатство ждет.
Покойной ночи.

Привет, Яго. Нам пора в караул.

Рано, лейтенант: еще нет и десяти часов. Наш генерал отослал нас прежде времени из любви к своей Дездемоне. Не будем порицать его за это: он еще не провел с нею сладостной ночи, а она достойна ласк Юпитера.

Это прелестнейшая женщина.

И, смею вас уверить, с огоньком.

Да, это такое свежее и нежное создание.

А что за глаза у нее! Я бы сказал, так и трубят о желании вступить в страстные переговоры.

Привлекательные глаза; и все же, я бы сказал, очень скромные.

А когда она говорит, разве это не громкий сигнал к любви?

Она поистине совершенство.

Ну что ж, да благоденствует их постель! Знаете, лейтенант, у меня есть жбанчик вина; а тут рядом — несколько кипрских дворян, которые охотно осушили бы по стакану за здоровье черного Отелло.

Не сегодня, милый Яго: у меня на вино очень слабая и несчастная голова. Я был бы рад, если бы учтивость изобрела какой-нибудь другой обычай для веселья.

О, это — добрые приятели. Один стакан! Я готов пить вместо вас.

Я сегодня выпил всего один стакан, и то тайком разбавленный, а посмотрите, на что я стал похож. Такое уж у меня злополучное свойство, и я не решусь подвергать мою немощность новому испытанию.

Да полноте! Сегодня праздник. Эти господа просят.

Где они?

Тут, за дверью. Я вас прошу, позовите их сюда.

Хорошо. Но это мне не нравится. (Уходит.)

Когда подбавить хоть один стакан
К тому, что он уже сегодня выпил,
Он будет полн обид и ссор, как скверный
Хозяйкин пес. Мой дурачок Родриго,
Любовью вывернутый наизнанку,
Сегодня пил здоровье Дездемоны
С усердием; и будет в карауле.
Трех здешних парней, чванных и горячих,
Блюдущих честь свою издалека,
Красу и цвет воинственного Кипра,
Я нынче распалил обильной влагой;
И эти — в карауле. В пьяном шуме
Я должен вызвать Кассио на поступок,
Для Кипра оскорбительный. Идут.
О, если грезам суждено свершенье,
Мой челн помчат и ветер и теченье.

Видит Бог, они успели дать мне полную стопу.

Честное слово, маленькую; не больше пинты, или я не солдат.

Эй, вина!
(Поет)
"Полнее в стаканчики лей, лей,
Полнее в стаканчики лей!
Солдат — человек"
Живет он — не век.
И раз ты солдат, так пей".
Вина, ребята!

Ей-богу, отличная песня.

Я научился ей в Англии, где действительно молодчаги по части влаги: ваш датчанин, ваш немец и ваш вислопузый голландец — пейте! — ничто перед англичанином.

А ваш англичанин такой мастер пить?

Он вам датчанина с легкостью перепьет насмерть; он вам, не вспотев, повалит немца; он вам голландца доведет до рвоты раньше, чем ему нальют другую кружку.

За здоровье нашего генерала!

Я присоединяюсь, лейтенант, и чокаюсь с вами.

О милая Англия!
(Поет)
"Король Стефан был цвет вельмож,
За крону шил себе штаны
И то считал, что тут грабеж
И что портные — хапуны.

Он был высокий потентат,
А ты, мой друг, в низах живешь.
У нас все зло от лишних трат;
Тебе и старый плащ хорош". Эй, вина!

Знаете, эта песня еще замечательнее, чем та.

Хотите прослушать еще раз?

Нет. Ибо, по-моему, кто поступает, как он, тот недостоин своего места. Вот. Бог — превыше всего. И есть души, которые должны спастись, и есть души, которые не должны спастись.

Вы правы, дорогой лейтенант.

Что касается меня, — не нарушая уважения к генералу и ни к кому из знатных лиц, — я надеюсь спастись.

И я тоже, лейтенант.

Да, но только, с вашего разрешения, не раньше меня; лейтенант должен быть спасен раньше, чем хорунжий. Довольно об этом. Пора за дело. Господи, прости нам согрешения наши! Господа, вспомним о своих обязанностях. Вы не думайте, господа, что я пьян: вот это — мой хорунжий; вот это — моя правая рука, а это — левая. Я сейчас не пьян. Я могу стоять достаточно хорошо и говорить достаточно хорошо.

Замечательно хорошо.

Ну и отлично; и вы не должны думать, будто я пьян. (Уходит.)

Господа, на площадку. Расставим караульных.

Вот этот человек, который вышел:
Солдат, достойный Цезарю быть в помощь,
Повелевать; и вдруг — такой порок,
Прямое равноденствие заслугам:
Их мера совпадает. Жаль его.
Боюсь, доверие к нему Отелло
Грозит, в такой вот день его недуга,
Потрясть весь Кипр.

И часто он такой?

То у него пролог ко сну. Не спит
Два круга часовой иглы и должен
Быть убаюкан хмелем.

Хорошо бы
Поговорить об этом с генералом.
Быть может, он не видит; или ценит,
По доброте своей, заслуги Кассио,
А на грехи не смотрит. Разве нет?

(тихо к Родриго)

Ага, Родриго!
Вам надо быть при лейтенанте. Живо!

Уходит Родриго.

И очень жаль, что благородный Мавр
Вверяет заместительство лицу
С таким укоренившимся недугом.
Всего честней сказать об этом Мавру.

Сулите мне весь Кипр, я не могу:
Мне Кассио дорог, и я был бы счастлив
Его исправить. — Что там? Что за шум?

Крики за сценой: "На помощь! На помощь!"
Возвращается Кассио, таща за собой Родриго.

К дьяволу! Бродяга! Ракалья!

В чем дело, лейтенант?

Всякая сволочь учит меня моим обязанностям! Но я этой сволочи превращу рожу в плетеную бутыль!

Мне!

Ты еще рассуждать, бродяга? (Бьет Родриго.)

Нет, господин лейтенант. Я вас прошу, сдержитесь.

Сударь, не мешайте мне, не то я вас тресну по башке.

Потише, потише, вы пьяны.

Я пьян?

Они сражаются.

(тихо к Родриго)

Беги скорей? Кричи, что вспыхнул бунт!

Уходит Родриго.

Довольно лейтенант! Синьоры, бросьте!
Сюда, на помощь! — Лейтенант! — Монтано! —
А вы-то что же? — Ну и караул!

Звон колокола.

Кто это бьет набат? Какой там дьявол?
Разбудят пород. — Лейтенант, довольно!
Вы опозоритесь!

Входит Отелло с сопровождающими.

Что здесь такое?

Мой Бог, кровь так и льет. Я ранен насмерть.
(Падает.)

Остановитесь!

Остановитесь! — Лейтенант! — Монтано! —
Так позабыть свой долг! И где? Позор!
Вам генерал приказывает! Стоите!

Что это значит? Что произошло?
Иль турки мы и то с собой творим,
Что небо не дало свершить неверным?
Стыд христианам драться в дикой свалке!
Кто ступит шаг, чтоб утолить свой гнев,
Загубит душу: он умрет на месте.
Уймите колокол. Он мне весь остров
Перепугает. — Господа, в чем дело? —
Ты, честный Яго, вижу — мертв от скорби.
Скажи, кто начал? Ты мне друг — ответь.

Не знаю. Миг тому назад — друзья,
В согласье мирном, как жених с невестой,
Что раздеваются ко сну. И вдруг,
Как помраченные дурной планетой,
Хватают шпаги и теснят друг друга
В кровавой схватке. Я не понимаю,
Чем начался их несуразный спор,
И предпочел бы в благородной битве
Лишиться ног, меня сюда приведших.

Как вы могли, Микеле, так забыться?

Простите, я не в силах говорить.

Монтано славный, вы — сама учтивость;
Покой и строгость ваших юных лет
Известны всем, и ваше имя чтимо
В устах мудрейших судей. Как же так
Вы не щадите вашей доброй славы,
Презрев ее богатство ради клички
Ночного драчуна? Ответьте мне.

Отелло славный, я опасно ранен.
Пусть Яго, ваш хорунжий, вам изложит, —
Мне речь вредна, и говорить мне трудно,
Все, что я знаю; я не знаю только,
В чем я виновен словом или делом,
Коль скоро нет вины в самозащите
И нет греха насилью отвечать
Отпором.

Видит небо, кровь во мне
Готова свергнуть власть разумной воли,
И страсть, темня рассудок, начинает
Брать верх. И если я ступлю хоть шаг
Иль вскину руку, лучшего из вас
Сразит мой гнев. Сознайтесь, как возникло
Все это буйство, кто его разжег, —
И тот, кто в нем окажется виновен,
Будь он мне брат-близнец, меня утратит.
Как! В укрепленном городе, где люди
Еще встревожены и полны страха,
Давать простор домашней, частной ссоре,
В ночное время и неся дозор!
Чудовищно! — Кто это начал, Яго?

Когда ты связан службой иль пристрастьем
И скажешь больше или меньше правды,
Ты не солдат.

Мне ваша речь обидна.
Скорей я дам себе язык отрезать,
Чем нанесу ущерб Микеле Кассио;
Но я уверен, что, сказав всю правду,
Ему не поврежу. — Так вот, синьор.
Монтано тут со мною вел беседу,
Как вдруг вбегает с воплем человек
И Кассио вслед за ним с нещадной шпагой,
Чтоб с ним расправиться. Тогда вот он
Ступил вперед, чтоб успокоить Кассио.
Я бросился вдогонку за кричащим,
Боясь, что вопль его — так и случилось —
Встревожит город. Он, проворный в беге,
Успел удрать. Я поспешил вернуться,
Заслышав звон и лязганье мечей
И сквернословье Кассио; до сегодня
Таким он не был никогда. Вернувшись —
Почти что тотчас, — я застал их в схватке,
Дерущимися совершенно так же,
Как их застали вы.
Вот полный мой отчет. Но человек
Есть человек: забыться может лучший.
Хоть Кассио перед ним не прав, конечно, —
А в бешенстве и друга не щадят, —
Но Кассио, несомненно, получил
От беглеца такое оскорбленье,
Какого снесть нельзя.

Я знаю, Яго,
Твоя любовь и честность все смягчили
В угоду Кассио. — Кассио, ты мне дорог.
Но для меня ты впредь не офицер.

Вот, и мою отраду разбудили! —
Ты будешь всем примером.

Что случилось?

Все обошлось, мой свет. Иди, ложись.
(К Монтано, которого уводят)
Я ваши раны уврачую сам. —
Пусть отведут его домой. — Ты, Яго,
Пройди по городу и успокой
Всех, кто напуган этим гнусным шумом.
Идем, мой друг. Солдатская судьба —
Чтоб мирный сон тревожила борьба.

Что это, лейтенант? Вы ранены?

Да, неисцелимо.

Как так? Боже избави!

Даю вам слово честного человека, я думал, вам нанесли какую-нибудь телесную рану; это чувствительнее, чем доброе имя. Доброе имя — глупая и весьма обманчивая выдумка: его нередко приобретают незаслуженно и теряют безвинно; никакого доброго имени вы не утратили, если только вы сами не считаете, что это так. Полноте, дорогой мой! Ведь есть же способы задобрить генерала. Сейчас он вас отставил, рассердясь, но это — наказание скорее по высшим соображениям, чем по недоброжелательству; совершенно так же, как если бы кто прибил свою безобидную собаку, чтобы устрашить грозного льва. Походатайствуйте перед ним, и он — ваш.

Я скорей готов ходатайствовать, чтобы он меня смешал с грязью, чем навязывать такому прекрасному начальнику такого дрянного, пьяного и глупого офицера. Напиться пьяным! И городить вздор! И лезть в драку! Буянить! Ругаться! И разглагольствовать с собственной тенью! О ты, незримый дух вина, если у тебя нет своего имени, то зовись дьяволом!

Что это был за человек, за которым вы погнались со шпагой в руке? Что он вам сделал?

Я не знаю.

Не может быть!

Я помню очень многое, но все — неясно. Была ссора, а почему — не помню. О Боже, и как это люди берут себе в рот врага, чтобы он похищал у них разум! Как это мы, с радостью, с удовольствием, с шумным весельем и кликами, превращаем себя в скотов!

Да вы совсем пришли в себя. Как это вы так скоро оправились?

Дьяволу опьянения угодно было уступить место дьяволу ярости. Одно несовершенство выводит мне напоказ другое, чтобы я окончательно презирал себя.

Уж очень, знаете, вы строгий моралист. Принимая в расчет время, место и здешние условия, я был бы сердечно рад, если бы всего этого не случилось. Но раз уж так вышло, постарайтесь поправить дело.

Я попрошу его восстановить меня в должности; он мне ответит, что я пьяница. Будь у меня столько же голов, сколько у гидры, такой ответ заткнет их все. Быть сейчас здравомыслящим человеком, через миг — дураком и сразу же — скотом! Невообразимо! Каждый лишний стакан — проклят, и его содержимое — дьявол.

Бросьте, бросьте, доброе вино — это добрая домашняя тварь, если с ним хорошо обращаться; перестаньте его поносить. И я верю, дорогой лейтенант, что вы верите моей любви к вам.

Я это вполне доказал, сударь мой. Я напился пьян!

И вы, и всякий человек на свете может иной раз напиться пьяным, милый мой. Я вам скажу, как поступить. Нашего генерала супруга теперь и есть генерал. Я говорю это в том смысле, что он себя посвятил и отдал созерцанию, лицезрению и рассмотрю ее красот и прелестей. Исповедуйтесь ей чистосердечно. Воззовите к ней, чтобы она помогла вам быть восстановленным в должности. Это такая милая, такая благожелательная, такая отзывчивая, такая святая душа; она по доброте своей считает грехом не сделать больше того, чем ее просят. Умолите ее починить эту сломанную перемычку между вами и ее мужем; и — ручаюсь моим имуществом против любого заклада — эта ваша треснувшая любовь станет еще прочнее, чем была.

Вы даете мне хороший совет.

Смею вас уверить: по искренней любви и сердечному расположению.

Не сомневаюсь. И завтра утром я буду просить добродетельную Дездемону заступиться за меня. Я отчаюсь в своей судьбе, если здесь потерплю неудачу.

Совершенно правильно. Покойной ночи, лейтенант. Мне пора в караул.

Кто смеет говорить, что я подлец?
Когда совет мой честен и безвреден,
Осмыслен и как раз дает возможность
Умилостивить Мавра? Ведь нетрудно
Склонять вниманье кроткой Дездемоны
К пристойной просьбе. Благостна она,
Как щедрые стихии. Мавр способен
В угоду ей отречься от креста
И всех даров и таинств искупленья.
К ее любви он так душой прикован,
Что ей дано творить и разрушать,
По прихоти своей играя в бога
С его бессильем. Чем же я подлец,
Давая Кассио лучший из советов,
К его же благу? Богословье ада!
Чтобы внушить чернейший грех, нечистый
Сперва рядится в райские обличья,
Как я сейчас. Пока мой честный дурень
Взывает к Дездемоне о поддержке,
А та хлопочет за него у Мавра,
Я в ухо Мавру нацежу отраву,
Что Кассио нужен ей, чтоб тешить плоть.
И чем усердней будет Дездемона,
Тем меньше Мавр ей будет доверять.
Так непорочность я представлю дегтем
И сеть сплету из самой доброты,
Чтоб их опутать всех.

Ну что, Родриго?

Я здесь участвую в охоте не как гончая собака, а для пополнения своры. Деньги у меня почти все вышли; сегодня меня наилучшим образом отдубасили; и приведет это, вероятно, к тому, что за мои труды я буду вознагражден кое-каким опытом; и с этим, полностью разорясь и немного поумнев, я вернусь в Венецию.

Как беден тот, кто небогат терпеньем!
Какая рана заживает сразу?
Мы действуем умом, не колдовством,
А ум берет в соображенье время.
На что ты ропщешь? Кассио вздул тебя,
Но этим мы кассировали Кассио.
Под солнцем расцветает все, но плод,
Расцветший раньше, раньше созревает.
Лишь потерпи. Ах, черт, уже светло!
Часов не числит, кто счастлив иль занят.
Ступай; отправься на свою квартиру.
Исчезни! Новостей недолго ждать.
Иди!

Теперь ближайшие два дела:
Велю моей жене похлопотать,
Чтоб Дездемона выслушала Кассио;
А сам я Мавра отвлеку в сторонку,
Так, чтоб, вернувшись, мы застали Кассио
У Дездемоны. Это лучший путь.
Всего вредней быть вялым и тянуть.
(Уходит.)

Играйте здесь. Я буду щедр. Недлинно
И с утренним приветом генералу.

Почему это, государи мои, ваши инструменты говорят в нос? Или они побывали в Неаполе?

Как, сударь, как?

Скажите, пожалуйста: это духовые инструменты?

Да, сударь, духовые.

А ведь когда мы говорим про хвост, мы о них почему-то умалчиваем.

А почему мы должны их упоминать, когда говорим "про хвост"?

Да потому, что хвост всегда привешен к духовому инструменту. Но вот вам деньги, государи мои. И генералу так нравится ваша музыка, что он просит вас, ради любви к нему, больше ею не шуметь.

Хорошо, сударь, мы не будем.

Если у вас есть музыка, которой не слышно, трубите на здоровье. А то слушать вас даже и генералу жутко.

Такой музыки у нас, сударь, нет.

Тогда спрячьте ваши дудки в мешок, потому что я ухожу. Идите. Растворитесь в воздухе. Исчезните!

Исполни просьбу, дорогой.

Кто эта дорогая и в чем ее просьба?

Прошу тебя, перестань острословить. Вот тебе скромная золотая монета. Если та синьора, которая состоит при генеральше, уже встала, скажи ей, что некто Кассио очень просит ее разрешить ему поговорить с ней. Скажешь ей?

Она уже на ногах, и, если эти ноги приведут ее сюда, я поставлю себе в обязанность поставить ее в известность об этом.

Будь добр, милейший.

Яго, в добрый час!

Вы что же? Не ложились?

Да нет. Еще ведь раньше рассвело,
Чем мы расстались. Я себе позволил
Послать за вашею женой. Я думал
Просить ее устроить мне прием
У Дездемоны.

Я за ней схожу.
А Мавра постараюсь устранить
С дороги, чтобы вы могли свободней
Вести беседу.

Я вам благодарен
От всей души.

Я даже флорентийцев
Таких простых и милых не встречал.

Привет вам, лейтенант. Мне очень грустно,
Что вы в беде. Но все придет в порядок.
Наш генерал беседует с женой;
Она стоит за вас; Мавр отвечает,
Что раненый высоко чтим на Кипре
И многим близок и что будет мудро
Вас устранить; но что он любит вас
И что его любовь сама попросит,
Чтоб он не упустил удобный случай
Вас возвратить.

Но, может быть, вы все же
Признаете уместным и возможным,
Чтоб я сказал два слова Дездемоне
Наедине?

Пожалуйста, войдите.
Я вас устрою так, чтоб вам никто
Не помешал.

Премного вам обязан.

Сдай эти письма капитану, Яго;
И пусть поклон мой он свезет сенату.
А я пройдусь по городской стене;
Приди туда же.

Слушаюсь, синьор.

Что ж, господа, осмотрим укрепленья?

Дворяне

Мы вас сопровождаем, генерал.

Ты можешь быть уверен, милый Кассио,
Что я тебе во всем помочь готова.

Да, госпожа. Мой муж так огорчен,
Как если б это с ним самим случилось.

О, это честный малый. — Кассио, верь мне,
Что между вами я восстановлю
Былую дружбу.

Добрая синьора,
Чем ни был бы теперь Микеле Кассио,
Он неизменно верный ваш слуга.

Спасибо, знаю. Ты Отелло любишь;
Ты с ним давно знаком; и, будь уверен,
Он отстранился от тебя не дальше,
Чем хочет осторожность.

Да, синьора,
Но осторожность может так продлиться,
Или питаться столь ничтожной пищей,
Иль восходить к причинам столь случайным,
Что, отстранив меня и заместив,
Мою любовь и службу он забудет.

Не бойся, нет. Эмилия свидетель —
Ты будешь восстановлен. Клятву дружбы
Я соблюдаю до конца. Я мужа
В покое не оставлю; приручу,
Мешая спать; замучу разговором;
Я в школу превращу его кровать,
А стол — в исповедальню. Дело Кассио
Припутаю ко всем его делам.
Поэтому будь весел. Твой ходатай
Скорей умрет, чем бросит хлопотать.

Синьора, ваш супруг.

Синьора, я прощусь.

Нет, оставайся;
Послушай, как я буду говорить.

Синьора, не сейчас. Мне тяжело;
Я не сумел бы за себя вступиться.

Дездемона.

Ну хорошо, как хочешь.

Не по душе мне это.

Что ты сказал?

Так, ничего. А впрочем... Я не знаю.

Кто это был у Дездемоны? Кассио?

О нет, синьор, не Кассио. Он не стал бы
Спасаться бегством, словно виноватый,
Завидя вас.

Мне кажется, что он.

Привет, синьор!
Здесь у меня один проситель был,
Томящийся под вашею опалой.

Кто это?

Это был Микеле Кассио,
Ваш лейтенант. Синьор мой, если я
Способна просьбой тронуть вашу душу,
То вы его немедленно простите;
И если он не любит вас сердечно
И не случайно прегрешил, а злостно,
То я не разбираюсь в честных лицах.
Верни его, прошу.

Так это он
Был здесь сейчас?

Да, и такой несчастный,
Что мне оставил часть своих скорбей,
Чтоб сострадать. Верни его, мой милый.

Не сразу, дорогой мой друг; попозже.

Но скоро?

Скоро, — для тебя, мой друг.

Сегодня к ужину?

Нет, не сегодня.

К обеду завтра?

Завтра у меня
Обед с начальниками цитадели.

Так вечером; или во вторник утром,
В обед иль к вечеру; иль в среду утром.
Прошу тебя, назначь; но в срок не дольше
Трех дней. Он кается чистосердечно.
А ведь по существу его проступок, —
Хоть на войне всех строже судят лучших, —
Так легок, что не стоит и упрека
Наедине. Когда ж ему прийти?
Скажи! Не знаю, на какую просьбу
Тебе бы я ответила отказом
Иль колебаньем. Как! Микеле Кассио,
Твой верный сват, который столько раз,
Когда я дурно о тебе судила,
Вступался за тебя? Ужель так трудно
Вернуть его? Я много бы дала...

Довольно. Пусть придет когда угодно.
Все будет, как ты хочешь.

Я прошу
Не более, чем если б я просила,
Чтоб ты носил перчатки, сытно кушал,
Ходил в тепле и о себе самом
Заботился. Когда бы мне пришлось
Действительно воззвать к твоей любви,
То было бы в тяжелой, в трудной просьбе,
А не в такой.

Все будет, как ты хочешь.
Зато и у меня к тебе есть просьба:
Дай мне побыть немного одному.

Ты хочешь так? Пусть будет так. До встречи.

До встречи, друг мой. Я сейчас приду.

Идем, Эмилия. — Все, как ты хочешь.
Какой ты есть, такому я послушна.

Достойнейший синьор...

Что скажешь, Яго?

Когда вы сватались к синьоре, знал ли
Микеле Кассио вашу к ней любовь?

Да, с первых дней. Ты почему спросил?

Так только, чтобы мысль одну проверить.
Без злого умысла.

Какую мысль?

Я думал, что он не был с ней знаком.

Нет, как же. И служил послом меж нами.

Вот как?

Вот как! Да, вот как! Что же тут плохого?
Ведь разве он не честный человек?

Он честный человек.

Да, честный.

Насколько знаю.

Ты словно призадумался. О чем?

О чем, синьор?

О чем, синьор! Он вторит мне, как будто
Таит в уме чудовище такое,
Что страшно показать. Ты что-то знаешь.
Ты сам сказал: "Не по душе мне это", —
Когда он был здесь. Что — не по душе?
А на мои слова, что он знал тайну
Моей женитьбы, ты воскликнул: "Вот как!"
И сморщил и нахмурил лоб при этом,
Как если бы замкнул в своем мозгу
Ужаснейшую мысль. Откройся мне,
Когда меня ты любишь.

Мой синьор,
Вы знаете, что я люблю вас.

Да.
И зная, что меня ты любишь честно
И, только взвесив, произносишь слово,
Я опасаюсь этих недомолвок:
Они у лживых и дурных людей —
Обычная игра; но в людях чистых
То — скрытый приговор, произнесенный
Смущенным сердцем.

Право, я считаю,
Что Кассио честен.

Я считаю тоже.

Быть надо тем, чем кажешься. А если
Ты не таков, тогда и не кажись.

Быть надо тем, чем кажешься, конечно.

Раз так, я думаю, что Кассио честен.

Нет, здесь не все. Ты говори со мной,
Прошу тебя, как с собственною думой,
Как если б размышлял, и худшим мыслям
Дай худшие слова.

Синьор, простите:
Я призван исполнять веленья долга,
Но не такое, в чем и раб свободен.
Вслух размышлять? А если мысли гнусны?
Где тот дворец, куда бы не могла
Проникнуть грязь? Чья грудь столь непорочна,
Чтоб иногда нечистые догадки
В ней не садились за судейский стол
Средь честных размышлений?

Ты виновен
В измене другу, если, опасаясь,
Что он обижен, от его ушей
Скрываешь мысль свою.

Я вас прошу, —
Ведь, может быть, мой домысел порочен,
А у меня несчастная привычка
Во всем искать дурное и напрасно
Подозревать других, — пусть ваша мудрость
Таким недостоверным показаньем
Пренебрежет; не черпайте тревоги
Из шатких и случайных наблюдений.
Мне запрещают ваш покой и счастье
И собственная честь и осторожность
Открыть вам мысль мою.

Что это значит?

Ни у мужчин, синьор мой, ни у женщин
Нет клада драгоценней доброй славы.
Укравший мой кошель украл пустое:
Он был моим, теперь — его, раб тысяч;
Но добрую мою крадущий славу
Ворует то, чем сам богат не станет,
Но без чего я нищий.

Клянусь, я должен знать твои догадки!

Не можете, хотя бы вскрыв мне сердце;
И не должны, пока я страж ему.

А!

Ужасно!

Кто беден и доволен, тот богач.
Но бедны, как зима, богатства тех,
Кто одержим боязнью обеднеть.
Избави Бог моих единокровных
От ревности!

К чему такая речь?
Ты думаешь, я стал бы жить ревнуя,
В сомнениях повторный, как луна?
Нет, мне довольно усомниться раз,
Чтоб все решить. Зови меня козлом,
Когда мой дух смутят пустые бредни,
Как эти вот. Я в ревность не впаду,
Услышав, что моя жена красива,
Ест вдоволь, любит общество, речиста,
Искусна в пенье, музыке и танцах:
От этого лишь краше добродетель.
Я также и в моих несовершенствах
Не вижу повода к ее измене:
Я выбран зрячей женщиной. Нет, Яго.
Я должен видеть, чтобы усомниться,
А усомнясь — дознаться; и тогда —
Долой все вместе: и любовь и ревность!

Рад слышать это. Я теперь могу
Явить мою любовь и верность вам
Без опасений, как велит мой долг.
Улик пока что нет. Но последите
За вашею женой, за их беседой.
Глядите так — без ревности, но зорко;
Возвышенной душе всегда опасна
Ее же доброта. Остерегитесь!
Я знаю хорошо родные нравы:
В Венеции не от небес таятся,
А от мужей; там совесть ублажают
Не воздержаньем, а неразглашеньем.

Ты думаешь?

Чтоб повенчаться с вами,
Она решила обмануть отца.
Она как бы страшилась ваших взоров,
Но страстно их любила.

Да.

Так вот:
В такие годы так владеть притворством,
Отцу глаза, как соколу, зашить, —
Он думал, здесь волшба, — но я забылся.
Я вас молю, простите, что я слишком
Люблю вас.

Я тебе навек обязан.

Я вижу, это вас слегка смутило.

Ничуть, ничуть.

Ей-ей, боюсь, что так.
Виновна в этом лишь моя любовь,
Поверьте. Но я вижу — вы задеты.
Не извлекайте из моих речей
Чего-либо существенней и шире,
Чем подозренье.

Нет, нет.

Иначе речь моя вела бы
К таким последствиям, каких я вовсе
Не мыслил. Кассио — мой достойный друг...
Я вижу, вы задеты.

Нет, не слишком —
Я верю — Дездемона беспорочна.

Да будет так! Живите с этой верой!

А все же, если прихоти природы...

Вот именно. Ведь — говоря открыто —
Отвергнуть стольких, с кем ее сближают
Отечество, и внешность, и сословье,
Все то, к чему всегда влечет природу, —
Фу, это пахнет нездоровой волей,
Больным уродством, извращенной мыслью.
Простите, я отнюдь не отношу
Все это лично к ней; хоть есть опасность,
Что вдруг она, вернувшись к здравым чувствам,
Сравнит вас со своими земляками
И, может быть, раскается.

Прощай!
Заметишь что-нибудь еще — скажи.
Вели своей жене понаблюдать.
Оставь меня.

(уходя)

Синьор, я удаляюсь.

Зачем я взял жену! Он несомненно
Гораздо больше знает, чем сказал.

(возвращаясь)

Синьор, я умоляю вас не думать
Об этом больше; время все покажет.
Хоть Кассио должности своей достоин
И отправлял ее с большим искусством,
Но вы, на время отстранив его,
Могли бы рассмотреть его приемы
И увидать, насколько горячо
Супруга ваша за него хлопочет;
То будет важный признак. А пока
Считайте, что я слишком беспокоен, —
Должно быть, так и есть, — и что она
Вполне безвинна, умоляю вас.

Не бойся, я собой владеть умею.

Позвольте мне откланяться еще раз.
(Уходит.)

Вот человек необычайно честный
И превосходно знающий людей.
Нет, если Дездемона — дикий сокол,
Я, хоть держу ее на жилах сердца,
Спущу ее — и пусть летит по ветру
Искать свой корм. Быть может, потому,
Что черен я и нет во мне приятства
Любезников, иль потому, что я
Уже на склоне лет, — хоть и не очень, —
Она ушла. Я брошен. И я должен
Мстить отвращеньем. В том и ужас брака,
Что эти нежные созданья — наши,
А чувства их — чужие. Лучше быть
Поганой жабой в склизком подземелье,
Чем уступить хоть угол в том, что любишь,
Другому. Но таков позор великих:
У них нет льгот, таких, как у толпы;
То участь неизбежная, как смерть;
Нам суждено двурогое проклятье
От наших первых дней. Вот Дездемона.

О, если эта лжет, то Небеса
Глумятся над собой! Не верю.

Друг мой,
Обед и знатные островитяне,
Которых пригласил ты, ждут тебя.

Я очень виноват.

Но почему
Ты говоришь так тихо? Ты не болен?

Боль надо лбом какая-то, вот здесь.

Ну да, ты плохо спал; все от того.
Дай, обвяжу покрепче. Через час
Боль перестанет.

Слишком мал платок.

Отстраняет платок, и Дездемона роняет его.

Не надо. Я иду с тобой, пойдем.

Мне грустно, что тебе нехорошо.

Ты здесь? Ты что тут делаешь одна?

Не будь так резок. Я к тебе с подарком.

С подарком? Мне и старого довольно.

Какого?

Плохой жены.

И это все? А что бы ты мне дал
За этот вот платок?

Какой платок?

Какой платок? Да тот, который Мавр
Дал Дездемоне; тот платок, который
Ты столько раз просил меня украсть.

И ты его украла?

Нет, зачем?
Она его случайно обронила,
А я заметила и подняла.
Вот, посмотри.

Ты молодец. Дай мне.

На что тебе он нужен? Ты так жадно
Хотел его.

(вырывая у нее платок.)

Не все ль тебе равно?

Но если у тебя нет важной цели,
Верни его: несчастная синьора
Сойдет с ума, не находя его.

А ты не сознавайся. Он мне нужен.
Оставь меня, уйди.

Я оброню платок у Кассио в доме,
Чтоб он нашел. Безделки, легче ветра,
Ревнивцев убеждают так же прочно,
Как слово Божье. Польза есть и в этой.
На Мавра начал действовать мой яд.
Опасные раздумья — это яды,
Которые вначале чуть горчат,
Но стоит им слегка проникнуть в кровь —
Горят, как залежь серы. Так и есть.
Вот он идет!

Ни мак, ни мандрагора,
Ни все дремотные настои мира
Уж не вернут тебе тот сладкий сон,
Каким ты спал вчера.

Ха! Ха! Обманут?

Что это с вами, генерал? Не надо.

Прочь! Скройся! Ты меня на дыбу вздернул!
Нет, лучше быть обманутым кругом,
Чем хоть немного знать.

Синьор, не надо.

Что знал я про часы ее разврата?
Не видел их, не чуял, не страдал;
Спокойно спал, был весел и доволен;
Не целовал следы лобзаний Кассио.
Кто не заметил, что он обокраден,
Тот не утратил ровно ничего.

Мне грустно это слышать.

Я был бы счастлив, если бы весь лагерь,
Вплоть до обозных, ею насладился
И я не знал. Теперь навек прощай,
Душевный мир! Прощай, покой! Прощайте,
Пернатые полки, большие войны,
Где честолюбье — доблесть! О, прощайте,
Храпящий конь и звонкая труба,
Бодрящий барабан, визгунья-флейта,
Державный стяг и все великолепье,
Гордыня, блеск и пышность славных войн!
И вы, орудья гибели, чей рев
Подобен грозным возгласам Зевеса,
Навек прощайте! Кончен труд Отелло!

Синьор, возможно ль это?

Докажи,
Несчастный, что моя любовь — блудница!
Представь улики, докажи воочью!
Или, клянусь бессмертною душой,
Тебе бы лучше было псом родиться,
Чем встретить гнев мой!

До чего дошло!

Увидеть дай! Иль докажи мне так,
Чтоб ни одной зацепки не осталось
Сомнению. Не то беда тебе!

Синьор мой...

Если ты оклеветал
Невинную и в пытку вверг меня,
То больше не молись; забудь про совесть;
Нагромождай злодейства на злодейства,
Чтоб небо взвыло, дрогнула земля:
Ты не загубишь душу худшим делом,
Чем это.

Сжалься, Пресвятое Небо!
Вы человек? Есть сердце в вас и разум?
Что ж, дайте мне отставку. О глупец,
Который провинился тем, что честен!
О свет жестокий! Помни, помни, свет,
Быть честным и прямым — небезопасно.
Спасибо за науку: вижу сам,
Чем награждается любовь к друзьям.

Нет, погоди. Ты, вероятно, честен.

Но явно неразумен. Честность — дура
И зря хлопочет.

Видит Бог, я верю —
Моя жена невинна, и не верю;
Я верю — ты мне предан, и не верю;
Я должен знать. Ее, как лик Дианы,
Сиявший образ чернотой сравнялся
С моим лицом. Раз есть ножи, веревки,
Яд, пламя, удушающие струи,
Довольно ждать. Я должен убедиться.

Я вижу, вас снедает страсть. Мне больно,
Что я разжег ее. Вы убедиться
Хотели бы?

Хотел бы? Нет, хочу.

И можете. Но как? Как убедиться?
Прийти глазеть, разинув рот, как этот
Ее покрыл?

Смерть и проклятье! О!

И вам такого зрелища дождаться
Не так легко. Ведь, кроме их же глаз,
Чьи смертные глаза могли увидеть
Их нежности? Но что тогда? И как?
Что можно сделать? Как вам убедиться?
Вам не увидеть их, будь даже оба
Резвей козлов, блудливей обезьян,
Шальней волков в охоте я глупее,
Чем пьяное невежество. Но если
Сопоставленье веских обстоятельств,
Которое ведет к воротам правды,
Вас может убедить, вы убедитесь.

Дам мне наглядный знак ее измены.

Не по душе мне это.
На так как я зашел уже далеко,
По глупой честности и по любви,
Пойду вперед. Я как-то ночевал
У Кассио. Яростно болящий зуб
Мешал мне спать.
Есть род людей с расхлябанной душой,
Что и во сне бормочут про свое.
Таков Микеле Кассио. Я услышал,
Как он сказал сквозь сон: "Будь осторожна,
Не выдай нашей тайны, Дездемона".
Он сжал мне руку, вскрикнул: "Дорогая?"
И стал меня так крепко целовать,
Как будто поцелуи с губ моих
Рвал с корнем; а потом закинул ногу
Мне на бедро" вздыхал, ласкал и вскрикнул:
"Проклятый рок, тебя отдавший Мавру!"

Чудовищно!

Да, но ведь это сон.

Основанный на чем-то раньше бывшем.
Пусть это — сон, но это гнусный признак.

Для утолщенья тощих доказательств.

Я разорву ее в куски!

Не надо
Безумствовать. Мы ничего не знаем.
Она чиста, быть может. Но скажите:
Случалось видеть вам в ее руках
Платок, расшитый алой земляникой?

То был мой самый первый ей подарок.

Так вот, я видел, как таким платком —
Наверно, этим самым — Кассио губы
Сегодня утирал.

Раз это тот...

Раз это тот, — иль, может быть, другой
Ее платок, — вот новая улика.

О, будь в несчастном сорок тысяч жизней!
Одной мне слишком мало для отмщенья!
Теперь я вижу — правда все. Смотри:
Всю эту глупую мою любовь
Я шлю ветрам: подул — и нет ее.
Восстань из бездны, ужас черной мести!
Отдай, любовь, престол свой и венец
Слепой вражде! Распухни, грудь, от груза
Змеиных жал!

Вам надо быть спокойней.

О кровь, кровь, кровь!

Прошу вас, потерпите!
Вам, может быть, придется передумать.

Нет, Яго, никогда. Как воды Понта,
Чей ледяной поток и мощный бег
Не ведает отливов, но несется
Сквозь Пропонтиду и сквозь Геллеспонт,
Так мой кровавый гнев, не озираясь
И не отхлынув к нежности, помчится,
Пока его не поглотит простор
Огромной мести. И мои слова
(опускается на колени)
Под мрамором небес я облекаю
В торжественный обет.

Нет, не вставайте.
(Опускается на колени.)
Свидетельствуйте, вечные огни,
И вы, объемлющие нас стихии,
Что Яго посвящает силу сердца,
Ума и рук отмщенью за Отелло!
Пусть он велит, и я исполню все,
Каким бы дело ни было кровавым.

Не праздной благодарностью встречаю
Твою любовь, а искренно приемлю
И тотчас же воспользуюсь тобой:
В три дня я должен от тебя услышать,
Что Кассио нет в живых.

Мой друг отныне мертв — по вашей воле.
Но пусть она живет.

Прочь! Прочь подлюгу!
Ступай за мной. Мне нужен быстрый способ
Покончить с этой нежной дьяволицей.
Идем. Отныне ты моя лейтенант.

Я ваш навеки.

Скажи, любезнейший: не можешь ли ты отыскать лейтенанта Кассио?

Нет, за это я не берусь.

Почему?

Он человек военный. Попробуй его оттаскать — он тебе покажет.

Да ну тебя! Ты знаешь, где он живет?

Знаю: он живет в доме, которого я не знаю.

Ну что мне с тобой делать?

Словом, где он квартирует — мне неизвестно. А если я начну гадать: не остановился ли он там, не остановился ли он тут, то я и сам никогда не остановлюсь.

А не можешь ли ты разузнать путем расспросов?

Буду беседовать с людьми, как по катехизису: задавать вопросы и получать ответы.

Разыщи его и пришли сюда. Скажи ему, что я склонила моего мужа в его пользу и надеюсь, что все устроится.

Исполнение этого лежит в пределах человеческих способностей, и поэтому я попытаюсь это исполнить. (Уходит.)

И где могла я обронить платок,
Эмилия?

Не знаю где, синьора.

Уж лучше бы пропал мой кошелек
С червонцами! Не будь мой гордый Мавр
Высок душой и не такого склада,
Как мелкие ревнивцы, он бы мог
Встревожиться.

Он не ревнив?

Кто? Он?
По-моему, его родное солнце
В нем это иссушило.

Вот он сам.

Я задержу его, так, чтобы Кассио
Успел прийти.

Как поживаешь, друг мой?

Я — хорошо.
(В сторону.)
Как тяжко — притворяться!
А ты как, Дездемона?

Хорошо.

Дай руку. Это — влажная рука.

Еще не знавшая ни лет, ни горя.

То признак расточительного сердца:
Горячая и влажная. Здесь нужны
Затворничество, строгий пост, молитвы,
Обряды веры, умерщвленье плоти.
Здесь виден молодой, горячий бес,
Нередко буйный. Добрая рука,
Не жадная.

Ты вправе так сказать:
Она тебе мое вручила сердце.

Не злая. Сердце встарь дарило руку.
Теперь в гербах лишь руки, не сердца.

Быть может. Ну, а как же обещанье?

Какое, дорогая?

Я послала
За Кассио, чтоб он встретился с тобой.

Я чувствую пренеприятный насморк.
Позволь мне твой платок.

Возьми, мой друг.

Тот, что тебе я подарил когда-то.

Он не при мне сейчас.

Не при тебе?

Нет, друг мой.

Напрасно. Это не простой платок.
Его когда-то матери моей
Дала одна цыганка, чародейка,
Умевшая читать чужие мысли,
Сказав ей, что, пока платок при ней,
Отец мой будет полностью покорен
Ее любви, но, если мать утратит
Или отдаст его, глаза отца
Ее невзлюбят, а душа помчится
К другим. Она его мне подарила
Пред смертью, с тем чтоб я, когда женюсь,
Вручил его жене. Я так и сделал.
Храни ж его, как собственный свой глаз.
Страшнее всех несчастий — потерять
Или отдать его.

О, неужели?

Воистину. Его состав волшебен.
Сивилла, насчитавшая при жизни,
Как солнце обернулось двести раз,
Ткала его в пророческом наитье;
Шелк выпряден заклятыми червями
И выкрашен в составе, извлеченном
Из девичьих сердец.

И это — правда?

Вполне. Смотри же, береги его.

Так лучше бы вовек мои глаза
Его не видели!

А! Почему?

Как голос твой отрывист и неровен!

Где он? Скажи мне! Нет его? Пропал?

Избави Боже!

Скажи!

Он не пропал. А если бы пропал?

Что?

Я говорю тебе, он не пропал.

Сходи за ним, чтоб я его увидел.

Что ж, я могу, но не хочу сейчас.
Ты ищешь повода мне не ответить.
Прошу тебя, верни на службу Кассио.

Достань платок. Я чувствую беду.

Верни его.
Ведь лучшего, чем он, ты не найдешь.

Платок!

Нет, нет, поговорим о Кассио.

Платок!

Ведь он свое благополучье
Всецело строил на твоей любви,
Делил с тобой опасности...

Платок!

Нет, это, право же, нехорошо.

Прочь!
(Уходит.)

Что это он? Ревнует?

Таким он не был никогда. Должно быть,
И вправду это — колдовской платок.
Как я расстроена его потерей!

Мужчину узнаешь не в год, не в два.
Они — желудки, мы им служим пищей.
Едят нас с жадностью, а наедятся —
Срыгнут. Смотрите: Кассио и мой муж.

Да, только так: через ее содейство.
А, как удачно! С ней и потолкуйте.

Ну что, друг Кассио? Как твои дела?

По-прежнему, синьора. Я молю вас,
Как властную заступницу, помочь мне
Вернуться к жизни и к благоволенью
Того, кто мной с горячим рвеньем сердца
Глубоко чтим. Мне тяжко промедленье.
И если мой проступок столь смертелен,
Что ни былая служба, ни вот эти
Страданья, ни грядущие заслуги
Не властны мне вернуть его любовь,
Я буду рад хотя бы знать об этом.
Тогда, невольно облачась в смиренье,
Пойду кормиться на других путях
Подачками судьбы.

Увы, мой Кассио!
Сейчас меня не выслушают. Муж мой —
Не муж мой. Я его бы не узнала,
Когда бы так лицом он изменился,
Как сердцем. Видят пресвятые силы,
Как я тебя усердно защищала,
Став под прицел его негодованья
За дерзость речи. Потерпи. Что в силах,
Я выполню смелей, чем если б дело
Шло обо мне. Довольствуйся хоть этим.

Он раздражен?

Он был здесь и ушел
В каком-то непонятном беспокойстве.

Чтоб он был раздражен? Я видел пушку,
Которая смела его ряды
И, словно дьявол, рядом с ним пожрала
Его же брата. Раздражен! Причина
Должна быть веской. Я схожу к нему.
Здесь что-то есть, раз он сердит.

Сходи.

Какие-нибудь важные дела,
Известья от сената или здесь,
На Кипре, обнаруженные козни
Затмили дух его. В такое время
Нас возмущают мелочи, хоть мысли
Поглощены большим. И так всегда.
Болящий палец и в здоровых членах
Способен вызвать то же чувство боли.
Нам надо помнить, что мужья — не боги
И никогда не будут так учтивы,
Как в вечер свадьбы. Я стыжусь, Эмилия,
Что, действуя как нехороший воин,
Его суровость осуждала в сердце.
Я вижу, что свидетель был пристрастен
И приговор мой был несправедлив.

Дай Бог, чтоб это были в самом деле
Служебные заботы, а не ревность
Иль что-нибудь обидное для вас.

Я поводов ему не подавала.

Избавь Святое Небо дух Отелло
От этого чудовища!

Аминь.

Пойду к нему. — Ты, Кассио, здесь побудь.
Взгляну, как он настроен. Если можно,
Я за тебя усердно попрошу.

Смиренно вам признателен, синьора.

Привет, друг Кассио!

Отчего ты здесь?
Как здравствуешь, прелестнейшая Бианка?
А я как раз хотел тебя проведать.

А я к тебе шла на дом. Что же это?
Неделю пропадать! Семь круглых суток!
Двенадцатью четырнадцать часов,
Без милого еще в сто раз длиннейших!
О, что за скучный счет!

Прости, мой друг.
Меня давил свинцовый груз забот
Все эти дни. Чуть стану посвободней,
Я счет разлуки погашу. Мой ангел,
(дает ей платок Дездемоны)
Срисуй мне эту вышивку.

Что это?
Подарок новой милой? Вот где скрыта
Причина, по которой ты скрывался!
Так вот как? Чудно, чудно!

Перестань.
Брось глупые догадки черту в зубы;
Ты их взяла оттуда. Ты боишься,
Что это — женский дар, воспоминанье?
Клянусь, что нет.

Так чей же он?

Не знаю.
Я в комнате моей его нашел.
Мне нравится узор. Пока хозяин
Не объявился, я тебя прошу:
Возьми его, срисуй мне. А сейчас
Оставь меня.

Оставить, почему?

Я жду здесь генерала. Неудобно
Пред ним являться с дамой.

Почему?

Не думай, что тебя я не люблю.

Я думаю, что не меня ты любишь.
Послушай, проводи меня немного
И постарайся вечером прийти.

Я провожу тебя, но недалеко.
Я должен ждать здесь. А приду я скоро.

Ну что ж, отлично, раз нельзя иначе.

Так стало быть...

Что — стало быть?

Украдкой
Поцеловаться...

Поцелуй запретный.

Иль голой полежать с дружком в кровати
Часок-другой, без всяких грешных мыслей?

В кровати, голой, и без грешных мыслей?
Нет, это значит — лицемерить с бесом:
Кто с чистым сердцем поступает так,
Тех дразнит бес, они же дразнят Небо.

Раз действий не было, то грех не тяжек.
Но если я дарю жене платок...

Тогда?

Тогда он ей принадлежит;
И, стало быть, она, я полагаю,
Вольна дарить его кому угодно.

Ей честь ее принадлежит не меньше;
Так что ж, она и честь вольна дарить?

Честь — вещество незримое. Нередко
Ей обладают, ей не обладая.
А вот платок...

Клянусь, я был бы счастлив
Забыть о нем! О, снова это мне
На память село, как зловещий ворон
На зараженный дом! Ты говорил,
Что у него он был в руках...

Так что же?

Нехорошо.

А если б я сказал,
Что видел, как он вас позорит, слышал,
Как он хвалился, — есть такие хваты,
Которые, усердным домоганьем
Иль по желанию самих красавиц
Сразив или утешив их, не могут
Не разболтать...

Он что-нибудь сказал?

Сказал, синьор; но от своих же слов
Всегда отступится.

Что он сказал?

Да что он с ней... А впрочем, я не знаю.

Что он сказал? Что с ней он — что?

Лежал...

Отелло
С ней?
С ней, на ней. Рассказ был жив и ярок.

Лежал с ней! Лежал на ней!.. Рассказ был жив... А может быть — рассказ был лжив? Лежал с ней! О дьявол, что за мерзость! Платок... сознался... платок!.. Выслушать его — и повесить за труды; сперва повесить, а потом выслушать. Я содрогаюсь. Природа не облеклась бы в такое мрачное волнение, не будь к тому причины. Меня потрясают не слова. Фу! Носы, уши и губы! Может ли это быть?.. Сознался?.. Платок?.. О дьявол! (Падает без чувств.)

Так, действуй, действуй, снадобье мое!
Доверчивых глупцов вот так и ловят;
И многих честных и достойных дам
Чернят безвинно. — Слушайте, синьор!
Синьор! Отелло!

Кассио, это вы?

Что с генералом?

Эпилептический припадок. Это —
Уже второй. Такой же был вчера.

Виски ему потрите.

Нет, нельзя.
Он должен понемногу сам очнуться;
Иначе пена выступит у рта,
И он начнет безумствовать. Смотрите:
Он шевелится. Скройтесь ненадолго.
Сейчас он встанет; а когда уйдет,
Я с вами бы хотел поговорить.

Ну как? Вы не ушиблись головой?

Ты издеваешься?

Избави Бог!
Держитесь стойко, как пристало мужу.

Рогатый муж — чудовище и зверь.

Тогда немало в людных городах
Живет зверей и вежливых чудовищ.

Он сам сознался?

Будьте же мужчиной!
Ведь каждый бородач, который впрягся,
Быть может, тянет тот же груз. Мильоны
Ложатся ночью в общую кровать,
А верят, что — в свою. Ваш случай — легче.
То — хитрость ада, сверхиздевка беса —
На верном ложе обнимая шлюху,
Считать ее святой. Нет, надо знать:
Узнав, кто я, я знаю, как с ней быть.

Ты прав; конечно.

Станьте в стороне.
Замкнитесь в терпеливые границы.
Когда вас здесь сразило ваше горе, —
Что не к лицу такому человеку, —
Явился Кассио. Я его услал
И объяснил ваш обморок как должно;
Просил его сюда ко мне вернуться;
Он обещал. Укройтесь незаметно,
Чтоб наблюдать смешки, улыбки, чванство,
Сплошь заселившие его лицо;
Я попрошу его поведать вновь,
Где, как, когда, давно ли и как часто
Он был и будет с вашею женой.
Взгляните только. Боже мой, терпенье!
Иль я скажу, что вы — комок страстей,
А не мужчина.

Я в моем терпенье —
Ты слышишь, Яго? — буду очень скрытен,
Но — слышишь? — очень кровожаден.

Можно.
Но все — в свой час. Угодно вам укрыться?

Теперь я Кассио расспрошу про Бианку,
Девицу, продающую любовь,
Чтоб раздобыть на хлеб и на одежду.
Она им бредит; так у них всегда:
Морочат всех, а их — один морочит.
Он, слыша про нее, не в состоянье
Сдержать веселый смех. Да вот и он.

При этом смехе Мавр сойдет с ума;
Безграмотный ревнивец истолкует
Движенья, живость, бодрый вид бедняги
Превратно. — Как живете, лейтенант?

Вдвойне печально, слыша этот титул
И мучась именно его утратой.

Усердней докучайте Дездемоне.
Вот если бы вопрос решала Бианка,
Вам не пришлось бы ждать.

Увы, бедняжка!

Вот он уже смеется!

Нет женщины влюбленней, чем она.

Да, бедная! Я, кажется, ей нравлюсь.

Он отрицает вяло и с усмешкой.

Вы слушаете, Кассио?

Яго просит
Все рассказать подробно. Так. Отлично.

Она клянется, будто вы хотите
На ней жениться. Неужели правда?

Ха, ха, ха, ха!

Триумф справляешь, римлянин? Триумф?

На ней жениться? Я? На продажной женщине? Прошу тебя, пожалей мой рассудок. Не думай, что он настолько расстроен. Ха, ха, ха!

Так, так, так, так! Посмеется тот, кто выиграет.

Право же, идет молва, что вы на ней женитесь.

Прошу тебя, говори правду.

Иначе я был бы сущим негодяем.

Ты уже свел со мною счеты? Хорошо.

Эта мартышка сама так заявляет: она убеждена, что я на ней женюсь, но это ей внушили ее любовь и самообольщение, а не какие-нибудь обещания с моей стороны.

Яго подает мне знак. Сейчас начнется рассказ.

Она только что была здесь: она гонится за мной повсюду. Давеча я беседовал на берегу с несколькими венецианцами. И вдруг является эта дурочка и, честное слово, кидается мне на шею вот так...

Восклицая: "О дорогой Кассио!" — или в этом роде; видно по его движениям.

И виснет на мне, и ластится, и хнычет, и дергает меня, и тянет за собой. Ха, ха, ха!

Теперь он рассказывает, как она тащила его в мою комнату. О, я вижу твой нос, но еще не вижу пса, которому его брошу.

Нет, мне надо с ней развязаться.

Боже мой! Смотрите, вот она опять!

Ну и хорек! И до чего раздушенный!

Пусть черт и его матушка тебя преследуют! Как мне понимать этот вот платок, который ты мне сейчас всучил? И дура же я была, что взяла его! Я, видите ли, должна срисовать узор! Хорошенький ты мне развел узор, будто нашел его у себя в комнате и сам не знаешь, откуда он! Это подарок какой-нибудь нахалки, а я должна срисовывать узор? Вот, верни его своему сокровищу. Откуда он у тебя, мне все равно. Но никаких узоров я срисовывать не буду.

Послушай, дорогая моя Бианка, да послушай же!

Святое Небо, не мой ли это платок?

Если хочешь у меня сегодня поужинать — пожалуйста. А не хочешь — приходи в другой раз, когда будешь расположен. (Уходит.)

Догоните ее, догоните ее.

Придется. А то еще она поднимет крик на улице.

Вы к ней пойдете ужинать?

Да, собираюсь.

Так я, может быть, тоже зайду; мне бы очень хотелось поговорить с вами.

Пожалуйста, заходи. Хорошо?

Ладно, ладно. Довольно рассуждать.

(выступая вперед)

Как мне убить его, Яго?

Вы заметили, как он смеялся над своим прегрешением?

О Яго!

А видели вы платок?

Это был мой?

Ваш, клянусь этой рукой. И смотрите, как он ценит эту безрассудную женщину, вашу жену: она ему дарит платок, а он отдает его своей потаскухе.

Я готов убивать его девять лет кряду. Такая чудная Женщина, красивая женщина, прелестная женщина!

Это вы забудете.

Да, пусть она сгниет, и погибнет, и будет проклята сегодня ночью. Потому что ей жить нельзя. Нет, мое сердце обратилось в камень; я ударяю по нему, и руке моей больно. О, в мире нет создания прелестней! Она могла бы возлежать рядом с императором и повелевать ему.

Вам не об этом надо думать.

В петлю ее! Я только говорю, какова она: такая искусная вышивальщица, восхитительная музыкантша. О, она своим пением выдохнет дикость из медведя! Какой высокий и разнообразный ум, какая находчивость...

Тем хуже она.

О, в тысячу раз! И потом, какая нежная душа?

Пожалуй, слишком нежная.

Да, разумеется. Но как все эта грустно, Яго! О Яго, как все это грустно, Яго!

Если вам так нравится ее испорченность, выдайте ей грамоту на греховодство; потому что если вам это безразлично, то других, это вообще не касается.

Я искрошу ее в куски! Обмануть меня!

О, это гадко.

С моим офицером!

Это еще гаже.

Достань мне яду, сегодня вечером, Яго. Разговаривать с ней я не стану, иначе ее тело и красота опять обезоружат мою душу. Сегодня вечером, Яго.

Вы ее не отравляйте. Задушите ее в кровати, в той самой кровати, которую она осквернила.

Хорошо, хорошо. Это справедливо, это мне нравится. Очень хорошо.

Кассио предоставьте мне. К полуночи вы о нем услышите.

Отлично.

Трубный звук за сценой.

Почему трубят?

Должно быть,
К вам из Венеции. Вот Лодовико,
От дожа. И супруга ваша с ним.

Привет, достойный генерал!

Я рад вам,
Синьор.

Привет от дожа и сената
Венеции.
(Вручает ему письмо.)

Целую знак их воли.
(Вскрывает письмо и читает.)

Что нового, кузен мой Лодовико?

Я очень счастлив видеть вас, синьор.
Добро пожаловать.

Благодарю вас.
А как здоровье лейтенанта Кассио?