Перикл

Из праха старый Гауэр сам,
Плоть обретя, явился к вам.
Он песню древности споет
И вас, наверно, развлечет.
Не раз и в пост, и в мясоед,
Под шум пиров или бесед
Та песня для вельмож и дам
Была приятна, как бальзам,
И озаряла их, как Гелиос,
Et bonum quo antiquius, eo melius.
Но если вам, чей ум живей,
Я, старец, песенкой своей
Могу понравиться сейчас —
Мне лестно позабавить вас.
Приятно жить мне, если вам
Я, как свеча, свой свет отдам.
Итак, теперь смотрите сами:
Антиохия перед вами.
Построил много лет назад
Царь Антиох сей пышный град,
Почти восьмое чудо света —
От древних я узнал про это.
Его супруга умерла,
Оставив дочь, а дочь была
Наделена красой небесной,
Столь небывалой и прелестной,
Что царь-отец, греховный пыл
К ней ощутив, ее склонил
На мерзкий грех кровосмешенья —
Погибель ей, отцу — презренье.
Свое дитя он вверг в разврат,
Позором грех такой клеймят.
Но грех царя забыли скоро,
И нет на нем клейма позора.
А внешность грешницы младой
Неотразимой красотой
Отличных женихов немало
В Антиохию привлекала,
Желавших с нею в брак вступить
И ложе неги разделить.
Отец их запугать желал
И вот какой закон издал:
«Коль хочешь царским зятем стать,
Сумей загадку разгадать,
Не сможешь — к смерти будь готов!»
Погибло много женихов,
Принцессе предлагавших руку, —
Могилы их тому порукой.
Что дальше — будет видно вам:
Я все, что знаю, передам!

Итак, ты знаешь, юный Тирский царь,
Опасности, грозящие тебе.

Да, Антиох. Но окрыляет душу
Мне дивная награда, и при мысли
О той награде — смерти не боюсь.

Пусть дочь моя войдет в одеждах брачных
Как если бы Юпитера объятьям
Она предназначалась. Ведь природа
Без ведома Луцины, ей на радость,
Взвела на небеса конклав планет,
Чтоб каждая высоким совершенством,
Ей свойственным, принцессу наградила.

Она идет! Прекрасна, как весна!
Все Грации покорны ей. Она
Все совершенства как бы совместила.
В ее лице, как в книге песнопений,
Читаю я одни восторги счастья.
Ни злой досаде, ни унылой скорби
Подругою она не может быть. —
О боги, сотворили вы меня
Мужчиной, наслаждающимся страстью,
Воспламенили вы в груди моей
Желание вкусить небесный плод
Иль умереть — так будьте ж мне защитою
Я сын ваш, я ваш раб! О, помогите
И мне познать бессмертное блаженство!

Перикл!

Который зятем Антиоха
Великого хотел бы стать.

 Ты видишь
Плоды златые сада Гесперид.
Остерегайся их: драконы смерти
Не позволяют прикоснуться к ним.
Ее лица небесное сиянье
Тебя влечет, но нужно заслужить
Победою божественное право,
Иначе ты умрешь. Немало славных
Искателей, бесстрашных, как и ты,
Свидетельствуют бледными устами
И навсегда умолкшим языком
О том, как, прославляя Купидона,
Они погибли, мученики страсти.
Одно лишь небо покрывает их.
Ужасен вид их мертвых тел немых,
Они совет дают: дерзать напрасно;
Тенета смерти крепки и ужасны!

Спасибо, Антиох. Ты мне напомнил
О том, что смертен я, что тело это —
Такое же, как и тела погибших, —
Я должен приготовить ко всему,
Что мне грозит. Да, помню я и знаю:
Законы смерти поучают нас
Не верить жизни слабому дыханью.
Пора подумать о последней воле.
Я, как больной, еще любуюсь жизнью,
Но к радостям земным уж не тянусь.
Я завещаю вам: живите мирно,
Как всем хорошим людям подобает
И всем владыкам! Все, чем я богат,
Как прах земной, пускай во прах вернется.

Но пламя чистое моей любви —
Тебе одной! Отныне я готов.
Иду навстречу жизни или смерти
И смело жду судьбы своей решенья.

Ты пренебрег моим советом. Что ж!
Загадку разгадай или умри,
Как те, что прежде разгадать пытались.

Из всех моих искателей — тебе,
Лишь одному тебе желаю счастья!
Лишь одному тебе хочу удачи!

Как смелый воин, принимаю вызов
И призываю в помощь только смелость
И верную любовь мою.

Так вот оно, мое лекарство злое!
Скажите мне, неведомые силы,
Усеявшие небо сонмом звезд,
Глядящих вниз на все дела людские, —
Как не затмятся звезды, если правда
То, что сейчас, бледнея, разгадал я?

Сосуд прекрасный! Я тебя любил,
Не зная, сколько мерзости вместил
Твой совершенный образ; но теперь
От слепоты я излечен, поверь.
Мужчины званья недостоин тот,
Кого постыдный грех к тебе влечет.
Ты скрипка. Если б струн твоих касался
Тот, кто с тобой законно сочетался,
Внимало б небо музыке твоей
Божественной. Но ежели злодей
До времени расстроил их звучанье,
Пусть пляшет мерзкий ад под их бренчанье,
А ты мне не нужна!

Не прикасайся к ней, Перикл. Закон
Карает смертью за такую смелость.
Реши загадку: истекает срок;
Готовься грозный приговор услышать.

Я доберусь до этой головы!
О небо! Понял он и догадался.
Но с ним я буду ласковым пока.

О, юный Тирский царь, ты понял ложно
Загадку и по нашему условью,
Ты должен бы закончить дни свои.
Но, чтя в тебе цветущий юный отпрыск
Прекраснейшего царственного древа,
Отсрочку в сорок дней тебе даю,
Чтоб ты загадку эту разгадал
И, к радости моей, мне зятем стал.
Пока гости у нас. Ты будешь принят,
Как подобает моему величью
И царственному сану твоему.

Приветливостью этой ты скрываешь
Свой низкий грех. Она, как лицемер,
Приятна и красива только с виду.
Но может быть, я все-таки ошибся,
И нет притворства в ласковости этой,
И низостью твой дух не осквернен?
Но кто же ты, как не отец и сын,
Когда объятья нежного супруга
Ты открываешь дочери своей?
И разве мать свою не пожирает
Та, что родившей ложе оскверняет?
Цветами вы питаетесь, как змеи,
Лишь яд смертельный источать умея.
Да, Антиох! Подобные тебе
Своих деяний черных не страшатся,
Но показать их свету не решатся!
Убийство и разврат — одно с другим
Так неразлучны, как огонь и дым.
Любой порок от срама защитят
Его рабы — предательство и яд.
Чтоб ты на жизнь мою не покусился,
Я от опасности бежать решился!

Он догадался, и решил я твердо
Его убить.
Нельзя, чтоб разглашал он обо мне,
Великом Антиохе, всенародно,
Что впал я в мерзкий грех.
Он должен умереть. Я так желаю!
Я этим честь свою оберегаю. —
Эй, кто-нибудь сюда!

Ты звал, о царь?

Я все исполню, государь!

 Довольно!

Ну, отдышись и объясни причину
Поспешности твоей.

 Мой государь!
Царь Тирский скрылся.

 Что же ты стоишь?
Коль хочешь жить — лети за ним стрелою,
Которую пустил стрелок искусный.
Рази его без промаха. Не смей
Мне на глаза являться без известья,
Что умер царь Перикл.

 Мой государь,
Уж я-то уложу его, поверь мне.
Вот только бы стрелой его достать.
Спешу, мой государь.

  Прощай, Тальярд.

Пока Перикл не умер, в страхе я,
В смятенье разум и душа моя.

Зачем вы беспокоите меня?
Зачем плывут неукротимо мысли
И меланхолия с потухшим взором
Меня, как гость докучный, посещает?
Ни ясный день, ни ласковая ночь,
Могила всех печалей, не дает
Успокоенья мне. Утехи жизни
Не радуют меня. Пускай опасность,
Которой я страшился, далека,
Здесь Антиох меня сразить не может, —
Но эта мысль меня не утешает,
И радости ни в чем не вижу я.
Когда в груди из ложных опасений
Рождаются причудливые страсти,
Наш страх пред тем, что лишь могло свершиться,
Становится причудливей от мысли,
Что страшное еще не совершилось.
Так и со мною: Антиох силен;
Я мал и с ним не в силах состязаться.
Все, что замыслил, он осуществит.
Но он меня боится, мне не веря,
И, как бы я ни чтил его, меня
Подозревает, что его бесчещу.
Трепещет он огласки. Непременно
Захочет он опасность устранить.
Его войска займут мою страну;
Война охватит всех великим страхом;
Смятение отвагу умертвит;
И будем сразу мы побеждены,
Еще не оказав сопротивленья,
Наказаны, не совершив проступка.
Скорблю не о себе — я только крона
Большого дерева; мне подобает
И ствол его и корни защищать.
Об участи народа моего
Душой и телом я грущу, тоскуя,
И, не казненный, сам себя казню я.

Да осенит тебя покой душевный!

И сохрани его до той поры,
Пока не возвратишься!

 Тише, тише!
Прислушаемся к голосу рассудка.
Все льстящие царю ему вредят.
Ведь лесть, подобная мехам кузнечным,
Простую искру маленькой заслуги
Раздуть способна в пышущее пламя.
Меж тем почтительное осужденье
Царям полезней, ибо ошибаться
Способны и они, как всякий смертный. —
Кто говорит о радостном покое,
Тот, льстя тебе, клевещет на тебя.
Я все сказал. Колени преклоняю:
Прощенья иль удара ожидаю.

Оставьте нас. Пойдите посмотрите,
Какие в гавани суда грузятся,
И донесите мне.

 Ты, Геликан,
Меня смутил. Что ты во мне заметил?

Угрюмый гнев, великий государь.

Но ты ведь знаешь: царский гнев опасен.
Как смел язык твой вызвать этот гнев?

Как смеют взор свой поднимать растенья
К дающим жизнь и пищу небесам?

Ты знаешь ли, что я имею власть
Тебя убить?

  Вставай!
Прошу тебя, садись. Да, ты не льстец.
Спасибо. Царь не должен закрывать
Ушей, свое услышав осужденье.
Лишь тот советник верный и слуга.
Чья мудрость подчиняет властелина.
Ну, что ж мне делать? Говори!

Покорно
Сносить беду, когда в ней сам виновен.

Ты, Геликан, как настоящий лекарь,
Мне снадобье такое предлагаешь,
Какое сам принять бы побоялся.
Так слушай же: я был у Антиоха
И там, перед лицом жестокой смерти,
Красавицу хотел завоевать,
Которая дала бы мне потомство —
Мне в помощь, подданным моим на радость.
Ее лицо мне показалось чудом,
Но грязь ее души открылась мне
Ужасная. Отец ее преступный
Меня не покарал, а обласкал.
Тиран всего страшней, то каждый знает,
Когда врагов притворно лобызает.
Мой страх был так велик, что я сюда
Бежал под кровом благосклонной ночи,
Меня оберегавшей. Лишь теперь
Я понял, что грозило и грозит мне.
Тирана страх всегда обуревает;
С теченьем лет он только нарастает,
Не может не страшиться Антиох,
Что я кому-либо открою все же,
Как много славных юношей погибло,
Не разгадав позорной тайны. Он
Не побоится и войну затеять,
Провозгласив, что я же виноват.
В отмщенье этой якобы вины
Не пощадит невинных меч войны;
А я люблю всех подданных моих,
И в том числе тебя, который ныне
Меня корит.

Увы, мой государь!

Да, скорбь моя, прогнав с лица румянец,
И сон прогнала мой. Толпа сомнений
Меня терзает. Как предотвратить
Грозу, пока она не разразилась?
Я, видя, что народ не защищу.
Как добрый царь, и день и ночь грущу.

Что ж, государь! Поскольку ты позволил
Мне говорить — скажу. Боишься ты
Тирана Антиоха. Он, конечно,
Открытою войной иль вероломством
Тебя уже задумал извести.
А посему разумно, государь,
Тебе отправиться в другие страны.
Пока не стихнет злоба Антиоха
Иль волей Парки не прервется нить
Его преступной жизни. Власть свою
Вручи хотя бы мне на время это:
С тобою связан я, как день со светом.

Я в верности твоей не сомневаюсь,
Но, если вторгнутся его войска
В пределы наши, что ты будешь делать?

Тогда земля, что всем нам дорога,
Впитает нашу кровь и кровь врага.

Так. Решено. Прощай же, Тир! Я в Тарс
Отправлюсь. Посылай туда известья,
Чтоб знал я все о подданных моих.
Тебе о них вседневную заботу
Вверяю. Мудрости твоей посильно
Такое бремя. Клятвы не прошу:
Я знаю, тот, кто слово нарушает,
И клятвою легко пренебрегает.
Мы оба соблюдаем долг и честь,
Мы остаемся тем же, что мы есть:
Ты — подданным пример и украшенье,
Я — царь, тебе доверивший правленье.

Так это, значит. Тир, а это — дворец. И здесь именно я должен убить царя Перикла; а если я его не убью, то меня повесят, как только я вернусь на родину. Опасное дело. Да, как поразмыслишь, разумный человек был тот, кто на вопрос, чего бы он хотел от царя, ответил, что не хотел бы знать ни одной из царских тайн. Теперь я вижу, что это просьба весьма разумная. Ведь ежели царь прикажет человеку быть негодяем, то человек этот обязан в силу присяги быть негодяем. Тсс! Сюда идут тирские вельможи!

Друзья! Расспрашивать меня не нужно
О том, куда правитель удалился.
Он мне доверил власть — гласит приказ —
И ныне путешествовать изволит.

Как! Царь уехал?

 Если вы хотите
Узнать — зачем, ни с кем не попрощавшись,
Он нас покинул, я вам намекну:
Царь Антиох...

Что? Что про Антиоха?

По никому неведомым причинам
Разгневался на нашего царя.
И царь наш, проявить пред ним желая
Раскаянье в невольной сей вине,
Решил пуститься в море, где пучина
Ему всечасно смертью угрожает.

Наш царь, наверно, будет очень рад,
Что он в такое плаванье пустился:
На суше не погиб — погибнет в море.
К ним подойду.

  Привет вельможам Тира!

Привет антиохийскому вельможе,
Посланцу Антиоха.

Я с письмом
К царю Периклу; но, как мне известно,
Уехал он неведомо куда.
Я полагаю, что письмо вернуться
Должно к тому, кто написал его.

Нам это обсуждать не подобает:
Письмо не к нам, а к нашему царю.
Ты пред отъездом посети наш пир:
С Антиохией не враждует Тир.

Здесь, друг мой Дионисса, отдохнем,
И пусть рассказы о чужих печалях
Научат нас забыть свою печаль.

Мы только раздуваем пламя скорби,
Когда его пытаемся задуть!
Напрасно землекопы холм срывают:
Они такой же рядом насыпают.
Мой друг! Напоминает наша скорбь
Кустарник. Садовод, его стригущий.
Способствует тому, чтоб стал он гуще.

О Дионисса!
Голодный неспособен скрыть свой голод;
Кто хочет пищи, тот ее попросит.
Да, очи плачут, языки вопят
Без передышки, но они хотят,
Чтоб вопли скорби громче становились,
Чтоб разбудили дремлющее небо,
Способное страдающим помочь.
О бедствиях, перенесенных нами,
Я расскажу словами, ты — слезами!

Все, что могу, я выражу.

 Внемлите!
Наш Тарс, которым правлю я сейчас,
Когда-то был прославлен изобильем,
По улицам его текло богатство,
И башни, гордо головы вздымая,
Как будто целовали облака.
Всему у нас дивились иноземцы.
Друг перед другом пышностью нарядов
Хвастливо щеголяли горожане;
На пиршествах столы от яств ломились,
И меньше гости ели, чем дивились,
О бедности народ уже не знал
И слово «помощь» низким почитал.

Увы, все это истина!

Запавшие глаза и щеки наши
О бедствии свидетельствуют этом.

Пускай же города, что пьют беспечно
Из чаши изобилья золотой,
Услышат вопль измученного Тарса!
Их может ждать такая же судьба.

Где наш правитель?

 Он перед тобой.
Ну, говори, с каким же новым горем
Ко мне пришел ты? Я не ожидаю
Вестей отрадных.

  Флот замечен в море,
Идущий прямо к нашим берегам.

Меня уже ничто не удивит.
Ведь каждое несчастье порождает
Несчастье новое. Понятно мне;
Какая-то соседняя держава,
Воспользовавшись бедствиями Тарса,
На кораблях везет свои войска,
Рассчитывая нас, уже разбитых,
Разбить и затоптать и надо мной,
И без того несчастным, одержать
Бесславную, дешевую победу.

Нет, государь, нам нечего бояться:
Под белым флагом эти корабли
Несут нам мир, а может быть, и помощь.

Ужели ты не знаешь до сих пор —
Чем лучше внешность, тем обман коварней?
Но, что бы ни несли они сейчас,
Что испугает полумертвых нас?
Что худшее нам может угрожать?
Вели ж их предводителю сказать:
Я жду его. Пусть он объявит мне,
Кто он, откуда и чего он хочет.

Иду, мой государь!

Коль друг он — помощь нам его любезна.
Коль враг — сопротивляться бесполезно.

Пусть боги Греции тебя хранят!
Мы за тебя молиться будем!

 Встаньте!
Не почестей мы ищем, а любви
И в гавани надежного укрытья.

Тех, кто откажет вам в гостеприимстве
И вам неблагодарностью отплатит —
Будь это наши дети или жены, —
Да покарает небо, да постигнет
Всеобщее проклятье! Но надеюсь,
Что среди нас не сыщется таких,
И от лица народа моего
Добро пожаловать вам говорю я!

Спасибо. Погостить нам здесь придется,
Пока судьба нам вновь не улыбнется.

Могучий царь пред вами был:
Дитя свое он совратил.
Но лучший царь явился вам:
Хвала Перикловым делам.
Не беспокойтесь: будет он
От всех превратностей спасен.
За лепту малую сто крат
Его потом вознаградят.
Отменно речь его умна:
Клянусь — прельщает всех она.
И в Тарсе, где герой живет,
Такой от всех ему почет,
Что статую его отлили
И в честь героя водрузили.
Но снова бедствия грозят:
Смотрите, что они сулят.
Пантомима.

Не трутнем Геликан живет,
Чужих трудов вкушая мед.
Он хочет зло искоренить,
Добро сберечь и сохранить.
Царя желанье выполняя,
Ему он пишет, сообщая
О жизни в Тарсе. Пишет он,
Как, в злое дело вовлечен,
Тальярд убить царя стремится.
Из Тарса лучше удалиться.
И вот плывет Перикл опять:
Но можно ль морю доверять?
Вновь буря, гром над головой,
Внизу — пучины жадный вой.
Корабль сейчас ко дну пойдет;
Царя такая ж участь ждет:
Совсем один остался он,
Богатства, слуг, друзей лишен.
И море, словно дикий зверь,
Над ним натешится теперь.
Но вот устала наконец
Судьба от ярости. Храбрец
На сушу выброшен. И вот
Перикл по берегу идет.
Что будет дальше — поглядите,
Меня ж за болтовню простите.

О звезды гневные! Уймите ярость!
Дождь, ветер, гром! Пред вами только смертный,
Который вам подвластен. Мне велит
Природа уступить и покориться.
Безжалостно меня швыряло море
На берега скалистые, но я
Остался жив. О, где же смерть моя?
Ужели вашей грозной, злобной силе
Нужны несчастья бедного царя?
Ах, из могилы, из морской пучины
Извергнутый, я жажду лишь кончины.

Ну, что ты стал, дуралей?

Иди-ка, тащи сети!

Ты что, оборванец, не слышишь?

Что ты говоришь, хозяин?

Пошевеливайся-пошевеливайся, а то будет тебе.

Ей-богу, хозяин, я никак не могу забыть тех бедняг, которых смыло только что волной.

Уж точно, бедняги! У меня у самого защемило сердце от их жалобных криков, когда они, утопая, молили о спасении. А нам впору было самих себя спасать.

А ведь, помнишь, хозяин, что я сказал, когда мы увидели дельфина? Здорово он прыгал и кувыркался. Я слыхал, будто дельфины на вкус напоминают и рыбу и мясо. Пропасти на них нет, проклятых! Каждый раз. когда вижу дельфина, боюсь, что меня волной смоет в море. Дивлюсь я, хозяин, как это рыбы живут в море!

Послушаешь — есть чему поучиться.

А все-таки, хозяин, будь я звонарем, я бы не прочь оказаться на колокольне как раз в тот день, когда кит ее слопает.

Это почему же?

А потому, что тогда киту пришлось бы и меня проглотить, а уж я, только окажись в его брюхе, поднял бы такой трезвон, что не дал бы киту и минуты покоя, пока он не отрыгнул бы и колокола, а колокольню, и церковь, и весь приход. Эх, кабы добрый наш царь Симонид со мной согласился...

Симонид?

Мы очистили бы страну от трутней, крадущих мед у трудолюбивых пчел.

О рыбах рассуждая, люди эти
О человеческих пороках судят.
В подводном царстве, как и на земле,
Есть представленье о добре и зле.

Мир труженикам, честным рыбакам!

Честным? Эх, приятель, что проку в том, чтобы быть честным? Коли найдешь в календаре удачный денек — забирай его скорее, чтобы никто другой не стащил.

Вы видите: море выбросило меня на ваш берег.

Ну, это уж оно, наверно, с пьяных глаз подкинуло тебя нам!

Я был игрушкой ветров и валов.
Меня, как мяч, швыряло на просторе.
Теперь у вас я жалости прошу,
Я, отроду подачек не просивший.

Это жаль, приятель, что ты не умеешь просить. Здесь у нас в Греции есть такие, которые, попрошайничая, зарабатывают больше, чем мы, работая.

Ну, а рыбу-то ты ловить умеешь?

Ни разу не пробовал.

Так ты с голоду пропадешь, право! В наши дни кто не умеет рыбу ловить — хоть в мутной воде, — обязательно пропадет.

Чем был я прежде, я про то забыл,
А чем я стал — я только ощущаю:
Я человек, продрогший до костей.
Кровь так застыла в жилах у меня,
Что мой язык уже почти не в силах
О помощи просить. И если вы
Откажете — безропотно умру.
Но тело мертвое не оскорбляйте
И по обычаю земле предайте!

Да зачем же тебе умирать? Боги не допустят этого. Возьми-ка мой плащ, завернись в него и согрейся. Полно! Ободрись! Ты малый хоть куда. Пойдешь с нами, будем жить-поживать, по праздникам у нас будет мясцо, а в постные дни — рыбка, а то и пироги да вафли. Идем! Мы все тебе будем рады!

Благодарю тебя за эту милость.

А как же ты сказал, друг любезный, что не умеешь просить милостыню?

Я только умолял.

Только умолял! Это ловко! Надо будет и мне поучиться только умолять; тогда, пожалуй, и от плетей увернешься.

Как, неужели здесь всех нищих наказывают плетьми?

Не всех, приятель, далеко не всех. Кабы у нас всех нищих стегали плетьми. так должность палача была бы выгодной! Я бы не прочь был променять свою работу на работу палача. — Ну, я пойду. Пора вытаскивать сети! (Уходит с третьим рыбаком.)

Да, труд их прост, веселость непритворна.

Послушай-ка, друг, знаешь ли ты, где ты находишься?

Не совсем.

Ну, так я тебе расскажу: страна эта называется Пентаполис, а царя нашего зовут Добрым Симонидом.

Царя зовете Добрым Симонидом?

Да, и он заслужил мирным и мудрым правлением того, чтобы его так называли.

Да, он счастливый царь. Отрадно заслужить у людей прозвище Добрый. А далеко ли его дворец от берега?

Да, пожалуй, полдня пути. И еще я тебе скажу: у него есть дочь раскрасавица. И завтра день ее рождения. И со всех концов света понаехали разные князья да рыцари сражаться на турнире, чтобы добиться ее любви.

Будь мои возможности в соответствии с моими желаниями, я был бы не прочь оказаться среди состязающихся.

Эх, господин хороший! На том и мир стоит, что человеку не запрещено добиваться того, чего он не имеет.

Что это ты замышляешь?

Друзья! Отдайте мне доспехи эти,
Когда-то защищавшие царя!
Я их узнал. Тот царь меня любил.
Я чту его, и я его доспехи
Хочу надеть. Друзья мои, прошу вас
Мне указать дорогу во дворец.
Как дворянин пред вашим государем
Предстану я и попытаю счастья.
Пока я ваш должник, но, может быть,
Еще смогу вам щедро заплатить.

Ты что же, никак, хочешь принять участие в турнире?

Я только покажу свое уменье.

Что ж, бери их, эти доспехи, и да пошлют тебе боги удачу.

Э, нет! Подожди, приятель. Ведь из воды-то тебе вытащили это одеяние мы, и тащить было трудненько: даже сети порвались. Надеюсь, если тебе повезет, ты нас не забудешь.

Поверьте мне, я не забуду вас!
Вы помогли мне получить доспехи.
А вот, смотрите, на руке моей
Запястье драгоценное осталось.
Не удалось прожорливому морю
Ею сорвать. За эту драгоценность
Добуду я отличного коня,
Чья царственная поступь очарует
Всех зрителей. Но должен я добыть
Ему еще и поножи вдобавок.

Ну, это мы тебе достанем: можешь сделать их из моего лучшего плаща. А во дворец я проведу тебя сам.

Иду! Я должен одержать победу,
Иль новые меня постигнут беды.

Готовы ль рыцари начать турнир?

Да, государь, они давно готовы
Предстать перед тобою.

  Возвести,
Что я и дочь моя готовы тоже.
Ведь это праздник в честь ее рожденья.
Ее природа сотворила так,
Что красоте ее дивится всяк.

Отец мой благородный и любимый,
Не по заслугам я тобой хвалима!

Так нужно, дочь моя. Ведь мы, цари,
Сотворены по образу богов.
Как драгоценности от небреженья,
Цари теряют от неуваженья
Свой гордый блеск. Теперь, о дочь моя,
Твой долг почетный, полагаю я,
Мне рыцарей девизы объяснить
И каждого достойно оценить.

Клянусь богами, это я исполню.

Из Спарты родом он, отец мой славный;
И на щите его изображен
Простерший руки к небу эфиоп.
Его девиз: Lux tua vita mihi.

Коль для него ты жизнь, тебя он любит.
Проходит второй рыцарь.
А кто вторым явился перед нами?

Он македонец, царственный отец мой,
И на щите его изображен
Отважный рыцарь, дамой побежденный.
Его девиз испанский: Piu per dulnura que per
              fuerna.
Проходит третий рыцарь.

А третий кто?

  Антиохийский рыцарь.
Венок лавровый на его щите,
Девиз: Me pompae provexit apex.
Проходит четвертый рыцарь.

А кто четвертый?

  На его щите
Горящий факел, обращенный книзу.
Его девиз: Quod гае alit, me extinguit.

Что означает: красота сильна;
И озаряет и разит она.
Проходит пятый рыцарь.

А на щите у пятого — рука,
Окутанная облаком; на камень
Она для пробы золото кладет.
Девиз героя: Sic spectando tides.
Проходит шестой рыцарь — Перикл.

А что изображает этот символ,
Который рыцарь без оруженосца
С такой отменной легкостью несет?

По виду он как будто чужеземец.
Его эмблема — высохшая ветка
С зеленою верхушкой, а девиз —
In hac spe vivo.

  Славные слова!
Он в бедственном, должно быть, положенье,
Но уповает на свою судьбу
В твоем лице.

 Но вид его едва ли
Ему на пользу: ржавые доспехи!
Убожество какое! Он, наверно,
Кнутом владеет лучше, чем копьем!

Он, вероятно, вправду иноземец:
Уж в очень странном виде он явился
На пышный праздник наш.

  Своим доспехам
Нарочно дал он заржаветь: уж тут
Землей и пылью ржавчину сотрут.

Всем рыцарям привет!
Слова: «Добро пожаловать» — излишни,
Излишни и высокие слова
О вашей доблести: я мог бы их
На книге ваших доблестей поставить.
Но не того вы ждете от меня.
Пусть будет пир наш весел! Для веселья
Вы, гости знатные, здесь собрались.

Победою обязан я судьбе.
Моей заслуги в этом нет, принцесса!

Ты победил, и день сегодня твой.
Никто тебе завидовать не будет.
Искусству служишь ты — соревнованье
Искусства поощряет процветанье.
Так будь же горд победой. Дочь моя —
Царица пира: пусть она укажет
Места гостям, как разум ей подскажет.

Почетно нам вниманье Симонида.

Я всем вам рад. Отвагу чту я сам:
Кто разучился чтить, тот враг богам!

Вот место для тебя!

  Да для меня ли?

Не надо спорить. Все мы польщены,
И в нашем сердце нет и не бывало
К великим зависти, презренья — к малым!

Я это чувствую.

 Садись, садись!

Клянусь Юпитером, владыкой мыслей,
Мне пир не в пир — все думаю о ней.

Клянусь Юноною, богиней брака,
Мне никакие яства не нужны;
Все не по вкусу мне, лишь он по вкусу.
Я чувствую — он смел и благороден.

Едва ли знатен он! Ничем особо
Не отличился он перед другими,
Но похвалу достойно заслужил.

Все — как простые стекла. Он — алмаз!

Мне этот царь отца напоминает:
Вот так же тот был славен и на троне
Сидел, как солнце, а вокруг, как звезды, —
Цари другие. Все они согласно,
Как меньшие покорные светила,
Почтительно тускнели перед ним.
А сын его, как светлячок унылый,
С ним состязаться не имеет силы.
Да, злое время над людьми царит:
Оно творит, оно и пожирает
И всех своим причудам подчиняет.

Надеюсь, всем вам весело, друзья?

Не может быть иначе, государь.

Вот до краев я кубок наполняю
И за здоровье ваше пью вино,
Как вы порою пьете за любимых.

Спасибо, государь!

 Но посмотрите,
Как этот рыцарь грустен и задумчив.
Сдается мне, что наш роскошный пир
Ему не по нутру и не по нраву. —
Не правда ли, Таиса?

Что мне в том,
Отец мой?

  Нет, запомни, дочь моя;
Цари, как боги, осыпают щедро
Дарами тех, кто воздает им честь. —
Иначе царь похож на комара:
Пока живет — жужжит неугомонно,
А умер — не осталось и следа.
Поди развесели его, Таиса,
Скажи ему, что за него я пью.

Увы, отец, не подобает мне
Такая смелость с этим чужеземцем.
Приветливость мою он не поймет
И, может быть, бесстыдством назовет.

Не возражай и не гневи меня.

Как рада я исполнить приказанье!

Скажи ему, что я желаю знать,
Кто он таков и как его зовут.

Отец мой за твое здоровье пьет!

И я благодарю его за это.

Желает он, чтоб жизнь твоя была
Полна, как этот кубок.

  И за это
Благодарю и пью его здоровье.

А он еще тебя спросить желает,
Кто ты таков и как тебя зовут.

Из Тира я. Зовут меня Периклом.
Военное и прочие искусства
Я изучил и в дальний путь пустился,
Ища везде чудесных приключений.
Но злое море корабли мои
Похитило, друзей меня лишило
И выбросило на пустынный берег.

Отец мой! Он тебя благодарит.
Из Тира он. Зовут ею Периклом.
Он кораблекрушенье потерпел
И выброшен один на этот берег.

Клянусь богами, мне прискорбно это,
Но я его от грусти излечу. —
Друзья, напрасно время мы теряем;
Увеселений много впереди!
Неплохо, если воины в доспехах
Затеют танец. Пусть не говорят,
Что девы бранной музыки не любят,
Что лязг оружья докучает им.
Ведь рыцарь, коль мужчина он на деле,
Приятен и в доспехах и в постели.
Рыцари танцуют.
Отличный танец. Значит, просьба кстати
Смотри, мой друг, красавица скучает.
Слыхал я, будто рыцари из Тира
И до упаду танцевать умеют,
И в плавных танцах тоже мастера.

В искусстве этом нужно упражняться.

Ну полно, и тебе присущи, друг,
Все эти качества!
Рыцари и дамы танцуют.
Наш бал окончен!
Спасибо всем: все танцевали славно!

Ты лучше всех. Теперь пускай пажи,
Взяв факелы, гостей проводят в спальни,
Твоя с моею рядом.

Я твой слуга, во всем тебе покорный.

Однако поздно, гости дорогие,
Отложим разговоры о любви.
Идите-ка спокойно отдыхайте,
А завтра вновь за счастье в бой вступайте.

Узнай, Эскан: царь Антиох преступен;
Он грех кровосмешеиья совершил,
И потому-то праведные боги
Уже не в силах были отвратить
Давно ему назначенную кару.
И вот, когда он с дочерью своей,
Сияя славой, гордостью и счастьем,
В роскошной колеснице проезжал,
Огонь небесный поразил обоих,
Тела их изуродовав ужасно,
И сразу смрад пошел от них такой,
Что те, кто им при жизни поклонялись,
Теперь земле предать их погнушались.

Как странно!

 Да, но так оно и было.
Величье Антиоха не спасло
От кары за содеянное зло.

Да, это так.

Смотрите: одному ему он верит
И только с ним одним и говорит.

Довольно мы терпели это молча!

Проклятье тем, кто не поддержит нас!

Идите все за мной!

 Позволь, правитель...

Ко мне? Добро пожаловать. Привет.

Знай, бурная река обиды нашей
Из берегов уже готова выйти.

Обиды? На кого? Ужели вы
Царю любимому вредить хотите?

Ты сам, наш благородный Геликан,
Себе вредить не должен. Если жив
Наш царь Перикл, позволь его почтить.
Скажи: какую землю осчастливил
Он славным пребыванием своим?
Коль жив он — мы везде его разыщем;
Коль умер он — найдем его могилу.
Пусть, если жив он, сам он правит нами,
А если мертв — пускай позволит нам
Его оплакать и избрать другого.

Весьма возможно, что скончался он,
И наше государство без главы,
Как всякий дом без крыши, разрушенью
Подвержено. А потому тебя,
Разумный и рачительный правитель,
Мы просим: будь наш царь и повелитель.

Да здравствует наш мудрый Геликан!

Друзья, повременим во имя чести!
Любя царя Перикла, подождем!
Желанья ваши исполняя, в море
Пустился б я, себе и вам на горе.
Но пусть двенадцать месяцев пройдет.
И, если царь наш все же не вернется,
Я вами предлагаемое бремя
С терпеньем мудрой старости приму.
Но ныне вы, как подобает смелым
И благородным подданным, спешите
На поиски царя. Отважный дух
И смелость вы проявите при этом.
Найдя царя, его уговорите
Вернуться, и тогда в его короне
Вы, как алмазы, будете сиять.

Совету мудрости не уступают
Одни глупцы. Отправимся немедля,
Как Геликан достойный указал.

Вам, рыцари, от дочери моей
Известие: откладывает на год
Она свой брак.
Причину этого ее решенья
Я даже сам никак узнать не мог.

Нельзя ли нам хоть повидать принцессу?

Увы, никак нельзя. Уединилась
Она от всех людей в своих покоях.
Двенадцать месяцев убор Дианы
Носить и соблюдать она поклялась
Пред ликом Цинтии девичьей честью.

Как ни прискорбно нам, но удалимся.

Что ж!
Все разошлись. Прочтем письмо Таисы:
«Женой желаю чужеземцу быть. —
Таиса пишет, — или мне не жить!»
Что ж, дочь моя, твой выбор совпадает
С моим. Но все ж какое своеволье!
Ей все равно, согласен я иль нет!
Да, этот выбор мне вполне по сердцу.
Откладывать решенье не хочу. —
Тсс! Он идет! Пусть он пока не знает!

Удачи и успеха, добрый царь!

Взаимное желанье, славный рыцарь.
Благодарю за музыку, которой
Ты развлекал нас ночью. Я давно
Уже не тешил слух мой столь прекрасной,
Столь сладостной гармонией.

 Меня
По доброте ты хвалишь, государь.

О нет, ты мастер в музыке отличный.

Я — худший из ее учеников.

Позволь тебя спросить, какое мненье
Составил ты о дочери моей?

Принцесса добродетелями блещет...

Притом она собою хороша,
Не правда ли?

  Как летний день прекрасна.

А знаешь ли, что дочери моей
Ты по сердцу пришелся, и желает
Она учиться у тебя. Смотри!
Наставником она тебя избрала.

Увы, я этой чести недостоин.

Она другого мненья. Вот, читай!

Да что же это? Судя по письму,
Принцесса любит рыцаря из Тира.
Нет, царь меня задумал погубить.

О государь, я весь в твоих руках,
Я чужеземец, я злосчастный рыцарь.
Я никогда не мог и помышлять
О том, чтоб дочь твоя меня любила.
Я ей служить и чтить ее готов.

О нет, клянусь богами,
Я помысла такого не имел
И вызывать, конечно, не дерзал бы
Ее любовь и гнев твой справедливый.

Ты лжешь, предатель!

Кто предатель?

 Ты!

Я не предатель. Гнусной клеветы
От самого царя не потерплю я!

Я смелой гордостью его любуюсь!

Дела мои и мысли благородны,
Я низких побуждений не имею!
К тебе сюда пришел я с честным сердцем,
И честь мою никто не посрамит.
А кто меня бесчестным почитает,
Того мой меч в бесчестье уличает.

Ну что ж! Вот дочь моя. Пускай решает!

Скажи, о красота и добродетель,
Родителю разгневанному, точно ль
Сказать иль написать тебе дерзнул я
Хотя бы слово о моей любви?

Однако ты решительна, мой друг!

Ах, как я рад решительности этой.

Тебя я укрощу и усмирю!
Как смела ты без моего согласья
Свою любовь и нежность подарить
Какому-то пришельцу?

Он, пожалуй,
По крови столь же знатен, как и я.

Итак, принцесса, либо ты смиришься
Передо мной, а ты, бесстрашный рыцарь,
Мою признаешь волю, либо я
Вас повенчаю. Ну, подайте руки
друг другу. Пусть уста скрепят союз.
И пусть взамен печали и тревоги
Лишь радости вам посылают боги.
Довольна ль ты?

 Да, если я любима.

Любима больше жизни!

 Хорошо.
Так вы согласны?

  Если есть на это
Твое соизволенье, государь.

Мое соизволенье — вас поздравить.
Вас обвенчать и в спальню вас отправить!

Сонм пировавших сном объят:
Наелись гости и храпят;
Тем громче храп, чем крепче сон, —
Желудок их обременен.
Зеленоглазый хищный кот
У норки мышку стережет,
Сверчки за печкою поют:
Им хорошо, им сладко тут.
Возвел невесту Гименей
На ложе. С девственностью ей
Пришлось расстаться, и растет
Ее дитя — зачатый плод.
Все, что пришлось мне пропустить,
Я вас прошу вообразить.
Вот пантомима перед вами;
Я поясню ее словами.
Пантомима

Великим рвением горя,
Перикла, своего царя,
По всем путям, во все концы
Искать отправились гонцы.
Иной — на быстром корабле,
Иной — пешком, иной — в седле.
Молва в Пентаполис ведет
Отважных путников. И вот
Теперь читает Симонид
Письмо, которое гласит,
Что Антиох-прелюбодей,
С преступной дочерью своей
Погибли. Тирский же народ
Царя Перикла тщетно ждет.
И Геликану царский трон
Предложен; но не хочет он
Принять венец; народ в смятенье.
Но Геликан умов броженье
Весьма искусно усмирил.
Он всенародно объявил:
«Пускай двенадцать лун сменится;
Коль царь Перикл не возвратится, —
Он, Геликан, принять венец
Согласен будет наконец».
Когда про это все узнал
Пентаполис, возликовал
Его народ; рукоплеща,
Шумели граждане, крича:
«Ну кто бы мог предугадать,
Что Симонида славный зять
И сам окажется царем?»
Но вот покинуть царский дом
Спешит Перикл, а с ним жена,
Хоть и беременна она.
Как ей перечить в час такой?
Берет кормилицу с собой
Царица. Слезы расставанья
Не поддаются описанью,
А потому пропустим их.
Уже Нептун средь волн морских
Качает путников. Почти
Свершил корабль их полпути.
Но рок изменчив: норд завыл
И злую бурю породил.
Корабль, как утка, на волнах
Ныряет. Всех объемлет страх.
Царица бедная кричала
Так, что рожать с испугу стала.
Рассказ не стану продолжать:
На сцене можно увидать
Все, что последует. Итак,
Вообразить сумеет всяк,
Что это палуба, и вот
Перикл к богам взывать начнет.

О бог пучины! Обуздай же ад
Встающих к небу волн! Тебе подвластны
Все ветры. Ты, их вызвавший, свяжи
Их медью окрика! О, заглуши же
Неистовство громов и злую ярость
Могучих вспышек молний обуздай!
Где Лихорида? Что с моей царицей? —
О буря, да когда же ты утихнешь?
Все заглушаешь ты. Свистки матросов
Для уха смерти все равно что шепот.
О, помоги, пресветлая Луцина,
Божественная повитуха, где ты?
Ты, нежная и добрая ко всем,
В ночи вопящим, — посети, богиня,
Наш пляшущий корабль и злые муки
Жены моей, царицы, утоли.

О боги! Молви слово, Лихорида!

Что, Лихорида, что сказала ты?

О, успокойся, государь! Не нужно
Усиливать жестокий ужас бури.
Вот маленькая дочь твоя: она
Живая часть жены твоей — царицы.
Мужайся ради этого младенца
И успокой себя!

 О боги, боги!
Зачем же нам даете вы любить
То, что вы отнимете так скоро?
Мы, смертные, не так легко берем
Свои дары обратно: мы честнее!

О, успокойся, добрый государь,
Младенца ради.

Да, я знаю, знаю,
Безоблачною будет жизнь твоя:
Какой ребенок бурно так рождался?
Приветливой и кроткой будешь ты:
Случалось ли, чтоб так встречали грубо
Ребенка царской крови? Будь счастливое
Ты, на кого огонь, вода и воздух
Набросились, когда еще на свет
Едва ты появилась. В первый миг
Ты потеряла все — ничто не сможет
Тебе потерю эту возместить. —
Взгляните же, о боги, благосклонно
На этого младенца!

Не бойся, царь, храни тебя господь!

Я бури не боюсь: она не сможет
Мне большее несчастье причинить.
Но из любви к несчастному младенцу,
Который стал игрушкой волн морских,
Едва родился, я молю богов,
Чтоб эта буря стихла наконец.

Отдай канаты. А ну-ка, живо! Ах, дуй тебя горой!

Эх, будь бы мы в открытом море, было бы не так страшно! Волненья-то я не боюсь: пусть хоть до луны достает!

Царь, надо бы тело царицы бросить за борт: смотри, как воет ветер, как разъярилось море, — оно ведь не успокоится, пока мертвое тело будет на корабле.

Это суеверие!

Ах, поступайте как знаете! Несчастная моя царица!

Вот она, государь!

Царь! У нас в трюме есть подходящий ящик, просмоленный и законопаченный.

Благодарю тебя. Скажи, матрос,
Какой там берег виден?

  Берег Тарса.

Спеши туда, матрос! Не в Тир, а в Тарс.
Когда могли бы мы туда добраться?

К рассвету, если ветер поутихнет.

Скорее в Тарс! Я навещу Клеона.
Дитя не выдержит пути до Тира.
Клеону я его на попеченье
Оставлю. — Торопись, моряк мой славный! —
А тело я вам вынесу сейчас.

Эй, Филемон!

Что хочет господин?

Согрей и накорми людей несчастных:
Ночь выдалась жестокая для них.

Я видел бурь немало, но такой,
Как эта, не видал еще ни разу!

Хозяина ты не найдешь в живых:
Его спасти уже ничто не сможет.

Аптекарю снеси записку эту,
И мне потом расскажешь, помогло ли
Мое лекарство.

С добрым утром, сударь!

Привет наш, благородный Церимон!

С чего вы это поднялись так рано?

На самом берегу живем мы, сударь.
Дрожали наши домики от бури,
Как от землетрясенья. Все стропила
Ходили ходуном, и нам казалось —
Вот-вот они обрушатся. От страха
Жилища мы оставили свои.

Вот почему тебя мы беспокоим
Так рано, благородный Церимон.

Отлично!

Но достойно удивленья,
Что ты, живя в довольстве и покое,
Так рано сбросил золотую дрему.
Не странно ль это, добрый Церимон?
Ужель твоя природа такова,
Что мучишь ты себя без принужденья?

Всегда ценил я ум и добродетель
Превыше знатности и состоянья:
Наследник беззаботный расточает
Богатство и свою позорит знатность.
А ум и добродетель человека
Богам бессмертным могут уподобить.
Давно уж я упорно изучаю
Науку врачеванья; в мудрых книгах
Я черпал знанья и в искусство тайном
Немало изощрялся, чтоб постичь
Целебные таинственные свойства
Растений, и металлов, и камней;
Я изучил, что может вызывать
Расстройства организма или снова
Их устранять. И большую отраду
Занятья эти доставляют мне,
Чем преходящих почестей восторги
И накопленье праздное сокровищ —
Глупцам на радость, смерти на забаву.

Прославился ты по всему Эфесу
Своею добротой: тобою сотни
Исцелены и спасены от смерти.
Ты щедро отдаешь свой труд и знанья,
И даже кошелек свой открываешь, —
Вот потому-то имя Церимона
Столь знаменито, что никто не сможет...

Поставь сюда!

  Что это?

Господин!
Вот этот ящик выбросило море
На берег только что...

  Поставь. Посмотрим!...

На вид как будто гроб.

  Какой тяжелый!
Гм, странно. Открывайте, поглядим!
Во чреве моря золота немало,
И хорошо, что благосклонный рок
Его заставил отрыгнуть добычу.

Да, это верно.

  Ящик просмолен
И очень хорошо законопачен.
Когда ж он морем выброшен и как?

Я не видал волны такой огромной,
Как та, которая его швырнула
На берег.

 Открывайте поскорей!
Мне кажется, исходит от него
Чудесный аромат.

 Нежнейший запах!

Благоуханье мне щекочет ноздри.
Откройте же скорей! — О боги, боги!
Что это? Труп?

 Необычайно странно!

Завернут в драгоценную парчу
И умащен. Мешки душистых трав
Вокруг. А вот бумага с письменами.

О, проясни мой разум, Аполлон,
И помоги прочесть!
«Я, царь Перикл, взываю к вам.
Коль гроб сей, вверенный волнам,
На берег море принесет,
Того молю я, кто прочтет:
В гробу лежит моя жена,
Из рода царского она, —
Прошу ее земле предать,
Себе ж за то в награду взять
Сокровища, что здесь лежат,
И боги вас благословят!»
Увы, Перикл! Коль ты еще живешь,
То сердце бедное твое разбито.
И нынче ночью это все стряслось.

Возможно, сударь.

Так оно и было.
Смотрите, как свежа она. Ужасно,
Что в море бросили ее! Огонь
Мне разведите здесь и принесите
Сюда скорей все снадобья мои!

Порою смерть на несколько часов
Овладевает телом, подавляя
Все чувства в нем, но брезжит искра жизни
В подобных трупах. Я слыхал: в Египте
Больного, что лежал совсем как мертвый
В теченье девяти часов, сумели
Искусным врачеваньем воскресить.

  Это чудо
Через тебя явили небеса,
Тебе во славу!

Да, она жива!
Смотрите: эти веки, что скрывали
Два радостных небесных самоцвета,
Раздвинули златую бахрому,
И два алмаза дивною игрой
Умножили богатство мирозданья! —
Живи, живи, прекрасное созданье,
И расскажи нам о своей судьбе,
Поистине чудесной!
Таиса делает движение.

Неслыханно!

Необычайно!

Тише!
Прошу вас! Помогите отнести
Ее в покой соседний осторожно.
А слуг пошлите за бельем скорее:
Здесь неустанный надобен уход.
Вторично я спасти ее не в силах.
Спешите! И да будет Эскулап
Моим руководителем отныне!

Клеон достопочтенный! Уж пора мне
В Тир возвратиться: скоро истекает
Годичный срок; волнуется народ.
Всем сердцем я тебя благодарю
И добрую твою супругу: боги
Да ниспошлют вам все земные блага!

Тебя поранив, стрелы злого рока
И в нас с такой же яростью впились.

Ах, бедная царица! Почему же
Судьба не пожелала, нам на радость,
Ее сберечь!

Должны мы покоряться
Небесным силам! Я бы мог реветь
И выть, как море, что ее сгубило,
Но ничего поделать бы не смог!
Вот бедное дитя мое, Марина, —
Ей, на море рожденной, это имя
Пристало, — вашим ласковым заботам
Я доверяю девочку. Молю вас
Ее как подобает воспитать:
Ведь царского она происхожденья!

 Верю! Верю!
И честь и доброта твоя, Клеон,
Порукой мне! А я — клянусь Дианой,
Которую мы все согласно чтим! —
Не буду стричь волос, пока принцесса
Не вырастет и не найдет супруга.
Пусть буду странен я в таком обличье,
Но таково решение мое.
Прощайте все! Прошу вас об одном:
Дитя мое взрастите!

  Я сама
Имею дочь, и дочь твою я буду
Любить не меньше!

Будь благословенна!

Тебя теперь мы к пристани проводим
И там доверим хитрому Нептуну,
Попутным ветрам и погоде доброй!

Спасибо! — Так пойдем же, Дионисса! —
Ну, полно плакать, Лихорида, полно.
Ухаживай за маленькой принцессой,
Заботься бережно и заслужи
Ее любовь. — Ну что ж, друзья, идемте!

В твоем гробу, царица, я нашел
Сокровища и это вот посланье.
Вручаю их тебе. Ты этот почерк
Узнала?

  Почерк моего супруга!
Я помню: все мы плыли в бурном море.
Но как я разрешилась и когда —
Не помню вовсе и, клянусь богами,
Не вспомню. Верно, мне царя Перикла,
Супруга моего, уж не увидеть!
Надену же я Весты покрывало,
Чтоб никогда мне радостей не знать!

Царица! Если ты уж так решила,
Недалеко отсюда — храм Дианы,
Где ты могла бы до скончанья дней
Остаться. Там племянница моя:
Она с тобою будет постоянно!

Благодарю тебя, о Церимон!
Пусть благодарности слова — не плата,
Но сила этих слов ценнее злата.

Вернулся в Тир Перикл опять
И стал народом управлять.
В Эфесе царская жена,
Навеки с ним разлучена,
Решила, глубоко скорбя,
Диане посвятить себя.
Теперь к Марине мы вернемся
И снова в Тарс перенесемся.
Клеон красавицу взрастил,
Наукам многим обучил;
Умом и грацией своей
Она пленяет всех людей.
Она любимица молвы,
Но зависти дракон — увы! —
Враг всех заслуженных похвал,
Таит предательский кинжал.
Марине смерть готовит он.
Невесту дочь имел Клеон;
Пора вступить ей было в брак,
Но не могла она никак
Затмить Марину: ни умом,
Ни красотой, ни мастерством.
Всем дочь Периклова взяла —
Всегда, везде была мила.
Ткала ль тончайшие шелка
Лилейно-белая рука,
Иглой ли ранила холсты,
Чтоб вышивать на них цветы,
Иль пела так в тени ветвей,
Что умолкал и соловей,
Иль сладкозвучным языком
Диану славила — во всем
Она подругу превзошла.
И Филотену зависть жгла.
Но как с Мариной спорить ей?
Как с белизною голубей
Невзрачной галке состязаться?
К Марине взоры все стремятся.
Клеона хитрая жена,
За дочь свою оскорблена,
Готовит злое преступленье,
Чтоб не страдала от сравненья
С Мариной дочь ее. И вот
Уже убийца деву ждет.
Судьба презренным помогла:
Вдруг Лихорида умерла.
Теперь жена Клеона злая,
Ни дня, ни часа не теряя,
Удар сумеет нанести:
Марину некому спасти.
О том, что с ней произойдет,
Я рассказал вам наперед,
Но время на крылах несется,
А стих мой, как хромой, плетется.
Все передать бы я не смог,
Когда бы зритель не помог
Живой игрой воображенья.
Итак — смотрите представленье.
Вот — Дионисса, а пред ней
Убийца Леонин, злодей.

Запомни: ты поклялся это сделать.
И сделать то легко: один удар!
О нем никто на свете не узнает,
А прибыль ты немалую получишь.
Не позволяй же совести холодной
В груди своей хозяйничать напрасно
И жалости, которую забыть
Мы, женщины, умеем, не давай
Собою помыкать. Ну, будь мужчиной,
Будь воином!

 Да-да, я постараюсь!
А все ж она прекрасна и добра!

Да, я готов!

Нет! У земли я отниму наряд,
Чтоб разукрасить дерн твоей могилы
Цветами желтыми и голубыми.
Смотри: ее покрою я ковром
Из маргариток пестрых и фиалок.
Все лето будет он красив. Увы!
Я родилась под завыванье бури,
Когда скончалась мать моя, — и вот
Вся жизнь была мне бурей непрестанной,
Безжалостно лишающей меня
Друзей и близких.

Что же ты, Марина,
Идешь одна? И почему с тобою
Нет дочери моей? Не изводи
Себя тоскою: умершую няню
Я заменю тебе! Ах, боже мой,
Как ты от этой скорби бесполезной
Ужасно изменилась! Дай-ка мне
Свои цветы: от воздуха морского
Они поблекнут, а тебе полезно
По берегу немного погулять.
Морская свежесть вызывает бодрость
И аппетит. Пройдись-ка с Леонином.

Ну, предложи ей руку, Леонин!

Нет-нет, не надо: вовсе не хочу я
Служителя отнять у Диониссы.

Ах, полно, друг мой! Как родных, люблю я
Тебя и твоего отца, Перикла.
Мы каждый день его приезда ждем.
Подумай, если только он увидит
Тебя, красавица, такой унылой,
Раскается он, что тебя оставил,
И попрекнет и мужа и меня,
Что о тебе заботились мы плохо.
Прошу тебя, иди, развеселись
Прогулкою. Верни румянец нежный,
Что стариков и юношей пленял.
Не беспокойся обо мне: могу я
Одна дойти до дома.

  Хорошо,
Но, право, нет желанья у меня
Гулять...

 Ну полно! Для тебя полезна
Прогулка. И не меньше получаса
Гуляйте. — Леонин, не забывай
Приказа моего.

Я все исполню.

Так я тебя оставлю, дорогая!
Ходи спокойно, сердце береги:
Ведь я всечасно о тебе забочусь!

Спасибо!

Ветер западный как будто?

Нет, юго-западный.

 В ту ночь, когда
Я родилась, дул северный.

  Ах, вот как?

Мне говорила няня, что отец мой,
Не зная страха, ободрял матросов,
Кричал им: «Молодцы, не унывай!»
Тянул канаты с ними и мозоли
На царственных руках своих натер.
На палубе под натиском стихии
Он устоял, за мачту ухватясь.

Давно ли это все случилось?

 В ночь
Рожденья моего. О, никогда,
Наверно, буря так не бушевала.
Мне говорила няня, что матроса
Сорвало с мачты и швырнуло в море
Волной высокой, и никто не стал
Его спасать. Все бегали в смятенье
С кормы на носа с носа на корму.
Лишь изредка вопили: «Берегись!»
Да криком капитан, а шкипер — свистом
Усиливали общий страх.

  Довольно.
Молись-ка поскорей!

  Что ты сказал?

Сказал я — если хочешь помолиться,
Поторопись. Не глухи наши боги:
Они тебя услышат. Я ж поклялся
Не мешкая покончить.

 Для чего
Меня убьешь ты?

 Госпоже в угоду.

  Мне приказали
Не рассуждать, а действовать, и быстро.

Нет! Ни за что на свете не поверю,
Что ты способен это сделать! Нет!
Заметно по лицу, что ты хороший
И добрый человек. Совсем недавно
Я видела, как ты, рискуя жизнью,
Дерущихся разнял: стремился ты
Слабейшего спасти. Так повтори же
Поступок этот. Госпожа твоя
Моей желает смерти. Стань меж нами
И защити несчастную, меня.

Я клятву дал убить тебя — и я
Убью.

 Сюда! Добыча!

Чур, общая, друзья, общая! Разделим ее поровну! А ну-ка, живо на корабль ее!

Пиратам знаменитого Вальдеса
Досталась девушка. Ну что же, ладно!
Теперь ей не вернуться. Я скажу,
Что я ее убил и бросил о море.
Но надо подождать. А что как вдруг,
Натешившись, они ее оставят
На берегу? Но это не беда:
Злосчастную прикончу я тогда!

Эй, 3асов!

Да, сударь!

Что-то у нас плохо с товаром. В Митилене множество распутников! Ярмарочное время в разгаре, а мы теряем много денег из-за того, что у нас мало девчонок.

Никогда еще у нас такого не бывало! Только и есть, что три несчастных твари. Ну куда им управиться! Они так умаялись, что просто никуда не годятся!

Вот потому-то и нужно достать свеженьких, сколько бы они ни стоили. Во всякой торговле нужна прежде всего добросовестность по отношению к покупателям, иначе прогоришь.

Что правда, то правда! А я вот ничего не нажила тем, что выходила с дюжину подкидышей.

Да, выходила-то ты их выходила, а потом их же и уходила! Ну, так пойти поискать на рынке, что ли?

А то как же? Ведь посмотри, какой у нас хлам остался! Они до такой степени прогнили, что от ветра валятся.

Что правда, то правда! Да оно и для потребителей нездорово, говоря по совести. Помнить бедного трансильванца. что переспал с нашей малюткой? Он ведь помер.

Да, быстро она его доканала! Для червей, впрочем, блюдо получилось отличное. Ну, я иду на рынок! (Уходит.)

Эх, иметь бы три-четыре тысячи цехинов: такого состояньица хватило бы для того, чтобы бросить наш промысел и жить мирно.

То есть как это — бросить? Скажите на милость! Разве стыдно иметь кое-какие доходы на старости лет?

Эх, уважения-то ни от кого тебе нет при таких доходах, да и доходов меньше, чем опасности. Словом, кабы в юности мы с тобой скопили состояньице, так не плохо бы закрыть нашу лавочку. Притом же мы из-за нашего промысла в прескверных отношениях со всеми богами! А это очень веский довод в пользу того, чтобы бросить все это!

Полно! Есть грешники и почище нас!

Почище! Ловко сказано! Именно «почище»! Мы с тобой грешим больше всех. И занятие-то наше какое: ни делом не назовешь, ни призванием. А вот и наш Засов идет.

Подойди-ка! (Пиратам.) Так вы, ребята, говорите, что она девственница?

Без сомнения, сударь!

Видишь, хозяин, я уж изо всех сил постарался, чтобы раздобыть тебе этот лакомый кусочек. Если девица тебе по вкусу — хорошо, а нет — так пропал мой задаток.

А для нас-то она подойдет?

Лицом она хороша, говорит складно, одета богато — кто ж от такой откажется?

А цена ей какая, Засов?

Уверять не буду, а думаю, что меньше, чем за тысячу, ее не уступят.

Ладно, идемте за мной. Деньги я вам сейчас дам. — Жена, проводи-ка ее к нам, объясни ей, как нужно держаться, а то она ведь неопытна в обхождении. (Уходит с пиратами.)

Иди-ка сюда, Засов. Посмотри на нее как следует, запомни цвет волос, рост, цвет кожи, возраст. Отправляйся на рынок и кричи во всю глотку: вот такая и этакая, ручательство за девственность. Кто больше заплатит, тому достанется первому. Эх, в прежние времена за нее дали бы немало: мужчины были другие, не чета нынешним! Ну, иди и делай, как я приказала.

Увы, зачем не сразу Леонин
Меня убил! Зачем пираты эти
Меня в пучину пожалели бросить,
Там я нашла бы мать свою! Увы!

Ты о чем печалишься, красавица?

Полно-полно, боги к тебе благосклонны.

Я их не упрекаю.

Радуйся тому, что ты в мои руки попала; здесь тебе понравится!

Мое несчастье в том, что я спаслась
Из рук того, кто б отнял жизнь мою.

Уж поверь мне, жизнь твоя будет полна удовольствий!

Нет.

А я говорю — да! Ты отведаешь мужчин всех сортов. Жизнь твоя будет пестрая, веселая. Ну, что же ты затыкаешь уши?

Женщина ли ты?

Я-то? А чем бы ты хотела меня видеть, коли не женщиной?

Честной женщиной или никакой.

Ах, оттаскать бы тебя, дурочка! Видно, мне с тобой сразу не сладить. Полно-полно, образумься! Деревце ты молодое, глупое — как я тебя согну, так и будешь расти.

Да будут боги ко мне милостивы!

Если боги пожелают быть к тебе милостивыми через посредство мужчин, мужчины будут тебя утешать, угощать, распалять. Так-то! — А вот и Засов вернулся.

Ну, как там? Объявил о ней всем на рынке?

Уж я ее так разрисовал — ни одного волоска не забыл. И орал-то что было мочи.

Ну и что же? Какое это произвело впечатление, особенно на тех, кто помоложе?

Слушали, нечего сказать, слушали внимательно, будто я объявлял им отцовское завещание. У одного испанца просто слюни потекли! Он от одного описания ее прелестей уже улегся в постель.

Ну, этот завтра же здесь будет в своем лучшем наряде!

Чего там — завтра! Сегодня же вечером, сегодня же! А помнишь ли ты, хозяйка, того француза, у которого коленки тряслись?

Это господина Вероля?

Да-да! Знаешь, хозяйка, он как услышал, что я объявлял, хотел подпрыгнуть от удовольствия, да ничего не получилось. Взвыл от боли, но поклялся, что хоть посмотреть на нее завтра же придет.

Ну, этот нам как раз и занес свою болячку: здесь он ее только подновляет. Он-то придет и порастрясет червонцы.

Эх, право, кабы здесь были приезжие из самых разных стран, мы бы нынче всех заманили к себе.

Эй, ты, подойди-ка поближе и послушай, что я скажу. Тебя ожидает богатство. Только запомни: ты должна притворяться, будто боишься делать то, что делаешь с охотой, а главное — прикидывайся бескорыстной, когда загребаешь деньги. Плакать можешь сколько хочешь и сокрушаться, что сюда попала. Это только вызовет жалость в твоих любовниках, а жалость — дело такое, что обязательно порождает расположение к тому, кого жалеют; а уж это верная прибыль.

Я не понимаю, зачем ты это говоришь

Поучить ее нужно, хозяйка, поучить нужно. Не мешало бы и эту ее стыдливость поубавить.

Что правда, то правда — не мешало бы. Да ведь и новобрачная вначале стыдится того, на что имеет законное право!

Ну, иная стыдится, а иная и нет. Но вопрос-то вот какой, хозяйка: ведь мясцо-то выторговал я...

Что ж, и тебе позволят отрезать кусочек...

Вот-вот, об этом я и речь веду.

Да кто же тебе в этом откажет? — А знаешь, милая, мне твое платье очень понравилось.

Эй, послушайся моего совета, хозяйка: пусть она пока остается в этом платье.

Ладно. А ты походи еще по городу и раззвони, что у нас новая красавица завелась: это будет тебе же на пользу. Верно, сама природа сотворила эту девушку для того, чтобы ты нажился. Расскажи всем, какое это чудо, и пожнешь плоды своих трудов.

Ей-богу, хозяйка, если правду говорят, что гром будит спящих угрей, так я, как тот гром, своими восхвалениями в честь ее красоты растормошу всех, кто хоть немного склонен к распутству. Нынче ж вечером несколько человек приведу.

Ступай-ступай!

А ты иди за мной!

Пусть нож остер и глубока вода,
Пусть пламя жжет — не сдамся никогда.
Свою невинность гордо сохраню я. —
Диана! Помоги, тебя молю я!

Что нам за дело до Дианы? Иди-ка за мной, слышишь?

Довольно, не безумствуй: ты не в силах
То, что уже свершилось, изменить.

О Дионисса! Ни луна, ни солнце
Не видели такого злодеянья
Жестокого.

  Не будь таким ребенком.

Когда б я был властителем вселенной,
Я отдал бы вселенную за то,
Чтоб совершенное не совершилось!
О боже, сколько было благородства
В ее душе прекраснейшей! Марина
Одной уж добротою несравненной
Заслуживала царского венца.
О подлый Леонин! Ты отравила
Его, но жаль, что ты сама отрави
Не выпила. Что скажешь ты Периклу
Теперь о милой дочери его?

Скажу, что умерла она. Ведь нянька
Не в силах уберечь дитя от смерти.
Скажу, что ночью умерла, внезапно —
Кто это опровергнет? Ты, быть может
Окажешься наивным дурачком
И, пожелав прослыть благочестивым,
Раскроешь всем, что дело тут нечисто.

Молчи, молчи! Ужасное злодейство
Совершено, и боги не потерпят
Такого.

  Уж не думаешь ли ты,
Что птички Тарса полетят к Периклу
И все ему откроют? Стыдно видеть,
Что человек столь благородной крови
Так малодушен!

Кто такому делу
Потворствует безмолвно, если даже
Его не замышлял, — уже не может
Считаться благородным.

  Может быть.
Но Леонина нет. Никто не знает,
Как умерла она, — лишь ты да я.
Она вредила дочери моей
И на пути ее всегда стояла.
Никто на Филотену не глядел —
Все взоры обращались на Марину,
А бедной дочери моей одни
Глумливые ухмылки доставались,
Которые терзали сердце мне.
Пускай жесток поступок мой, но я
Его считаю подвигом великим
Для счастья нашей дочери!

  Пускай
Тебе простят поступок этот боги!

А о Перикле ты не беспокойся:
Ни в чем он нас не сможет упрекнуть.
Мы все о ней рыдали и доныне
Печалимся; ей памятник поставим,
И будет эпитафия на нем
Златыми буквами вещать хвалу
И ей и нам, чья нежная забота
Воздвигла этот памятник.

  А ты, голубчик,
Жалеть способен и мышей и мух,
Но и к моим советам ты не глух...

Мы сокращали время, расстоянье,
Моря переплывали по желанью,
Воображенье наше беспрестанно
Нас в разные переносило страны.
Надеюсь, нет греха большого в том,
Что говорят на языке одном
Во всех краях, где с вами мы бывали. —
Послушайте о том, что было дале.
Пред вами царь Перикл. И снова он
Неукротимым морем окружен.
Спешит он с пышной свитою своей
Увидеть дочь — отраду жизни всей.
А в Тире по совету Геликана
Оставил царь правителем Эскана.
Ведь Геликан, как все должны вы знать,
Царя никак не хочет покидать.
Вот корабли летят под парусами
В далекий Тарс. Вообразите сами,
О чем мечтает царь Перикл теперь,
Спеша домой вернуть родную дщерь.
Как призраки, пред вами проплывали
Они, пока вы их воспринимали
Ушами лишь. Но приглашаю вас
Проверить зреньем слух, увидев их сейчас.
Пантомима

Притворству Простодушие внимает
И вздохи лицемеров принимает
За истинную скорбь. Смотрите, вот
Перикла горе страшное гнетет,
Он слезы льет ручьями, он стенает
И город Тарс навеки покидает.
Он клятву дал богам лица не мыть,
Не стричь волос и рубище носить.
В его груди бушует буря горя,
Бессилен он, как челн в открытом море.
Но не погиб отчаянный пловец
И справится он с бурей под конец.
Теперь я эпитафию читаю,
Что сочинила Дионисса злая
Марине на могилу. Вот она:

«Прекраснейшее, нежное творенье,
Загубленное на заре цветенья,
Дочь Тирского царя вот здесь зарыта:
Презренной Смертью бедная убита.
Мариною красавица звалась.
Фетида, этой крестницей гордясь,
Ее рожденье бурею почтила
И, веселясь, часть суши поглотила.
Земля, страшась такого, может быть,
Ее спешила небу уступить.
За это мстить нам поклялась богиня
И бьет волнами берег наш поныне!»
Так служит вкрадчивая лесть обычно
Для подлости личиною отлично.
Пускай уверен царь Перикл, что дочь
Мертва. Ему не в силах мы помочь.
В вертеп разврата поспешим за ней —
Что может быть судьбы ее страшней!
Внимание! Смотрите все на сцену,
Перенесемся с вами в Митилену.

Слыхали ль вы что-нибудь подобное?

Конечно не слыхал да и не услышу в таком месте, когда ее там не будет.

Говорить в таком доме о религии! Да это и во сне не приснится.

С удовольствием: я охотно совершу любой добродетельный поступок. Положительно я навеки покинул путь разврата!

Ну, знаете! Я отдал бы вдвое больше того, что заплатил за нее, лишь бы она здесь никогда не появлялась!

Ведь какая подлая! Она способна заморозить самого Приапа! Вот из-за таких-то и не появляются на свет десятки младенчиков нового поколения! Нет! Ее нужно как-нибудь лишить невинности или просто выпроводить отсюда. Вместо того чтобы вести себя с гостями как подобает в нашей профессии, она мне устраивает всякие сюрпризы: то проповеди читает, то молитвы, то на колени становится. Да она самого черта превратила бы в пуританина, кабы тот вздумал приставать к ней со своими поцелуями.

Давайте-ка я вам ее изнасилую. А не то ведь она отвадит всех наших посетителей и всех паскудников превратит в священнослужителей!

Ах, дурная болезнь ее забери! Тоже мне, бледная немочь!

Вот и я это самое говорю: будь бы у нее дурная болезнь, мы бы уж с ней как-нибудь справились. А вон смотрите-ка — сюда пробирается сам господин Лизимах.

Ах, да благословят вас боги, ваша милость!

Я радуюсь, что лицезрю вашу милость в добром здравии!

Радуйся, радуйся! Тебе же лучше, коли ваши посетители способны держаться на ногах. Послушайте-ка вы, отъявленные нечестивцы: найдется ль у вас такая, чтоб порядочный мужчина мог развлечься с нею и после этого не обращаться к врачу?

Ах, есть одна, сударь! Есть! Кабы только она согласилась! Уж такой у нас в Митилене еще не бывало.

Ты разумеешь — кабы она согласилась заняться тем, чем занимаются в темноте?

Вы меня с полуслова поняли, сударь!

Ну, позови-ка ее, позови!

На вид она, сударь, настоящая роза: и бела и нежна... Вот кабы только...

Что? Говори!

Нет, я уж лучше помолчу. Я ведь тоже умею быть скромным, сударь! (Уходит.)

Что ж! Скромность украшает сводника не меньше, чем тех, кому она создает славу непорочности.

Сейчас она явится: настоящий цветочек, могу вас уверить, и еще никем не сорванный!

Ну разве не красавица?

Да, после долгого плаванья подойдет. Ну, на, получай деньги и оставь нас одних.

Ваша милость, пожалуйста, разрешите мне сказать ей одно словечко. Я мигом!

Пожалуйста, разрешаю!

Во-первых, прошу тебя уважить этого господина: он человек благородный.

Я очень хочу, чтобы это было так: я тогда смогла бы его уважать по заслугам.

Потом запомни: он наш правитель, а значит, все мы от него зависим.

Если он правитель, так вы, конечно, все от него зависите, но считает ли он это почетным для себя — не знаю.

И, прошу тебя, перестань ты носиться со своей девственностью. Обойдись с ним поприветливей. Он тебя озолотит.

Если он будет ко мне милостив, я сумею быть благодарной.

Ну, поговорили?

Да она у нас, сударь, еще не объезжена — вам с ней придется повозиться и помучиться. — Ну, идем, идем. Оставим его милость наедине с нею.

Теперь скажи мне, красотка, давно ли ты занимаешься этим ремеслом?

Каким ремеслом, сударь?

Ну зачем же я стану обижать тебя, называя его вслух?

Я то, что я есть, и в этом нет ничего оскорбительного.

Вот я и спрашиваю, с каких пор ты стала тем, что ты есть?

С тех пор как я себя помню.

Так рано? Да неужто ты была распутной с пяти, семи лет?

Я совершенно такая же, какой была тогда.

Я что-то не понимаю тебя: ведь этот дом уже сам по себе доказательство того, что ты — дитя порока.

А как же вы, зная, каков этот дом, сюда приходите? Мне сказали, что вы благородный человек и здешний правитель.

Что? Твоя хозяйка уже сказала тебе, кто я такой?

Кто это — моя хозяйка?

Ну, эта вот, что разводит в своем огороде бесстыдство и распутство. О, ты, наверно, кое-что узнала о моем положении и ломаешься, чтобы вернее завлечь меня. Но уверяю тебя, красотка, я не причиню тебе никакого зла. Я человек добрый и честный. Пойдем, пойдем! Отведи меня в укромный уголок, где мы сможем уединиться!

Коль вам высокое происхожденье
Поступки благородные диктует,
Явите их. Коль вы облечены
Высоким саном — докажите ныне,
Что вы его достойны.

 Что такое?
К чему такие речи? Объясни!

Я поражен. Ты столь красноречива,
Что, даже будь я развращен и низок,
Меня бы изменила речь твоя.
Вот золото. Бери его себе
И продолжай свой честный путь достойный,
Пусть боги укрепят тебя на нем.

Да сохранят вас боги!

И поверь,
Что я не с низким умыслом явился
В сей дом разврата. Даже двери эти
И окна мне внушают омерзенье.
Прощай. Ты добродетельна и, верю,
Воспитана в понятьях благородства.
Вот золото еще. Возьми его.
Да будет проклят тот, кто покусится
На честь твою. Пусть он умрет, как вор.
Я возвращусь не раньте, чем сумею
Тебе большую радость сообщить.

Ваша честь, попрошу вас! Один золотой пожалуйте и мне!

Да что ж это такое? За тебя, детка, видимо, нужно приняться как следует. Ведь этакое дурацкое целомудрие. Да ему цена меньше, чем закуске в самом паршивом трактире! А ведь это может оказаться причиной разорения целого семейства. Ну нет! Либо меня выхолостят, как спаньеля, либо я с тобой справлюсь — идем-ка со мной!

Что тебе от меня нужно?

Я расправлюсь с твоей невинностью, или пусть это делает любой палач. Идем-идем! Ты нам больше не будешь отваживать благородных гостей! Иди же, говорят тебе!

Что такое? В чем дело?

Да уж хуже не может и быть, хозяйка. Эта святоша наговорила бог весть чего самому господину Лизимаху.

Ах, ужас какой!

Она тут проповедует, что наш промысел смердит, оскорбляя богов.

Да повесить ее мало!

Наш знатный гость готов был обойтись с ней как подобает знатному гостю, а она его сразу заморозила да еще заставила читать молитвы.

Забирай ее, Засов, и потешься над ней вдоволь: разбей нам только стеклышко ее девственности — и она станет податливее.

Ничего, как-нибудь управимся! Вспахать можно и более тернистый клочок земли!

Внемлите мне, внемлите, боги, боги!

И еще заклинания произносит. Вон отсюда! И зачем только она вошла в этот дом. Ах, нет на тебя веревки! Эта девка родилась, чтобы нас пустить по миру! Ты что же? Не желаешь покоряться общей женской участи? Скажите пожалуйста! Еще кичится своей девственностью! Украшайся, украшайся! Там вкусней будет блюдо. (Уходит.)

Идем, сударыня, идем со мной.

Чего тебе от меня нужно?

Нужно отнять драгоценность, которой ты так дорожишь.

Ответь мне только на один вопрос.

Ну, выкладывай свой один вопрос.

Чего врагу ты мог бы пожелать?

Да как тебе сказать? Я пожелал бы ему быть моим хозяином даже, вернее, моей хозяйкой.

А что ж мне делать, по-твоему? В солдаты, что ли, идти? Да ведь там за семь лет службы только ногу потеряешь и не на что будет даже деревянную купить.

Займись любой работой: убирай
Отхожие места, канавы чисти,
Служи у палача — занятья эти,
Как ни ужасны, лучше твоего.
Ведь постыдился б даже павиан
Такого ремесла. О, если б боги
Мне помогли отсюда убежать!
Вот золото. Возьми его себе.
Быть может, твой хозяин согласится,
Чтоб деньги зарабатывала я
Тканьем и вышиваньем, даже пеньем.
Я многое умею — я могла бы
Учить других. Ваш город многолюден.
Учеников нашла бы я легко.

А ты и впрямь сумеешь обучать всему этому других?

Поверь мне на слово. А если лгу я,
Верни меня в проклятый этот дом
И самому последнему отдай
На поруганье.

Только, прошу тебя, в доме честной женщины.

По правде сказать, я с этой породой знаком мало. Но уж поскольку мои хозяин и хозяйка тебя купили — тебе не уйти отсюда без их согласия. Поэтому я им расскажу о твоей просьбе и думаю, что сумею их уломать. Пойдем, я постараюсь это дело уладить.

Притон покинуть удалось Марине,
Она у честной женщины живет:
По-прежнему танцует, как богиня,
Под стать бессмертным сладостно поет
И разумом ученых поражает;
Волшебною иглой творит цветы
И пестрых птиц; природе подражает
Оттенками тончайшей красоты.
Живые розы силятся напрасно
Искусственных подруг своих затмить,
И вишни, шелком вышитые красным.
От сочных вишен трудно отличить.
За обученье знатные девицы
Марине платят щедро, но она,
Чтоб от проклятой сводни откупиться,
Все, что получит, ей отдать должна.
Теперь пора к Периклу возвратиться:
В открытом море долго он блуждал,
Пока к стране, где дочь его томится,
Его попутный ветер не пригнал.
На берегу справляли горожане
Свой праздник в честь Нептуна. Лизимах
Заметил на далеком расстоянье
Над кораблем Перикла черный флаг.

Где ж Геликан почтенный? Он сумеет
На все ответить нам. — А вот и он!

Здесь, господин мой, Лизимах, правитель
Из Митилены. Он к тебе явился
На этой лодке и весьма желает
Тебя увидеть. Что прикажешь ты?

Его желанье выполнить. Зови
Сюда вельмож.

  Эй, господа, живее!
Мой господин зовет вас.

Мы явились.

Пожаловало знатное лицо
К нам на корабль. Его должны мы встретить
Достойно.

Вот, сударь, тот, кто все у нас решает.

Привет тебе, почтенный муж, привет!
Да сохранят тебя надолго боги!

И да пошлют тебе и долголетье
И мирную кончину.

Что ж, спасибо!
На суше поклонялся я Нептуну,
И, в море славный твой корабль заметив,
К нему я устремился, чтоб узнать,
Кто вы такие и откуда вы.

Позволь тебе задать вопрос такой же.

Я Лизимах, правитель Митилены.

А наш корабль из Тира. И на нем
Наш царь. Уже три месяца молчит он
И пищу принимает лишь затем,
Чтобы продлить страданье.

  Отчего же
Страдает он?

 Мне трудно говорить
Об этом. Потрясла его утрата
Жены и дочери, любимых нежно.

А можно ли его увидеть?

 Можно,
Но он ни с кем не говорит ни слова.

А все же я хочу его увидеть.

Ну что ж, смотри!

Он был умен и смел,
Но ужасы одной жестокой ночи
Его повергли в это состоянье.

Приветствую тебя, великий царь!
И да хранят тебя благие боги!

Напрасны эти речи: все равно
Он говорить не станет!

  В Митилене
Есть девушка у нас. Она, ручаюсь,
Заставила б его заговорить!

О, это мысль отличная! Бесспорно
Она и нежной внешностью своей
И голосом божественным могла бы
Воздействовать на эту глухоту,
И, может быть, его окаменелость,
Подвергнувшись такому нападенью,
Невольно содрогнувшись, уступила б.
Поверь: она поистине прекрасна.
Взгляни: она с подругами своими
Сейчас на берегу, в тенистой роще
Гуляет.

Напрасно все, я знаю. Но ничем,
Что только почитается целебным,
Пренебрегать не надо. Разреши нам
Воспользоваться добротой твоей:
Купить должны мы новый провиант, —
Испортила жара запасы наши,
А золотом в избытке мы владеем.

Когда б я отказал в подобной просьбе,
Наслали бы всеправедные боги
На нивы наши злую саранчу.
Но умоляю: разреши мне все же
Подробнее узнать причину скорби
Великого царя.

 Садись, послушай...
Ах, нам опять мешают!

 Вот она —
Та, за которой я послал. — Привет! —
Не правда ль, хороша?

 Она красива.

Так хороша, что будь я сам уверен
В ее происхожденье благородном,
Считал бы я за честь ее назвать
Своей женой.

 Вся доброта и прелесть,
Присущие тебе, нужны больному
Царю. Когда бы только ты сумела
Добиться от него хотя бы слова,
За это получить ты сможешь все,
Что пожелаешь.

Все, что в силах сделать,
Я сделаю. Но только с тем условьем,
Что лишь меня с подругою допустят
К болящему.

Идем. Оставим их,
И да помогут боги исцеленью.
Марина поет.
Понравилось ему, как пела ты?

Он даже не взглянул на нас ни разу.

Смотрите: с ним она заговорила.

О государь! Послушай речь мою...

А? Что такое?

  Слушай, государь!
Я не умею привлекать вниманье;
Как на комету, люди на меня
Лишь издали смотрели. Но, поверь мне,
Я девушка, страдавшая, быть может,
Не менее, чем ты. Фортуна злая
Из зависти всего меня лишила.
А я происхожу от знатных предков;
Они могуществом царям равнялись.
Но уничтожил рок моих родных,
Меня же сделал жалкою рабою
Случайностей.

 Он все еще молчит;
Но что-то мне уйти не позволяет,
Пока его ответа не услышу.

«Фортуна злая»... «Предки»... «Знатный род»...
«Не менее, чем я»... Что ты сказала?.

Сказала я, что если б, государь,
Ты знал, какого я происхожденья,
Со мной ты был бы ласковей.

 Возможно.
Глаза твои... Взгляни-ка на меня!
Похожи... нет... Скажи, в какой стране
Ты родилась?

 Я ни в какой стране
Не родилась, хотя на свет явилась,
Как каждый смертный.

Что со мной? Вот-вот
Рыданьем бремя скорби разрешится!
Она похожа на мою супругу;
Такой была бы дочь моя родная!
Да, те же брови, тот же стройный стан,
Такой же нежно-серебристый голос,
Глаза — сапфиры в дорогой оправе,
Юноны поступь, ласковая речь,
Что собеседникам всегда внушает
Желанье жадное внимать подольше. —
Но где живешь ты?

У чужих людей —
Вон там, на берегу.

  Скажи, но кто же
Воспитывал тебя? Где научилась
Ты так чудесно петь и говорить?

Коль правду я скажу, презренной ложью
Слова мои покажутся тебе.

Нет, говори, прошу тебя! Не может
Ложь исходить из чистых уст твоих.
Ты кажешься мне храмом совершенным,
Где обитает истина святая.
Всему поверю я, что скажешь ты,
Как странно бы мне это ни казалось;
Ведь ты похожа обликом на ту,
Кого я так любил. О, расскажи мне,
Где ты росла! Ты, кажется, сказала,
Когда тебя еще не разглядел я, —
Ты рода знатного?

Да, я сказала.

Скажи мне, кто родители твои?
Ты говорила, что Фортуна злая
Тебя кидала от беды к беде
И что твои страдания, быть может,
Равны моим?

  Да, так я говорила.
Но верь мне, говорила только то,
Что я считаю правдой.

Расскажи мне,
Какие ты невзгоды испытала.
Коль тысячную часть моих скорбей
Ты вынести смогла, то ты — мужчина,
А я был слаб, как девушка. Ведь ты
Как статуя Терпенья на гробницах
Властителей. Скорее расскажи мне,
Как потеряла ты друзей и близких,
И, умоляю, подойди поближе
И мне поведай, как зовут тебя.

 Издеваться
Какой-то бог задумал надо мной,
Тебя ко мне пославший...

Успокойся,
Не то я замолчу.

  Я успокоюсь.
Не понимаешь ты, как потрясен я
Тем, что тебя зовут Мариной!

  Имя
Марины дал мне мой отец и царь.

Как! Дочь царя, по имени Марина?

Ты обещал мне верить, государь.
Но твой покой я нарушать не стану
И замолчу.

 Быть может, ты — виденье?
Бесплотный и бескровный бледный облик.
Быть может, сердце у тебя не бьется?
Но где ж ты родилась и почему
Ты названа Мариной?

  Потому,
Что ночью родилась в открытом море.

Ты? Ночью? В море? Кто же мать твоя

А мать моя, дочь славного царя,
В миг моего рождения скончалась.
Рыдая, мне рассказывала часто
Об этой страшной ночи Лихорида,
Моя кормилица.

Молчи! Молчи!

Ни разу сон виденьем столь жестоким
Над жалкими глупцами не глумился!
Нет! Дочь моя давно уже в могиле!
Не может быть! — А где же ты росла?
Рассказывай. Я выслушаю молча
Все до конца и не прерву ни разу.

Едва ли ты поверишь мне. Довольно.

Поверю! Слову каждому поверю!
Всему, что скажешь. Только объясни,
Как здесь ты очутилась. Где росла ты?

Царь, мой отец, меня оставил в Тарсе;
Я там росла, пока Клеон жестокий,
С преступною женой своей замыслив
Меня сгубить, не подослал злодея
Свершить убийство. Нож был занесен,
Но в этот миг пираты появились,
Меня спасли и привезли сюда...
Ты плачешь? Что с тобой? Ты, может быть,
Не веришь мне? Клянусь тебе, клянусь,
Я — дочь царя Перикла, если только
Такой есть царь на свете!

Геликан!

Да, государь!

 Ты, честный мой советник,
Ты, благородный, мудрый человек,
Скажи мне, если можешь, Геликан:
Кто эта девушка, меня сегодня
Заставившая плакать?

Я не знаю.
Но Лизимах, правитель Митилены,
С высокой похвалою, государь,
Мне говорил о ней.

 Она ни разу
Не вспоминала о своих родных,
А на расспросы отвечала только
Печальными и тихими слезами.

О Геликан, ударь меня ножом,
Чтоб чувство боли испытал я снова,
Чтоб это море радости великой
Моих не затопило берегов. —
О, подойди, дарующая жизнь
Тому, кто даровал ее когда-то
Тебе самой! Ты в море рождена,
Ты в Тарсе умерла и снова в море
Обретена и обретаешь жизнь! —
О Геликан мой, преклони колени,
Пускай звучит торжественно, как гром,
Хвала богам! Так, значит, ты — Марина?
Скажи мне имя матери твоей —
Хотя сомненья спят, еще я жажду
Прекрасной этой правды подтвержденья.

Но, государь, сперва скажи, кто ты!

Достаточно ль для этого сказать,
Что имя матери моей — Таиса?
Да, государь, Таиса имя той,
Чья жизнь окончилась с началом жизни
Моей.

Так будь же ты благословенна!
Встань, дочь моя! — Скорее, Геликан,
Вели подать мне новые одежды.
Она жива и в Тарсе не убита
Клеоном злобным. Все она расскажет —
И перед ней преклонишь ты колени,
Признав ее принцессой. — Это кто?

Правитель Митилены, государь.
Он, о твоем печальном состоянье
Узнав, к тебе явился.

 О блаженство!
Но почему я так одет ужасно?
Подать мне платье! — Дочь моя Марина,
Пусть небеса тебя благословят. —
Я слышу звуки дивные. — Марина!
Все расскажи подробно Геликану.
Мне кажется, еще в сомненье он,
Что подлинно ты дочь моя. — Послушай:
Откуда эта музыка опять?

Я ничего не слышу, государь.

Ты музыки небесных сфер не слышишь. —
А ты, Марина, слышишь?

  Говорите,
Что слышите; нельзя ему перечить.

О звуки дивные!

Ты слышишь их?

Отлично слышу, государь.

  Невольно
Я музыке небесной покоряюсь.
Мне дрема затуманивает очи!
Хочу я отдохнуть.

  Подушку дайте
Под голову ему, и все уйдем.
Коль оправдаются мои надежды,
Я этот день запомню навсегда.

Богиня серебристая, Диана,
Исполню все. — Сюда, мой Геликан!

Ты звал, мой государь?

  Я собирался
В далекий Тарс. Хотел я наказать
Бесчестного Клеона. Но решенье
Я изменил. К Эфесу поверните
Надувшиеся ветром паруса,
Зачем — об этом ты узнаешь позже.

Дозволено ль нам будет отдохнуть
На этом берегу и золотыми
За провиант, как должно, заплатить?

Я, государь, тебе душевно рад.
Когда ты на берег сойдешь, хочу я
Тебя просить...

 Проси, чего желаешь,
Хотя бы даже в жены дочь мою.
Ты с нею благородно поступил,

Дай руку, государь!

 Пойдем, Марина!

К концу подходит мой рассказ.
Минуты три еще у вас
Хочу я все же попросить:
Не трудно вам вообразить,
Какими пышными пирами,
Увеселеньями, дарами
Перикла Лизимах почтил,
Как весел и радушен был.
В том нет большого дива — он
С принцессой нежной обручен.
Но повенчают их не ране,
Чем жертву принесет Диане
Перикл. О сборах в этот путь
Я не успел упомянуть:
Как птицы, паруса взвились,
Быстрее мысли понеслись.
Вот царь уже в Эфесе, вот
Со свитой он во храм идет.
А вы фантазией своей
Им помогли путь долгий сей
Молниеносно совершить,
За что вас надо похвалить!

Хвала тебе, Диана! Исполняя
Высокое веление твое,
Я объявляю здесь: я — царь Перикл.
Врагов своих страшась, я Тир покинул,
В Пентаполисе браком сочетался
С прекрасною Таисой, но она.
Когда корабль наш был в открытом море,
Скончалась от родов, мне дочь оставив,
Мариной нареченную. Я отдал
Ее Клеону в Тарсе; там росла
Марина до четырнадцати лет,
Пока Клеон убить ее не вздумал.
Но привела счастливая звезда
Спасенную Марину в Митилену,
А в Митилене я ее увидел
И, выслушав рассказ ее печальный,
В ней дочь свою признал.