Ромео и Джульетта

В двух семьях, равных знатностью и славой,
В Вероне пышной разгорелся вновь
Вражды минувших дней раздор кровавый,
Заставив литься мирных граждан кровь.
Из чресл враждебных, под звездой злосчастной,
Любовников чета произошла.
По совершенье их судьбы ужасной
Вражда отцов с их смертью умерла.
Весь ход любви их, смерти обречённой,
И ярый гнев их близких, что угас
Лишь после гибели четы влюблённой, —
Часа на два займут, быть может, вас.
Коль подарите нас своим вниманьем,
Изъяны все загладим мы стараньем.

  Уж поверь моему слову, Грегори, мы бобов разводить не станем.

  Конечно, нет, а то мы были бы огородниками.

Я хочу сказать: чуть что – я огород городить не намерен, сразу схвачусь за меч!

Смотри, хватишься, а уж попал в беду.

Стоит меня затронуть – я сейчас в драку.

Да затронуть-то тебя трудно так, чтобы ты раскачался.

Любая собака из дома Монтекки уже затрагивает меня.

Кто затронут, тот трогается с места; смелый – стоит на месте. Значит, если тебя затронут, ты удерёшь?

Нет уж, ни от одной собаки из этого дома не побегу! На стену полезу и возьму верх над любым мужчиной, над любой девкой из дома Монтекки.

Вот и значит, что ты слабый трус: только слабому стена служит защитой.

Верно! Оттого-то женщин, сосуд скудельный, всегда и припирают к стенке. Так вот: всех мужчин из дома Монтекки я сброшу со стены, а всех девок – припру к стене.

Да ведь ссорятся-то наши хозяева, а мы – только их слуги.

Это всё равно. Я покажу свое злодейство. Когда справлюсь с мужчинами, жестоко примусь за девок; всем головы долой!

Головы долой?

Ну да, головы или что другое, понимай сам как знаешь.

Это уж им придется понимать, смотря по тому, что они почувствуют.

Меня-то они почувствуют, пока я в силах держаться. А я ведь, известно, не плохой кус мяса!

Хорошо, что ты не рыба, а то был бы ты вяленой треской. Вытаскивай свой меч: сюда идут двое из дома Монтекки!

Мой меч наготове! Начинай ссору, я – за тобой.

Как, спрячешься за мной – и наутёк?

За меня не бойся!

Боюсь, что улепетнёшь.

Надо, чтоб закон был на нашей стороне: пусть они начнут ссору.

Я нахмурюсь, проходя мимо них; пусть они это примут, как хотят.

Нет, как посмеют! Я им кукиш покажу. Такого оскорбления они не стерпят.

Это вы нам показываете кукиш, синьор?

Я просто показываю кукиш, синьор.

Вы нам показываете кукиш, синьор?
Самсон. (тихо, к ГРЕГОРИ). Будет на нашей стороне закон, если я отвечу да?

Нет.

Нет, синьор! Я не вам показываю кукиш, синьор! Я его просто показываю, синьор!

Вы желаете завести ссору, синьор?

Ссору, синьор? О нет, синьор!

Но если вы желаете, синьор, то я к вашим услугам. Я служу такому же хорошему хозяину, как вы.

Да уж не лучшему!

Так, синьор!

Скажи – лучшему: сюда идёт племянник нашего хозяина.

Нет – лучшему, синьор!

Вы лжёте!

Мечи наголо, если вы мужчины! Грегори, вспомни свой хвалёный удар.

Стой, дурачьё! Мечи в ножны вложите! Не знаете, что делаете вы!

Как, бьёшься ты средь челяди трусливой?
Сюда, Бенволио, смерть свою встречай!

Я их мирил. Вложи свой меч в ножны
Иль в ход его пусти, чтоб их разнять.

С мечом в руках – о мире говорить?
Мне даже слово это ненавистно.
Как ад, как все Монтекки, как ты сам!
Трус, начинай!

Эй, топоры, дубины, алебарды!
Бей их! Бей Капулетти! Бей Монтекки!

Что здесь за шум? Подать мой длинный меч!

Костыль, костыль! К чему тебе твой меч?

Меч, говорят! Гляди, старик Монтекки
Мне будто назло так мечом и машет.

Ты, подлый Капулетти!

Не дам тебе приблизиться к врагу.

Бунтовщики! Кто нарушает мир?
Кто оскверняет меч свой кровью ближних?
Не слушают! Эй, эй, вы, люди! Звери!
Вы гасите огонь преступной злобы
Потоком пурпурным из жил своих.
Под страхом пытки, из кровавых рук
Оружье бросьте наземь и внимайте,
Что герцог ваш разгневанный решил.
Три раза уж при мне междоусобья,
Нашедшие начало и рожденье
В словах, тобою, старый Капулетти,
Тобой, Монтекки, брошенных на ветер.
Смущали мир на улицах Вероны
И заставляли престарелых граждан,
Уборы сняв пристойные, хватать
Рукою дряхлой дряхлое оружье,
Изгрызанное ржавчиною мира,
Чтоб унимать грызущую вас злобу.
Но, если вы хоть раз ещё дерзнете
Покой нарушить наших мирных улиц, —
Заплатите за это жизнью вы.
Теперь же все немедля разойдитесь.
За мною, Капулетти… Вы ж, Монтекки,
Явитесь днём – узнать решенье наше —
К нам в Виллафранку, где вершим мы суд.
Итак, под страхом смерти – разойдитесь!

Кто снова начал этот давний спор?
Скажи, племянник, был ли ты при этом?

Я здесь застал в ожесточённой драке
Двух ваших слуг и двух от Капулетти
И вынул меч, чтоб их разнять; но тут
Явился вспыльчивый Тибальт с мечом.
Мне, бросив вызов, стал над головою
Мечом он ветер разрезать, а ветер,
Не повреждён, освистывал его.
Пока меж нами схватка продолжалась,
Народ сбегаться начал отовсюду,
И драка тут пошла со всех сторон.
Явился герцог – спор был прекращён.

Но где Ромео – ты не знаешь? Счастье,
Что в ссоре он не принимал участья!

За час до той поры, как солнца луч
Взглянул в окно востока золотое,
Пошёл пройтись я, чтоб развеять грусть, —
И вот, в тенистой роще сикомор,
Что тянется от города на запад,
Увидел сына вашего, синьора.
Пошёл к нему я. Он меня заметил
И скрылся от меня в лесной глуши.

Но об его желаниях судил
Я по своим, прекрасно понимая,
Что чувствам в одиночестве вольней.
Так я, не следуя за ним, пошёл
Своим путём, и рад был избежать я
Того, кто от меня был рад бежать.

Его там часто по утрам встречают:
Слезами множит утра он росу
И к тучам тучи вздохов прибавляет.
Но стоит оживляющему солнцу
Далёко на востоке приподнять
Тенистый полог над Авроры ложем —
От света прочь бежит мой сын печальный
И замыкается в своих покоях;
Завесит окна, свет дневной прогонит
И сделает искусственную ночь.
Ждать можно бедствий от такой кручины.
Коль что-нибудь не устранит причины.

Известна ль вам она, мой добрый дядя?

Нет! И её дознаться не могу.

Пытались вы расспрашивать его?

И я и наши многие друзья;
Но он один – советчик чувств своих.
Он – не скажу, что сам себе не верен,
Но так он необщителен и скрытен,
Так недоступен никаким расспросам,
Как почка, где червяк завёлся раньше,
Чем нежные листки она раскрыла,
Чтоб солнцу красоту свою отдать.
Узнать бы нам, что значит это горе, —
Его б мы, верно, вылечили вскоре.

Вот он идёт. Побудьте в стороне.
Надеюсь, что откроется он мне!

Хотел бы я, чтоб ты услышал скоро
Всю исповедь его! – Идём, синьора!

Брат, с добрым утром.

Утром? Неужели
Так рано?

Било девять.

В самом деле?
Как медленно часы тоски ползут!
Скажи, отец мой только что был тут?

Да. Что ж за горе длит часы Ромео?

Отсутствие того, что бы могло
Их сделать краткими.

Виной – любовь?

Нет!

Не любовь?

Да. Нелюбовь ко мне
Возлюбленной.

Увы! Зачем любовь,
Что так красива и нежна на вид,
На деле так жестока и сурова?

Увы, любовь желанные пути
Умеет и без глаз себе найти! —
Где нам обедать? Что здесь был за шум?
Не стоит отвечать – я сам всё слышал.
Страшна здесь ненависть; любовь страшнее!
О гнев любви! О ненависти нежность!
Из ничего рождённая безбрежность!
О тягость лёгкости, смысл пустоты!
Бесформенный хаос прекрасных форм,
Свинцовый пух и ледяное пламя,
Недуг целебный, дым, блестящий ярко,
Бессонный сон, как будто и не сон!
Такой любовью дух мой поражён.
Смеёшься ты?

Нет, брат, – скорее плачу.

Сердечный друг, о чём?

О сердце друга.

Да, злее нет любви недуга.
Печаль, как тяжесть, грудь мою гнетёт.
Прибавь свою – ты увеличишь гнёт:
Своей тоской – сильней меня придавишь,
Своей любовью – горя мне прибавишь.
Любовь летит от вздохов ввысь, как дым.
Влюблённый счастлив – и огнём живым
Сияет взор его; влюблённый в горе —
Слезами может переполнить море.
Любовь – безумье мудрое: оно
И горечи и сладости полно.
Прощай, однако, брат мой дорогой.

Ромео, подожди, и я с тобой.
Расставшись так со мной, меня обидишь.

Тсс… нет меня! Где ты Ромео видишь?
Я потерял себя. Ромео нет.

Скажи серьёзно мне: кого ты любишь?

Сказать со стоном?

Но к чему тут стон?
Скажи, в кого влюблён?

Вели больному сделать завещанье —
Как будет больно это пожеланье!
Серьёзно, брат, я в женщину влюблён.

Я так и думал: в цель попал я верно.

Стрелок ты славный. И она прекрасна.

Чем лучше цель, тем попадёшь верней.

О, ты неправ по отношенью к ней.
Неуязвима для любовных стрел,
Она Дианы предпочла удел,
Закована в невинность, точно в латы,
И ей не страшен Купидон крылатый.
Не поддается нежных слов осаде,
Не допускает поединка взоров
И даже золоту – святых соблазну —
Объятий не откроет никогда.
Богата красотой. Бедна лишь тем,
Что вместе с ней умрёт её богатство.

Иль целомудрия обет дала?

Да, в этом нерасчетлива была:
Ведь красота от чистоты увянет
И жить в потомстве красотой не станет.
О, слишком уж прекрасна и умна,
Умно-прекрасна чересчур она!
Но заслужить ли ей блаженство рая,
Меня так незаслуженно терзая?
Я заживо убит её обетом!
Я мёртв – хоть жив и говорю об этом.

Послушайся меня: забудь о ней.

О, научи, как разучиться думать!

Глазам дай волю: на других красавиц
Внимательно гляди.

Вот лучший способ
Назвать её прелестной лишний раз.
Под чёрной маской милых дам всегда
Мы ожидаем красоту увидеть.
Ослепший никогда не позабудет
Сокровища утраченного – зренья.
Мне покажи красавицу любую —
В её красе я лишь прочту о том,
Что милой красота – гораздо выше.
Так не учи; забыть я не могу.

Свой долг исполню иль умру в долгу.

Мы оба одинаково с Монтекки
Наказаны; и, думаю, не трудно
Нам, старым людям, было б в мире жить.

Достоинствами вы равны друг другу;
И жаль, что ваш раздор так долго длится.
Но что вы мне ответите, синьор?

Я повторю, что говорил и раньше:
Моё дитя ещё не знает жизни;
Ей нет ещё четырнадцати лет;
Пускай умрут ещё два пышных лета —
Тогда женою сможет стать Джульетта.

Я матерей счастливых знал моложе.

Созрев так рано, раньше увядают.
Земля мои надежды поглотила,
И дочь – одна наследница моя.
Но попытайтесь, граф мой благородный, —
Пусть вам любовь отдаст она свободно;
В её согласии моё – лишь часть;
Я ей решенье отдаю во власть.
Сегодня праздник в доме у меня:
Друзья мои сойдутся и родня;
Кого люблю, тот зван на торжество:
Вы к их числу прибавьте одного.
Земные звёзды озарят мой дом,
Заставив ночь казаться ярким днём.
Ту радость, что апрель несёт нам милый,
Явившись следом за зимою хилой,
Вам приготовит мой смиренный кров
Средь девушек, среди живых цветов.
Смотрите, слушайте и наблюдайте,
И лучшей предпочтение отдайте.
Одной из многих будет и она,
Хоть, может быть, ценой им неравна.
Пойдем со мною, граф. – А ты, любезный,
Верону всю обегай, всех найди,
Кто здесь записан,

и проси потом
Мне сделать честь – пожаловать в мой дом.

«Всех найди, кто здесь записан!» А может, здесь записано: знай сапожник свой аршин, а портной свою колодку, рыбак – свою кисть, а маляр – свой невод. Меня посылают найти всех тех, чьи имена здесь написаны. А как же я разберу, какие имена здесь написаны? Надо разыскать какого-нибудь учёного человека.

А, вот это кстати!

Коль чувствуешь ты головокруженье,
Кружись в другую сторону – поможет!
Один огонь другого выжжет жженье,
Любую боль прогнать другая может.
Пусть новую заразу встретит взгляд —
Вмиг пропадёт болезни старой яд.

Да, это вылечит твой подорожник.

Что – это?

Повреждённую коленку.

Ромео, право, ты сошёл с ума!

Нет, но несчастней я, чем сумасшедший:
В темницу заперт, голодом измучен,
Избит, истерзан… – Добрый день, приятель.

Синьор, умеете ли вы читать?

О да, – мою судьбу в моих несчастьях.

Этому вы, может, и не по книгам научились; но будьте добры, скажите, умеете ли вы читать по писаному?

Да, если знаю буквы и язык.
Слуга. Шутить угодно? Бог с вами! (Хочет уйти).
Ромео. Стой, стой, я умею читать. (Читает).
«Синьор Мартино с супругой и дочерью. Граф Ансельмо и его прекрасная сестрица. Вдовствующая синьора Витрувио. Синьор Плаченцио с его прелестными племянницами. Меркуцио и его брат Валентин. Мой дядя Капулетти с супругой и дочерьми. Моя прекрасная племянница Розалина. Ливия. Синьор Валенцио и его двоюродный брат Тибальт. Люцио и резвушка Елена».

На славу общество! Куда же их приглашают?

Туда.

Куда?

На ужин, к нам в дом.

В чей дом?

Хозяина моего.

Да, мне следовало спросить об этом раньше.
Слуга. А я и без спросу вам скажу: мой хозяин – известный богач, синьор Капулетти, и если только вы не из дома Монтекки, так милости просим к нам – опрокинуть стаканчик винца. Будьте здоровы. (Уходит).

На празднике обычном Капулетти
Среди веронских признанных красавиц
За ужином и Розалина будет —
Красавица, любимая тобою.
Ступай туда, пусть беспристрастный взгляд
Сравнит её кой с кем из жён Вероны —
И станет лебедь твой черней вороны.

Коль святотатством погрешу таким,
Пусть слёзы жгут мои глаза, как пламя;
Смерть от огня пусть карой будет им
За то, что сделались еретиками.
Прекраснее её под солнцем нет
И не было с тех пор, как создан свет.

Брось! Ты другой не видел красоты,
И сравнивать не мог, конечно, ты.
Глаза твои, хрустальные весы,
Пусть взвесят прелесть и другой красы.
На празднике – красавиц целый ряд
Я укажу, что блеск твоей затмят.

Пойду не с тем, чтоб ими любоваться,
Но чтоб красой любимой наслаждаться.

Где дочь моя? Пошли её ко мне,
Кормилица!

Невинностью моей
В двенадцать лет – клянусь, уж я давно
Звала её. – Ягнёночек мой, птичка!
Куда ж она девалась? А? Джульетта!

Что там? Кто звал меня?

Зовёт синьора.

Вот я, синьора. Что угодно вам?

Вот что… – Кормилица, ступай. Нам надо
Поговорить наедине. А впрочем,
Кормилица, постой, останься лучше.
Ты дочь мою с младенчества ведь знаешь.

На час не ошибусь в её годах.

Ей нет ещё четырнадцати лет.

Четырнадцать своих зубов отдам

Что ей ещё четырнадцати нет.
До дня Петрова сколько остается?

Недели две.

Ну вот, в Петров день к ночи
И минет ей четырнадцать годков.
Она была с моей Сусанной (царство
Небесное всем христианским душам!)
Ровесница. Сусанну бог прибрал.
Ох, я не стоила её! А вашей
Четырнадцать в Петров день будет точно.
Вот, помнится, одиннадцать годов
Тому минуло, в год землетрясенья,
Как я её от груди отняла.
Не позабыть! Всё помню, как сегодня.
Соски себе натёрла я полынью,
На солнце сидя возле голубятни.
Вы в Мантуе тогда с синьором были.
Да, помню, как сейчас: когда она
Почуяла, что горькие соски, —
Как рассердилась дурочка-малышка,
Как замахнулась ручкой на соски!
А тут вдруг зашаталась голубятня.
Я – опрометью прочь!
С тех пор прошло одиннадцать годков.
Она тогда на ножках уж стояла.
Ох, что я, вот вам крест! Да ведь она
Уж вперевалку бегала повсюду.
В тот день она себе разбила лобик,
А муж мой (упокой его господь —
Вот весельчак-то был!) малютку поднял.
"Что, – говорит, – упала ты на лобик?
А подрастёшь – на спинку будешь падать.
Не правда ли, малюточка?" И что же!
Клянусь мадонной, сразу перестала
Плутовка плакать и сказала: «Да».
Как долго шутка помнится, ей-богу, —
Хоть проживи сто лет, а не забыть;
«Не правда ли, малюточка?» А крошка
Утешилась и отвечает: «Да».

Ну, будет уж об этом, помолчи.

Да, только так вот смех и разбирает,
Что вспомню, как она забыла слезы
И отвечала: «Да». А ведь, однако,
На лобике у ней вскочила шишка
Не меньше петушиного яичка!
Так стукнулась и плакала так горько,
А он: "Теперь упала ты на лобик,
А подрастёшь, на спинку будешь падать.
Не правда ли, малюточка?" И что же!
Она сказала: «Да» – и замолчала.

Ну, замолчи и ты, прошу тебя.

Ну, ладно уж, молчу, господь с тобой.
Милей тебя детей я не кормила.
Ох, только б до твоей дожить мне свадьбы —
Так больше ничего я не хочу.

Вот-вот, как раз о свадьбе и хочу я
Поговорить. – Скажи, Джульетта, дочка,
Была бы ты согласна выйти замуж?

Я о подобной чести не мечтала.

О чести! Каб не я тебя вскормила,
Сказала б: ум ты с молоком всосала.

Так о замужестве пора подумать.
В Вероне многие из знатных дам
Тебя моложе, а детей имеют.
Что до меня – в твои года давно уж
Я матерью твоей была. Ну, словом, —
Твоей руки Парис достойный просит.

Вот кавалер-то, ах, моя синьора!
Что за мужчина! Восковой красавчик!

В веронском цветнике – цветок он самый лучший.

Ох, да, цветок, уж подлинно цветок!

Скажи, могла бы его ты полюбить?
На празднике у нас он нынче будет.
Читай, как книгу, юный лик Париса.
В нём красотой начертанную прелесть.
Вглядись в черты, которых сочетанье
Особое таит очарованье;
И всё, что скрыто в чудной книге той,
Ты в выраженье глаз его открой.
Как книга без обложки, он лишь ждёт,
Какой его украсит переплёт.
Но не поймал никто ещё той рыбы,
Чью кожу взять на переплет могли бы.
Да, смело может красота гордиться,
Коль эти заключит в себе страницы.
Когда рассказ прекрасный в книге скрыт,
То ею всякий больше дорожит.
Ценней её застежка золотая,
Смысл золотой собою охраняя.
Так раздели, что есть в его судьбе
Не станешь меньше, взяв его себе.

Нет, толще станет – так уже ведётся.

Как смотришь на любовь его, ответь.

Я постараюсь ласково смотреть,
Но буду стрелы посылать из глаз
Не дальше, чем велит мне ваш приказ.

Слуга. Синьора, гости собрались, ужин готов, вас просят, молодую синьору зовут, кормилицу клянут в буфетной; и всё дошло до крайней точки. Мне приказано скорей подавать. Умоляю вас, пожалуйте сейчас же. (Уходит.) 

Идём, Джульетта, граф уже пришёл!

Иди, дитя, и вслед счастливых дней
Ищи себе счастливых ты ночей.

Ну что ж, мы скажем в извиненье речь
Иль так войдём, без всяких объяснений?

Нет, нынче уж не в моде многословье.
У нас с собой не будет Купидона
С повязкой на глазах, с татарским луком,
Похожего на пугало воронье
И ужас наводящего на женщин,
Ни устного Пролога, что с запинкой
Сопровождает вход наш под суфлёра.
Пусть думают о нас, что им угодно, —
Мы только протанцуем и уйдём.

Мне факел дайте: для весёлой пляски
Я слишком грустен; я светить вам буду.

Нет, милый друг, ты должен танцевать.

О нет, вы в танцевальных башмаках
На легоньких подошвах; у меня же
Свинец на сердце: тянет он к земле
И двигаться легко не позволяет.

Но ты влюблён. Займи же пару крыльев
У Купидона и порхай на них!

Стрелой его я ранен слишком сильно,
Чтоб на крылах парить, и связан так,
Что мне моей тоски не перепрыгнуть.
Любовь, как груз, гнетёт меня к земле.

Чтобы совсем ты погрузился, надо
Любви на шею камень привязать.
Но груз тяжёл для этой нежной вещи.

Ужель любовь нежна? Она жестока,
Груба, свирепа, ранит, как шипы.

За рану – рань её и победишь.
Ну, дайте же футляр мне для лица. (Надевает маску.) 
Личина – на личину. Ну, теперь,
Коль строгий взор во мне изъян заметит,
Пусть за меня краснеет эта харя.

Ну, постучимся и войдем, – и сразу,
Без разговоров, пустимся мы в пляс.

Мне факел! Пусть беспечные танцоры
Камыш бездушный каблуками топчут.
Я вспоминаю поговорку дедов:
Внесу вам свет и зрителем останусь.
Разгар игры – а я уже пропал!

Попалась мышь! Но полно, не горюй!
Коль ты устал, так мы тебе поможем,
И вытащим тебя мы из трясины,
Из этой, с позволения сказать,
Любви, в которой по уши завяз ты.
Однако даром свечи днём мы тратим.

О, нет!

Да, в промедлении своём
Мы тратим время, точно лампы днём,
Прими совет наш мудрый пятикратно.
Здесь пять голов; в них пять умов. Понятно?

Как знать? На этот маскарад умно ль
Идти нам?

Почему – узнать позволь?

Я видел сон.

Я тоже, – чем хвалиться?

Что видел ты?

Что часто лгут сновидцы.

Нет, сон бывает вестником судеб.

Им насылает – оттого, что портят
Конфетами они своё дыханье);
Порой промчится по носу она
Придворного – во сне он милость чует;
А иногда щетинкой поросёнка,
Уплаченного церкви в десятину,
Попу она во сне щекочет нос —
И новые ему доходы снятся;
Проедется ль у воина по шее —
И рубит он во сне врагов и видит
Испанские клинки, бои и кубки
Заздравные – в пять футов глубины;
Но прямо в ухо вдруг она ему
Забарабанит – вскочит он спросонья,
Испуганный прочтет две-три молитвы
И вновь заснёт. Всё это – Меб. А ночью
Коням она же заплетает гривы,
А людям насылает колтуны,
Которые расчесывать опасно.
Всё это – Меб.

Меркуцио, довольно!
Ты о пустом болтаешь.

Да, о снах.
Они ведь дети праздного ума,
Фантазии бесцельной порожденье,
Которое, как воздух, невесомо,
Непостоянней ветра, что ласкает
Грудь ледяного севера и сразу
Разгневанный летит оттуда прочь,
Свой лик на юг росистый обращая.

Пусть этот ветер нас отсюда сдует.
Окончен ужин, и придём мы поздно.

Боюсь, что слишком рано мы придём.
Предчувствует душа, что волей звёзд
Началом несказанных бедствий будет
Ночное это празднество. Оно

Что теплится в груди моей, послав
Мне страшную, безвременную смерть.
Но тот, кто держит руль моей судьбы,
Пускай направит парус мой. – Идём!

Бей в барабан!

Добро пожаловать! И пусть те дамы,
Чьи ножки не страдают от мозолей,
Попляшут с вами! Готов поклясться,
Что кто начнёт жеманиться, у тех
Мозоли есть!

Привет, мои синьоры! Было время,
Я тоже маску надевал и нежно
Шептал признанья на ушко красотке;
Но всё это прошло, прошло, прошло.
Привет мой вам! – Играйте, музыканты. —
Эй, места, места! – Ну же, в пляс, девицы!

Эй вы, побольше света! Прочь столы!
Камин гасите: стало слишком жарко.
Как кстати нам нежданная забава!

Присядь, присядь, любезный братец мой!
Для нас с тобой дни танцев уж прошли.
Когда в последний раз с тобою были
Мы в масках?

Да уж лет тридцать будет.

Нет, что ты, – меньше, друг, конечно, меньше!
На свадьбе у Люченцио то было.
На троицу, лет двадцать пять назад,
Не более, мы надевали маски.

Нет, больше, больше: сын его ведь старше;
Ему за тридцать.

Что ты мне толкуешь?
Каких-нибудь назад тому два года
Он был ещё несовершеннолетним.
Ромео. (своему СЛУГЕ) 
Скажи, кто та, чья прелесть украшает
Танцующего с ней?

Синьор, не знаю.

Она затмила факелов лучи!
Сияет красота её в ночи,
Как в ухе мавра жемчуг несравненный.
Редчайший дар, для мира слишком ценный!
Как белый голубь в стае воронья —
Среди подруг красавица моя.
Как кончат танец, улучу мгновенье —
Коснусь её руки в благоговенье.
И я любил? Нет, отрекайся взор:
Я красоты не видел до сих пор!

Как, этот голос! Среди нас – Монтекки!
Эй, паж, мой меч! Как! Негодяй посмел
Сюда явиться под прикрытьем маски,
Чтобы над нашим празднеством глумиться?
О нет, клянусь я честью предков всех,
Убить его я не сочту за грех!

Что ты, племянник, так разбушевался?

Но, дядя, здесь Монтекки! Здесь наш враг!
К нам этот негодяй прокрался в дом:
Над нашим он глумится торжеством.

Ромео здесь?

Да, негодяй Ромео!

Друг, успокойся и оставь его.
Себя он держит истым дворянином;
Сказать по правде – вся Верона хвалит
Его за добродетель и учтивость.
Не дам его здесь в доме оскорблять я.
Не обращай вниманья на него.
Когда мою ты волю уважаешь,
Прими спокойный вид, брось хмурить брови:
На празднике так неуместна злость.

Она уместна, коль нам мерзок гость.
Я не стерплю его!

Ого! Не стерпишь?
Отлично стерпишь – слышишь ты, мальчишка?
Я здесь хозяин или ты? Ступай!
Не стерпит он! А? Бог меня прости!
Ты средь моих гостей заводишь смуту.
Ишь, вздумал петушиться! Я тебя!

Но, дядя, это срам.

Да, как же, как же!
Мальчишка дерзкий ты! Вот как! Смотри,
Чтоб пожалеть потом не привелось!
Не повреди себе – я знаю чем…
Сердить меня – как раз тебе пристало. —
Отлично, детки. – Дерзкий ты мальчишка!
Веди себя прилично, а не то…—
Побольше света, света! — Стыд какой!
Притихнешь у меня. – Живей, дружки!

Мой гнев и принуждённое терпенье
Вступили в бой. Дрожу я от волненья.
Пока уйду я, но его приход
Ему не радость – горе принесёт.

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно
К своей руке: лишь благочестье в ней.
Есть руки у святых: их может, верно,
Коснуться пилигрим рукой своей.

Даны ль уста святым и пилигримам?

Да, – для молитвы, добрый пилигрим.

Святая! Так позволь устам моим
Прильнуть к твоим – не будь неумолима.

Мой грех… О, твой упрек меня смущает!
Верни ж мой грех.

Вина с тебя снята.

Синьора, ваша матушка вас просит.

Кто мать её?

Как, молодой синьор?
Хозяйка дома этого ей мать —
Достойная и мудрая синьора.
А я вскормила дочь, с которой здесь
Вы говорили. Кто её получит,
Тому достанется и вся казна.

Дочь Капулетти!
Так в долг врагу вся жизнь моя дана.

Идём. Забава славно удалась.

Боюсь, моя беда лишь началась.

Нет, уходить не думайте, синьоры.
Хоть ужин кончен, мы кое-чем закусим.
Идёте всё же? Ну, благодарю,
Благодарю вас всех. Спокойной ночи. —
Подайте факелы! – Ну спать, так спать.
О, чёрт возьми, и в самом деле поздно!
Пора в постель.

Кормилица, скажи, кто тот синьор?

Сын и наследник старого Тиберио.

А этот, что сейчас выходит в дверь?

Как будто это молодой Петруччо.

А тот, за ним, тот, кто не танцевал?

Не знаю я.

Что? Что это?

Стихи. Мой кавалер
Им научил меня.

Идём, идём! —
Ступай, – последний гость покинул дом.

Былая страсть поглощена могилой —
Страсть новая её наследства ждёт,
И та померкла пред Джульеттой милой,
Кто ранее была венцом красот.
Ромео любит и любим прекрасной.
В обоих красота рождает страсть.
Врага он молит; с удочки опасной
Она должна любви приманку красть.
Как враг семьи заклятый, он не смеет
Ей нежных слов и клятв любви шепнуть.
Настолько же надежды не имеет
Она его увидеть где-нибудь.
Но страсть даст силы, время даст свиданье
И сладостью смягчит все их страданья.

Могу ль уйти, когда всё сердце здесь?
За ним ты, прах земной! Найди свой центр!

Ромео! Брат Ромео!

Он разумен
И, верно, уж давно лежит в постели.

Нет, нет, сюда он прыгнул, через стену.
Позвать его?

Да, вызвать заклинаньем!
Ромео, страсть, любовь, безумец пылкий,
Причудник! Появись хоть в виде вздоха!
Одну лишь рифму – и с меня довольно.
Воскликни: «ах»; вздохни: «любовь» и «вновь».
Скажи словечко кумушке Венере,
Посмейся над слепым её сынком,
Над Купидоном, целившим так метко,
Когда влюбился в нищую король
Кофетуа. Ни отклика, ни вздоха?
Плут умер. Я прибегну к заклинанью.
Тебя я заклинаю ясным взором
Прекрасной Розалины, благородным
Её челом, пунцовыми устами,
Ногою стройной, трепетным бедром
И прелестями прочими её, —
Явись, явись нам в образе своём!

Коль слышит он, рассердится, наверно.

Не думаю. Он мог бы рассердиться,
Когда б к его возлюбленной я вызвал
Другого духа, предоставив ей
И победить и вновь заклясть его:
Вот это было б для него обидно.
Но заклинание моё невинно.
Ведь именем возлюбленной я только
Его явиться заклинаю к нам.

Он, верно, спрятался в тени деревьев,
Чтоб слиться воедино с влажной ночью:

Но будь любовь слепа, она так метко
Не попадала б в цель. Теперь сидит
Он где-нибудь под деревом плодовым,
Мечтая, чтоб любимая его,
Как спелый плод, ему свалилась в руки.
О, будь она, о, будь она, Ромео,
От спелости растрескавшейся грушей!
Прощай, Ромео, я иду в постель.
Мне под открытым небом спать прохладно.
Пойдем.

Пойдем – искать того напрасно,
Кто не желает, чтоб его нашли.

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

Но тише! Что за свет блеснул в окне?
О, там восток! Джульетта – это солнце.
Встань, солнце ясное, убей луну —
Завистницу: она и без того
Совсем больна, бледна от огорченья,
Что, ей служа, ты все ж её прекрасней.
Не будь служанкою луны ревнивой!
Цвет девственных одежд зелёно-бледный
Одни шуты лишь носят: брось его.
О, вот моя любовь, моя царица!
Ах, знай она, что это так!
Она заговорила? Нет, молчит.
Взор говорит. Я на него отвечу!
Я слишком дерзок: эта речь – не мне.
Прекраснейшие в небе две звезды,
Принуждены на время отлучиться,
Глазам её свое моленье шлют —
Сиять за них, пока они вернутся.
Но будь её глаза на небесах,
А звёзды на её лице останься, —
Затмил бы звёзды блеск её ланит,
Как свет дневной лампаду затмевает;
Глаза ж её с небес струили б в воздух
Такие лучезарные потоки,
Что птицы бы запели, в ночь не веря.
Вот подперла рукой прекрасной щёку.
О, если бы я был её перчаткой,
Чтобы коснуться мне её щеки!

О, горе мне!

Она сказала что-то.
О, говори, мой светозарный ангел!
Ты надо мной сияешь в мраке ночи,
Как легкокрылый посланец небес
Пред изумлёнными глазами смертных,
Глядящих, головы закинув ввысь,
Как в медленных парит он облаках
И плавает по воздуху.

Ждать мне ещё иль сразу ей ответить?

Одно ведь имя лишь твоё – мне враг,
А ты – ведь это ты, а не Монтекки.
Монтекки – что такое это значит?
Ведь это не рука, и не нога,
И не лицо твоё, и не любая
Часть тела. О, возьми другое имя!
Что в имени? То, что зовём мы розой, —
И под другим названьем сохраняло б
Свой сладкий запах! Так, когда Ромео
Не звался бы Ромео, он хранил бы
Все милые достоинства свои
Без имени. Так сбрось же это имя!
Оно ведь даже и не часть тебя.
Взамен его меня возьми ты всю!

Ловлю тебя на слове: назови
Меня любовью – вновь меня окрестишь,
И с той поры не буду я Ромео.

Ах, кто же ты, что под покровом ночи
Подслушал тайну сердца?

Я не знаю,
Как мне себя по имени назвать.
Мне это имя стала ненавистно,
Моя святыня: ведь оно – твой враг.
Когда б его написанным я видел,
Я б это слово тотчас разорвал.

Мой слух ещё и сотни слов твоих
Не уловил, а я узнала голос:
Ведь ты Ромео? Правда? Ты Монтекки?

Не то и не другое, о святая,
Когда тебе не нравятся они.

Как ты попал сюда? Скажи, зачем?
Ведь стены высоки и неприступны.
Смерть ждёт тебя, когда хоть кто-нибудь
Тебя здесь встретит из моих родных.

Я перенёсся на крылах любви:
Ей не преграда – каменные стены.
Любовь на всё дерзает, что возможно,
И не помеха мне твои родные.

Но, встретив здесь, они тебя убьют.

В твоих глазах страшнее мне опасность,
Чем в двадцати мечах. Взгляни лишь нежно —
И перед их враждой я устою.

О, только бы тебя не увидали!

Меня укроет ночь своим плащом.
Но коль не любишь – пусть меня увидят.
Мне легче жизнь от их вражды окончить,
Чем смерть отсрочить без твоей любви.

Кто указал тебе сюда дорогу?

Любовь! Она к расспросам понудила,
Совет дала, а я ей дал глаза.
Не кормчий я, но будь ты так далёко,
Как самый дальний берег океана, —
Я б за такой отважился добычей.

Моё лицо под маской ночи скрыто,
Но всё оно пылает от стыда
За то, что ты подслушал нынче ночью.
Хотела б я приличья соблюсти,
От слов своих хотела б отказаться,
Хотела бы… но нет, прочь лицемерье!
Меня ты любишь? Знаю, скажешь: «Да».
Тебе я верю. Но, хоть и поклявшись,
Ты можешь обмануть: ведь сам Юпитер
Над клятвами любовников смеётся.
О милый мой Ромео, если любишь —
Скажи мне честно. Если ж ты находишь,
Что слишком быстро победил меня, —
Нахмурюсь я, скажу капризно: «Нет»,
Чтоб ты молил. Иначе – ни за что!
Да, мой Монтекки, да, я безрассудна,
И ветреной меня ты вправе счесть.
Но верь мне, друг, – и буду я верней
Всех, кто себя вести хитро умеет.
И я могла б казаться равнодушной,
Когда б ты не застал меня врасплох
И не подслушал бы моих признаний.
Прости ж меня, прошу, и не считай
За легкомыслие порыв мой страстный,
Который ночи мрак тебе открыл.

Клянусь тебе священною луной,
Что серебрит цветущие деревья…

О, не клянись луной непостоянной,
Луной, свой вид меняющей так часто.
Чтоб и твоя любовь не изменилась.

Так чем поклясться?

Вовсе не клянись;
Иль, если хочешь, поклянись собою,
Самим собой – души моей кумиром, —
И я поверю.

Если чувство сердца…

Нет, не клянись! Хоть радость ты моя,
Но сговор наш ночной мне не на радость.
Он слишком скор, внезапен, необдуман —
Как молния, что исчезает раньше,
Чем скажем мы: «Вот молния». О милый,
Спокойной ночи! Пусть росток любви
В дыханье теплом лета расцветает
Цветком прекрасным в миг, когда мы снова
Увидимся. Друг, доброй, доброй ночи!
В своей душе покой и мир найди,
Какой сейчас царит в моей груди.

Ужель, не уплатив, меня покинешь?

Какой же платы хочешь ты сегодня?

Любовной клятвы за мою в обмен.

Её дала я раньше, чем просил ты,
Но хорошо б её обратно взять.

Обратно взять! Зачем, любовь моя?

Чтоб искренне опять отдать тебе.
Но я хочу того, чем я владею:
Моя, как море, безгранична нежность
И глубока любовь. Чем больше я
Тебе даю, тем больше остаётся:
Ведь обе – бесконечны.

В доме шум!
Прости, мой друг. – Кормилица, иду! —
Прекрасный мой Монтекки, будь мне верен.
Но подожди немного, – я вернусь. (Уходит).

Счастливая, счастливейшая ночь!
Но, если ночь – боюсь, не сон ли это?
Сон, слишком для действительности сладкий!

Три слова, мой Ромео, и тогда уж
Простимся. Если искренне ты любишь
И думаешь о браке – завтра утром
Ты с посланной моею дай мне знать,
Где и когда обряд свершить ты хочешь, —
И я сложу всю жизнь к твоим ногам
И за тобой пойду на край вселенной.

Сейчас иду! – Но если ты замыслил
Дурное, то молю…

Иду, иду! —
Тогда, молю, оставь свои исканья
И предоставь меня моей тоске.
Так завтра я пришлю.

Ромео, тcс… Ромео!… Если бы мне
Сокольничего голос, чтобы снова
Мне сокола-красавца приманить!
Неволя громко говорить не смеет, —
Не то б я потрясла пещеру Эхо
И сделался б её воздушный голос
Слабее моего от повторенья
Возлюбленного имени Ромео.

Любимая опять меня зовёт!
Речь милой серебром звучит в ночи,
Нежнейшею гармонией для слуха.

Ромео!

Милая!

Когда мне завтра
Прислать к тебе с утра?

Пришли в девятом.

Пришлю я. Двадцать лет до той минуты!
Забыла я, зачем тебя звала…

Позволь остаться мне, пока не вспомнишь.

Не стану вспоминать, чтоб ты остался;
Лишь буду помнить, как с тобой мне сладко.

А я останусь, чтоб ты всё забыла,
И сам я всё забуду, что не здесь.

Светает. Я б хотела, чтоб ушёл ты
Не дальше птицы, что порой шалунья
На ниточке спускает полетать,
Как пленницу, закованную в цепи,
И вновь к себе за шелковинку тянет,
Её к свободе от любви ревнуя.

Хотел бы я твоею птицей быть.

И я, мой милый, этого б хотела;
Но заласкала б до смерти тебя.
Прости, прости. Прощанье в час разлуки
Несёт с собою столько сладкой муки,
Что до утра могла б прощаться я.

Спокойный сон очам твоим, мир – сердцу.
О, будь я сном и миром, чтобы тут
Найти подобный сладостный приют.
Теперь к отцу духовному, чтоб это
Всё рассказать и попросить совета.

Рассвет уж улыбнулся сероокий,
Пятная светом облака востока.
Как пьяница, неверною стопой
С дороги дня, шатаясь, мрак ночной
Бежит от огненных колёс Титана.
Пока не вышло солнце из тумана,
Чтоб жгучий взор веселье дню принёс
И осушил ночную влагу рос,
Наполню всю корзину я, набрав
Цветов целебных, ядовитых трав.
Земля, природы мать, – её ж могила:
Что породила, то и схоронила.
Припав к её груди, мы целый ряд
Найдем рождённых ею разных чад.
Все – свойства превосходные хранят;
Различно каждый чём-нибудь богат.
Великие в себе благословенья
Таят цветы, и травы, и каменья.
Нет в мире самой гнусной из вещей,
Чтоб не могли найти мы пользы в ней.
Но лучшее возьмём мы вещество,
И, если только отвратим его
От верного его предназначенья, —
В нём будут лишь обман и обольщенья:
И добродетель стать пороком может,
Когда её неправильно приложат.
Наоборот, деянием иным
Порок мы в добродетель обратим.
Вот так и в этом маленьком цветочке:
Яд и лекарство – в нежной оболочке;
Его понюхать – и прибудет сил,
Но стоит проглотить, чтоб он убил.
Вот так добро и зло между собой
И в людях, как в цветах, вступают в бой;
И если победить добро не сможет,
То скоро смерть, как червь, растенье сгложет.

Отец мой, добрый день!

Господь да будет
Благословен! Но кто же слух мой будит
Приветом нежным в ранний час такой?
О сын мой, должен быть гоним тоской
Тот, кто так рано расстаётся с ложем.
Мы, старики, спать от забот не можем.
Где сторожем забота – нету сна;
Но юность беззаботна и ясна,
Сон золотой её лелеет ложе, —
И твой приход меня смущает. Что же?
Иль ты в беде? Иль можно угадать,
Что вовсе не ложился ты в кровать?

Ты прав. Мой отдых слаще был сегодня.

Ты с Розалиной был? О, власть господня!

Я – с Розалиной? Нет! Забыты мной
И это имя и весь бред былой.

Хвалю, мой сын. Но где ж ночной порою
Ты нынче был?

Я всё тебе открою:
Я пировал всю ночь с врагом моим,
И невзначай – смертельно ранен им,
И ранил сам его, а исцеленья
Мы оба ждём от твоего уменья.
Как видишь, ненавидеть не могу —
Помочь прошу и моему врагу.

Ясней, мой сын! Играть не надо в прятки,
Чтобы в ответ не получить загадки.

Я буду ясен: сердцу дорога
Дочь Капулетти, нашего врага.
Мы с ней друг другу отдались всецело;
Всё решено, и за тобою дело.
Отец, ты должен освятить наш брак,
Навек связать нас. Где, когда и как
Мы встретились, сошлись, слюбились с нею—
Тебе дорогой рассказать сумею.
Но об одном молю тебя, отец, —
Сегодня ж возложи на нас венец.

Святой Франциск! Какое превращенье!
А твой предмет любви и восхищенья,
А Розалина! Ты её забыл?
В глазах у вас – не в сердце страсти пыл.
Из-за неё какие слёз потоки
На бледные твои струились щёки!
Воды извел солёной сколько ты,
Чтобы любви прибавить остроты?
Ещё кругом от вздохов всё в тумане,
Ещё я слышу скорбь твоих стенаний;
Я вижу – на щеке твоей блестит
След от былой слезы, ещё не смыт.
Но это ведь был ты, и вся причина
Твоей тоски была ведь Розалина!
Так измениться! Где ж былая страсть?
Нет, женщине простительней упасть,
Когда так мало силы у мужчины.

Но ты ж сердился из-за Розалины,
Бранил меня, что я её любил.

Не за любовь, мой сын, – за глупый пыл.

Убить любовь найти велел мне силы.

Но не за тем, чтоб из её могилы
Любовь иную к жизни вызвать вновь.

О, не сердись, теперь моя любовь
За чувство чувством платит мне сердечно —
Не то, что та.

Та видела, конечно,
Что вызубрил любовь ты наизусть,
Не зная букв. Но, юный флюгер, пусть
Всё будет так; пойдём теперь со мною.
Всё, что возможно, я для вас устрою:
От этого союза – счастья жду,
В любовь он может превратить вражду.

Идём же, я горю от нетерпенья.

Будь мудр: тем, кто спешит, грозит паденье.

Куда ж, чёрт побери, Ромео делся?
Он так и не был дома?

Нет, я с его слугою говорил.

Всё это из-за бледной Розалины;
Его жестокосердная девчонка
Так мучает, что он с ума сойдет.

Ему Тибальт, племянник Капулетти,
Прислал какую-ту записку на дом.

Клянусь душою, вызов!

Наш друг ответить на него сумеет.

Любой грамотный человек сумеет ответить на письмо.

Нет, он ответит писавшему письмо, показав, как он поступает, когда на него наступают.

О бедный Ромео, он и так уж убит: насмерть поражён чёрными глазами белолицей девчонки. Любовная песенка попала ему прямо в ухо. Стрела слепого мальчишки угодила в самую серёдку его сердца. Как же ему теперь справиться с Тибальтом?

Да что особенного представляет собой этот Тибальт?

Он почище кошачьего царя Тиберта. Настоящий мастер всяких церемоний! Фехтует он – вот как ты песенку поёшь: соблюдает такт, время и дистанцию; даст тебе минутку передохнуть – раз, два и на третий ты готов. Он настоящий губитель шёлковых пуговиц, дуэлянт, дуэлянт; дворянин с ног до головы, знаток первых и вторых поводов к дуэли. Ах, бессмертное passado! punto revesso! hai….

Что это такое?

Чума на всех этих сюсюкающих, жеманных, нелепых ломак, настройщиков речи на новый лад! «Клянусь Иисусом, весьма хороший клинок! Весьма высокий мужчина! Весьма прелестная шлюха!» Ну не ужасно ли, сударь мой, что нас так одолели эти иностранные мухи, эти заграничные модники, эти pardonnez-moi, которые так любят новые манеры, что не могут даже сесть попросту на старую скамью. Ох уж эти их "bon, bon!".

А вот и Ромео, вот и Ромео!

Совсем вяленая селёдка без молок. Эх, мясо, мясо, ты совсем стало рыбой! Теперь у него в голове только стихи, вроде тех, какие сочинял Петрарка. По сравнению с его возлюбленной Лаура – судомойка (правду сказать, её любовник лучше её воспевал), Дидона – неряха, Клеопатра – цыганка, Елена и Геро – негодные развратницы, а Фисба, хоть у неё и были хорошенькие глазки, всё же не выдерживает с нею сравнения. Синьор Ромео, bonjour! Вот вам французское приветствие в честь ваших французских штанов. Хорошую штуку ты с нами вчера сыграл!

Доброе утро вам обоим. Какую штуку?

Сбежал от нас, сбежал! Хорошо это?

Прости, милый Меркуцио, у меня было очень важное дело. В таких случаях, как мой, дозволительно проститься с учтивостью.

Это всё равно, что сказать – проститься учтиво.

Ударение на проститься, а не на учтивости.

Этим ударением ты ударил в самую цель.

Как ты учтиво выражаешься!

О, я – цвет учтивости

Цвет – в смысле «цветок»?

Именно.

Я признаю цветы только на розетках бальных туфель.

Прекрасно сказано. Продолжай шутить в таком же роде, пока не износишь своих туфель. Если хоть одна подошва уцелеет, шутка может пригодиться, хоть и сильно изношенная.

О бедная шутка об одной подошве, – как ей не износиться!

На помощь, друг Бенволио, моё остроумие ослабевает.

Подхлестни-ка его да пришпорь, подхлестни да пришпорь, а то я крикну: «Выиграл!»

Ну, если твои остроты полетят, как на охоте за дикими гусями, я сдаюсь, потому что у тебя в каждом из твоих пяти чувств больше дичи, чем у меня во всех зараз. Не принимаешь ли ты и меня за гуся?

Да ты никогда ничем другим и не был.

За эту шутку я тебя ущипну за ухо.

Нет, добрый гусь, не надо щипаться.

У твоих шуток едкий вкус: они похожи на острый соус.

А разве острый соус не хорош для такого жирного гуся?

Однако твоё остроумие – точно из лайки, которую легко растянуть и в длину и в ширину.

Я растяну слово «гусь» в длину и в ширину – и ты окажешься величайшим гусем во всей округе.

Ну вот, разве это не лучше, чем стонать от любви? Теперь с тобой можно разговаривать, ты прежний Ромео; ты то, чем сделали тебя природа и воспитание. А эта дурацкая любовь похожа на шута, который бегает взад и вперёд, не зная, куда ему сунуть свою погремушку.

Ну-ну, довольно.

Ты хочешь, чтобы я обрубил моему красноречию хвост?

Да, иначе ты его слишком растянешь.

Ошибаешься, я хотел сократить свою речь; я уже дошел до конца и продолжать не собирался.

Вот замечательный наряд!

Парус, парус!

Два: юбка и штаны.

Пьетро!

Что угодно?

Мой веер, Пьетро.

Любезный Пьетро, закрой ей лицо: её веер красивее.

Пошли вам бог доброе утро, синьоры.

Пошли вам бог прекрасный вечер, прекрасная синьора.

Да разве сейчас вечер?

Дело идёт к вечеру: шаловливая стрелка часов уже указывает на полдень.

Ну вас! Что вы за человек?

Человек, синьора, которого бог создал во вред самому себе.

Честное слово, хорошо сказано: «Во вред самому себе». Синьоры, не скажет ли мне кто-нибудь из вас, где мне найти молодого Ромео?

Я могу сказать, хотя молодой Ромео станет старше, когда вы найдёте его, чем он был в ту минуту, когда вы начали искать его. Из всех людей, носящих это имя, я – младший, если не худший.

Хорошо сказано.

Разве худший может быть хорошим? Нечего сказать, умно сказано!

Если вы Ромео, синьор, мне надо поговорить с вами наедине.

Она его заманит на какой-нибудь ужин.

Сводня, сводня, сводня! Ату её!

Ладно, ладно, прощайте! – Скажите, пожалуйста, синьор, что это за дерзкий молодчик, – всё время так нагло издевается!

Это человек, кормилица, который любит слушать самого себя. Он в одну минуту больше наговорит, чем за месяц выслушает.
Кормилица. А пусть-ка попробует со мной поговорить. Я ему покажу. Да я не только с ним справлюсь, а с двадцатью такими молодчиками, как он. А если бы я сама с ним не справилась – не бойтесь, найдётся кому за меня постоять. Ах он, нахал этакий! Что я ему – милашка, что ли, или его собутыльник? (к ПЬЕТРО) А ты тут стоишь, развеся уши, и позволяешь всякому нахалу тешиться надо мной как угодно?

Я не видел, чтобы тут кто-нибудь тешился над вами как угодно, а то бы мигом выхватил меч, ручаюсь вам. Я не хуже кого другого умею выхватить вовремя меч, если случится хорошая ссора и закон будет на моей стороне.

Бог свидетель, я так расстроена, что во мне каждая жилка трясётся. Гнусный негодяй! Ну, синьор, на два слова. Я уже вам сказала, что моя молодая синьора приказала мне разыскать вас; а что она мне велела передать вам – это я пока оставлю при себе. Позвольте мне сначала сказать вам, что если вы собираетесь с ней только поиграть, то это будет очень бесчестно с вашей стороны. Синьора – такая молоденькая; если вы хотите, как говорится, оплести её, то это будет очень нехорошо по отношению к такой благородной девице, будет очень неблагородным поступком.

Передай от меня привет своей синьоре и госпоже; клянусь тебе, что…

Ох, голубчик ты мой, – так я ей и скажу. Господи, господи, то-то она обрадуется!

Что же ты ей скажешь, кормилица? Ты ведь не дослушала меня.

Скажу, синьор, что вы клянётесь, – а это, как я понимаю, означает благородное предложение.

Скажи ей, чтобы под вечер она
На исповедь пошла, – и брат Лоренцо
Нас исповедует и обвенчает.
Вот за труды тебе.

Нет, ни за что!

Возьми, возьми!

Так нынче под вечер? Придёт, придёт!

Ты у ворот монастыря постой,
И мой слуга придёт к тебе туда
С верёвочною лестницей: сегодня
По ней на мачту счастья моего
Взберусь я смело под покровом ночи
Прошу, будь нам верна. Вознагражу я.
Прощай; привет мой госпоже твоей.

Дай бог вам счастья. Но, синьор…

Что скажешь?

Надежен ли слуга ваш? Говорят —
Тогда лишь двое тайну соблюдают,
Когда один из них её не знает.

Ручаюсь за него – он твёрд как сталь.

Прекрасно, синьор. Моя синьора – прелестнейшая девица. Господи, господи, когда она была ещё малюткой несмышлёной… Да, есть в городе один дворянин, некий Парис: он охотно бы подцепил её, да она-то, голубушка моя, – ей приятнее жабу, настоящую жабу увидеть, чем его. Я иной раз подразню её – скажу, что, мол, граф Парис – как раз для неё жених; так, верите ли, она, как услышит, так белей полотна станет. А что – «розмарин» и «Ромео» с одной буквы начинаются?

Да, кормилица, с одной и той же буквы Р.

Ох, шутник! Рррр – это собачья буква… Нет, нет, я наверно знаю, что они с другой буквы начинаются, потому что она такие нежные стишки сочиняет про вас и про розмарин, что вам бы любо было послушать.

Кланяйся же своей госпоже.

Тысячу раз поклонюсь.

Пьетро!

Что угодно?

Пьетро, бери мой веер и ступай вперёд.

Послала я кормилицу, как только
Пробило девять. Через полчаса
Она мне обещала возвратиться.
Быть может, не нашла его? Но нет!
Она хромая, а любви послами
Должны бы мысли быть, что в десять раз
Летят скорее солнечных лучей,
Когда они с холмов сгоняют сумрак.
Недаром быстролётные голубки
Всегда несут Венеры колесницу,
А крылья Купидона – легче ветра.
Достигло солнце самой высшей точки
В дневном пути; и с девяти до полдня
Три долгие часа прошли – её ж
Всё нет. О, если б знала страсть она
И молодая кровь бы в ней кипела,
Тогда она летала б точно мячик:
Мои слова к нему её бросали б,
Его слова – ко мне.
Но старый человек – почти мертвец:
Тяжел, недвижен, бледен, как свинец.
Ах, вот она.

Кормилица, голубка!
Ну что, видала? Отошли слугу.

Пьетро, жди у ворот.

Ну, дорогая, милая!… О боже!
Что ты глядишь так строго? Всё равно,
Коль весть плоха, скажи её с улыбкой;
Коль хороша, то музыки отрадной
Не порти мне, играя с мрачным видом.

Устала я, дай мне передохнуть.
Ох, косточки болят! Ну и прогулка!

Ах, отдала б тебе свои все кости
Охотно я за новости твои.
Но говори – скорей, прошу, скорее!

Куда спешить? Не можешь подождать?
Ты видишь – дух едва перевожу я?

Однако у тебя хватает духу,
Чтоб мне сказать, что ты дышать не можешь.
Ведь объяснения твои длиннее,
Чем весть сама, с которой ты так медлишь.
Хорошая ль, дурная ль весть – ответь.
Скажи хоть это – и согласна ждать я.
Одно скажи – дурна иль хороша.

Нельзя сказать, чтобы выбор твой был удачен; не умеешь ты разбираться в людях. Ромео… Нет, я бы его не выбрала… Правда, лицом он красивей любого мужчины, а уж ноги – других таких не найти. А плечи, стан – хоть об этом говорить не полагается, но они выше всяких сравнений. Нельзя сказать, что он образец учтивости… но ручаюсь – кроток, как ягнёночек. Ну, иди своей дорогой, девушка, и бойся бога. А что – у нас уж пообедали?

Нет, нет, – но это всё давно я знаю…
А что про нашу свадьбу он сказал?

О господи! Вот голова болит!
Трещит, как будто хочет разломиться.
А уж спина моя, а поясница…
Не грех тебе кормилицу гонять?
Ведь так меня ты насмерть загоняешь!

Как жаль мне, что неможется тебе.
Но, милая, голубушка, родная,
Скажи – что мой возлюбленный сказал?

Ну, вот что ваш возлюбленный сказал…
Как человек учтивый, благородный
И честный, поручусь… Где ваша мать?

Где мать моя? Как – где? Конечно, дома.
Да где ж ей быть? И что ты отвечаешь
Так странно: "Ваш возлюбленный сказал,
Как честный человек, – где ваша мать?"

Ах, матерь божия, что за горячка!
Так вот моим больным костям припарка?
Ну что же, делай всё сама вперед.

Уж рассердилась! Что сказал Ромео?

На исповедь ты отпросилась нынче?

Да.

Ступай же ты на исповедь: у брата
Лоренцо в келье будет ждать жених,
Чтобы тебя своей женою сделать.
А, кровь так и прихлынула к щекам!
Ступай же в церковь. Я – другой дорогой
Пойду за лестницей; по ней твой милый
В гнездо взберётся к пташечке впотьмах.
Из-за тебя несу хлопот я бремя:
Но и тебе хлопот настанет время!
Ну, мне обедать, а тебе – идти.

Идти к блаженству. Добрый друг, прости!

Пусть небо этот брак благословит,
Чтоб горе нас потом не покарало.

Аминь, аминь! Но пусть приходит горе:
Оно не сможет радости превысить,
Что мне даёт одно мгновенье с ней.
Соедини лишь нас святым обрядом,
И пусть любви убийца – смерть – придёт:
Успеть бы мне назвать её своею!

Таких страстей конец бывает страшен,
И смерть их ждёт в разгаре торжества.
Так пламя с порохом в лобзанье жгучем
Взаимно гибнут, и сладчайший мёд
Нам от избытка сладости противен:
Излишеством он портит аппетит.
Люби умеренней – и будет длиться
Твоя любовь. Кто слишком поспешает —
Опаздывает, как и тот, кто медлит.

Вот и она. Подобной лёгкой ножке
Не вытоптать вовеки прочных плит.
Любовники пройдут по паутинке,
Что в лёгком летнем воздухе летает, —
И не сорвутся. Суета легка!

О мой отец духовный, добрый вечер.

За нас обоих поблагодарит
Тебя Ромео.

И ему привет мой,
Чтобы не даром он благодарил

О, если мера счастья моего
Равняется твоей, моя Джульетта,
Но больше у тебя искусства есть,
Чтоб выразить её, – то услади
Окрестный воздух нежными речами.
Пусть слов твоих мелодия живая
Опишет несказанное блаженство,
Что чувствуем мы оба в этот миг.

Любовь богаче делом, чем словами:
Не украшеньем – сущностью гордится.
Лишь нищий может счесть своё именье;
Моя ж любовь так возросла безмерно,
Что половины мне её не счесть.

Идём, идём, терять не будем время,
Вдвоём вас не оставлю всё равно,
Пока не свяжет церковь вас в одно.

Прошу тебя, Меркуцио, друг, уйдём:
День жаркий, всюду бродят Капулетти;
Коль встретимся, не миновать нам ссоры.
В жару всегда сильней бушует кровь.

Ты мне напоминаешь одного из тех молодцов, которые, войдя в таверну, хлопают своей шпагой по столу и восклицают: «Дай бог, чтобы ты мне не понадобилась!» – а после второго кубка тычут шпагой в слугу, когда в этом нет никакой надобности.

Неужели я похож на такого молодца?

Ещё бы! Ты один из самых вспыльчивых малых во всей Италии. Чуть тебя заденут – ты сердишься; а чуть рассердишься – всех задеваешь.

Ну и что же?

А вот что: сойдись таких двое – скоро не осталось бы ни одного, потому что они бы друг друга прикончили. Да ты можешь поссориться с человеком из-за того, что у него в бороде одним волосом больше или меньше, чем у тебя; ты можешь поссориться с человеком, который щёлкает орехи, только из-за того, что у тебя глаза орехового цвета. Какой глаз, кроме твоего, увидит в этом повод для ссоры? Голова твоя полна задора, как яйцо полно желтка, хотя её столько раз били во время ссор, что удивительно, как она до сих пор не разбита, как яйцо. Раз ты сцепился с человеком из-за того, что он кашлял на улице и этим будто бы разбудил твоего пса, спавшего на солнце. А не напал ли ты как-то на портного за то, что он осмелился надеть свой новый камзол до пасхи, а ещё на кого-то – за то, что он новые башмаки зашнуровал старыми тесёмками? И это ты уговариваешь меня не заводить ссоры!

Ну, будь я таким забиякой, как ты, всякий охотно купил бы право на моё наследство, и ждать ему пришлось бы не больше, чем час с четвертью.

Безголовый ты малый!

Клянусь моей головой, сюда идут Капулетти.

Клянусь моей пяткой, мне это совершенно безразлично.

За мной, друзья, заговорю я с ними. —
Синьоры, добрый день! Мне очень надо
Сказать словечко одному из вас.

Как, словечко одному из нас – и только? Прибавьте к словечку еще что-нибудь. Ну, хотя бы удар.

Я всегда готов это сделать, синьор, если вы подадите мне повод.

Неужели вам трудно самому найти повод?

Меркуцио, ты поёшь в один голос с Ромео!

Пою в один голос? Что это значит? Ты из нас хочешь сделать странствующих музыкантов? Берегись, можешь услышать очень нестройные звуки. Вот мой смычок. Он тебя заставит поплясать. Чёрт побери! Пою в один голос!

Мы разговор на улице ведём.
Не лучше ль нам отсюда удалиться
И разобрать обиды хладнокровно
Иль разойтись? Тут все на нас глазеют.

Затем глаза даны им: пусть глазеют.
Отсюда я ни для кого не сдвинусь.

Бог с вами! Вот пришёл мой человек.

Ого, синьор, пускай меня повесят,
Коль он в ливрее вашей. Отправляйтесь
На поле – так за вами он пойдёт!
Поймете там, что он за человек.

Ромео, ненависть моя к тебе
Другого слова не найдёт: ты подлый!

Но у меня, Тибальт, причина есть
Любить тебя; она тебе прощает
Всю ярость гневных слов. Я не подлец.
Прощай! Я вижу, ты меня не знаешь. (Хочет уйти.)

Мальчишка, это извинить не может
Обид, тобою нанесённых мне.
Сейчас вернись и обнажи свой меч.

Клянусь, что я тебя не оскорблял!
Люблю тебя сильней, чем можешь думать,
Пока любви причину не узнаешь.
Так, милый Капулетти мой, чьё имя
Мне дорого, как и моё. Прощай!

О низкое, презренное смиренье!
Его загладит лишь alla stoccata. (Обнажает шпагу.)
Тибальт, ты, крысолов, – что ж, выходи!

Чего ты хочешь от меня?

Любезный кошачий царь, я хочу взять всего лишь одну из ваших девяти жизней, а затем, если понадобится, выколотить из вас и остальные восемь. Угодно вам вытащить вашу шпагу за уши из футляра? Поторопитесь, а не то моя раньше отрежет вам оба уха.
Тибальт. К вашим услугам. (Обнажает шпагу.) 

Меркуцио, друг, вложи свой меч в ножны!

Пожалуйте, синьор, – удар за вами.

Бенволио, обнажим и мы мечи,
Чтоб их разнять. – Синьоры, примиритесь!
Тибальт, Меркуцио, герцог запретил
На улицах Вероны столкновенья!
Тибальт, оставь! Меркуцио, друг!

Ты ранен?

Царапина, царапина пустая;
Но и её довольно. Где мой паж?
Скорей беги, негодный, за врачом! (ПАЖ уходит.)

Друг, ободрись. Ведь рана не опасна.

Да, она не так глубока, как колодезь, и не так широка, как церковные ворота. Но и этого хватит: она своё дело сделает. Приходи завтра, и ты найдешь меня спокойным человеком. Из этого мира я получил отставку, ручаюсь. Чума на оба ваши дома! Чёрт возьми! Собака, крыса, мышь, кошка исцарапала человека насмерть! Хвастун, мерзавец, негодяй, который дерётся по правилам арифметики! Какого дьявола ты сунулся между нами? Он меня ранил из-под твоей руки!

Я думал сделать лучше.

Бенволио, сведи меня ты в дом
Куда-нибудь, иль я лишусь сознанья.
Чума, чума на оба ваши дома!
Я из-за них пойду червям на пищу,
Пропал, погиб. Чума на оба ваши дома!

Меркуцио, близкий герцогскому дому,
Мой лучший друг, – и что ж, смертельно ранен
Из-за меня! Тибальтом честь моя
Поругана! Тибальтом – тем, с которым
Я породнился час тому назад!
Моя Джульетта, красота твоя
Женоподобным сделала меня
И чести сталь в душе моей смягчила!

Ромео, смелый наш Меркуцио умер.
Вознёсся к небу благородный дух,
Презревший слишком рано эту землю.

О чёрный день! Он лишь начало бед!
Придут за ним ещё другие вслед.

Опять Тибальт спешит к нам разъярённый!

Жив, торжествует, – а наш друг убит!
Лети ж на небо, благостная кротость!
Будь мне вождём пламенноокий гнев! —
Тибальт, возьми назад ты слово «подлый»,
Что кинул мне в лицо. Душа Меркуцио
Ещё недалеко от нас витает
И хочет в спутницы себе – твою.
Ты, я иль оба – с ним должны пойти.

Мальчишка, здесь ты был с ним неразлучен —
Так будь и там!

А это меч решит!

Ромео, прочь, спасайся!
Народ бежит сюда! Тибальт убит!
Беги, не стой, как камень! Или герцог
Велит тебя казнить! Беги, ну что ж?

Судьба играет мной!

Чего ты ждёшь?

Куда бежал тот, кто убил Меркуцио?
Куда Тибальт-убийца убежал?

Вот здесь лежит Тибальт.

Синьор, за мной!
Ты арестован именем закона.

Где гнусные зачинщики резни?

Мой государь, известны мне они.
Сражён рукой Ромео, здесь лежит
Тот, кем Меркуцио доблестный убит.

Тибальт, родной, сын брата моего!
О герцог! Муж! Кровь пролита его!
О государь, ты будешь справедлив,
За нашу кровь Монтекки кровь пролив! —
Увы, племянник милый!

Бенволио, кто кровавый начал бой?

Тибальт. Ромео он сражён рукой!
Ромео с ним заговорил учтиво,
Указывал, как пуст предлог для ссоры,
Предупреждал, что гнев ваш будет грозен, —
Всё так спокойно, кротко и смиренно, —
Но ярости его не обуздал;
И, к увещаньям глух, Тибальт направил
Свой острый меч на славного Меркуцио.
Тот вспыхнул, меч свой также обнажил;
В воинственном пылу одной рукою
Смерть отражал, другой – грозил он смертью
Тибальту, столь же ловкому в защите.
«Друзья, довольно вам!» – Ромео крикнул.
Быстрее слов своей рукой проворной
Развёл он роковые их клинки
И кинулся меж них. Удар коварный
Из-под его руки нанёс Тибальт
Меркуцио храброму и убежал.
Но вскоре возвратился он к Ромео,
Который загорелся жаждой мести.
Молниеносно вспыхнул бой меж ними.
Я не успел разнять их, как Ромео
Сразил Тибальта насмерть и бежал.
Пусть я умру, коль что-нибудь солгал.

Он лжёт, он лжёт,
Он родственник Монтекки:
Пристрастье дружбы в этом человеке!
Их двадцать на Тибальта здесь пошли
И только одного убить могли.
Иль правосудья нету в нашем веке?
За жизнь его отдай мне жизнь Монтекки!

Тибальт рукой Ромео был сражён,
Но раньше сам убил Меркуцио он, —
С кого же мне за кровь причтётся плата?

Ужель с Ромео? Он любил, как брата,
Меркуцио, и то свершил лишь он,
К чему и так бы присудил закон:
Тибальта он казнил.

Быстрей, огнём подкованные кони,
К палатам Феба мчитесь! Ваш возница,
Как Фаэтон, на запад гонит вас
И ускоряет ход туманной ночи.
Раскинь скорей свою завесу, ночь,
Пособница любви, закрой глаза
Идущим мимо людям, чтобы мог
Ромео мой попасть в мои объятья
Невидимо, неведомо для всех.
Влюблённым нужен для обрядов тайных
Лишь свет их красоты; к тому ж любовь

Ночь, добрая и строгая матрона,
Вся в чёрном, приходи и научи,
Как, проиграв, мне выиграть игру,
В которой оба игрока невинны.
Овей ланит бушующую кровь
Своим плащом, пока любовь моя,
Осмелившись, считать меня заставит
Лишь долгом скромности – дела любви.
Приди, о ночь, приди, о мой Ромео,
Мой день в ночи, блесни на крыльях мрака
Белей, чем снег на ворона крыле!
Ночь кроткая, о ласковая ночь,
Ночь темноокая, дай мне Ромео!
Когда же он умрёт, возьми его
И раздроби на маленькие звёзды:
Тогда он лик небес так озарит,
Что мир влюбиться должен будет в ночь
И перестанет поклоняться солнцу.

Но не вошла в него! Я продалась,
Но мной не овладели. День мне скучен,
Как ночь нетерпеливому ребёнку,
Когда наутро праздника он ждёт,
Чтоб наконец надеть свою обнову.
Ах, вот кормилица несёт мне вести.
Язык, что лишь произнесёт «Ромео»,
Уж одарён небесным красноречьем.

Ну что, ну что? Что это у тебя?
Ах, лестница!

Да, лестница!

Но что же
Случилось? Ах, что ты ломаешь руки?

Ох, горький день! Он умер, умер, умер!
Погибли мы, синьора! Ох, погибли!
Ужасный день! Погиб, убит, скончался!

Ужели зависть знают небеса?

Ромео знает, коль не знает небо.
Ромео, ах, Ромео! Кто б мог думать?

Что ты за дьявол, что меня так мучишь?
От этой пытки ад бы застонал!
Ромео сам себя убил, скажи?
Одно лишь «да» – и этот слог короткий
Скорей меня убьёт, чем смертоносный
Взор василиска. Если он убит,
Ответь мне «да», а если жив, – так «нет».
Всю жизнь решит короткий твой ответ!

Я рану видела сама, о боже,
Вот этими глазами! Прямо в грудь!
О, жалостный, кровавый, страшный труп!
Бледнее пепла, весь в крови лежал.
Я так и обмерла, как увидала.

О сердце, разорвись, банкрот несчастный!
В тюрьму, глаза! Не видеть вам свободы!
Одна могила нас с Ромео скрой!

Увы, Тибальт! Он был моим любимцем.
Увы, Тибальт, учтивый, благородный!
Пришлось дожить мне до твоей кончины!

Но что за буря вдруг разбушевалась?
Убит Ромео? Умер и Тибальт?
Мой милый брат и мой супруг любимый?
О трубный глас, вещай кончину мира!
Кто будет жить, коль этих двух не стало?

Тибальт скончался, а Ромео изгнан.
Тибальта он убил – за это изгнан.

Мой бог! Ромео пролил кровь Тибальта?

Да, да! Ужасный день! Он это сделал!

О, сердце змея, скрытого в цветах!
Так жил дракон в пещере этой дивной?
Злодей прекрасный, ангел-искуситель,
О, ворон в оперении голубки,
Ягнёнок, кровожаднее, чем волк.
Верх низости в божественном обличье,
Святой проклятый, честный негодяй!
Что ж аду ты оставила, природа,
Когда бесовский дух ты поместила
В живой Эдем подобной красоты?
У книг с таким ужасным содержаньем —
Такой красивый был ли переплёт?
О, почему ж обман живёт в таком
Дворце роскошном?

Ох, в мужчинах нет
Ни совести, ни чести; все – лгуны,
Обманщики, безбожники, злодеи. —
Где мой слуга? Подай мне аквавиты!
Печали и тоска меня состарят.
Позор Ромео!

Будь язык твой проклят
За это слово! Он не для позора
Рождён. Позор стыдился б сам коснуться
Его чела. Оно – священный трон,
Где может быть увенчана достойно
Одна царица всей вселенной – честь.
Какой я зверь, что я его бранила!

А что ж тебе – хвалить убийцу брата?

Мне ль осуждать супруга моего?
О бедный мой, кто ж пощадит тебя,
Коль я, твоя жена трёхчасовая,
Не пощадила? Но зачем, злодей,
Убил ты брата моего? Но брат ведь
Злодейски б моего убил супруга!
Прочь, слёзы глупые, вернитесь снова
В источник свой. Дань скорби – капли ваши;
Вы ж их, ошибкой, радости несёте.
Супруг мой жив; Тибальт его убил бы;
Тибальт убит – иль стал бы сам убийцей.
Вот утешенье! Так чего ж я плачу?
Но слово есть страшней, чем смерть Тибальта, —
Оно меня убило. Я б хотела
Его забыть, но скована им память,
Как злодеяньем грешная душа.
Тибальт убит, Ромео же – в изгнанье!
В изгнанье! Слово лишь одно «изгнанье»
Убило сразу десять тысяч братьев.
Тибальт убит – и так довольно горя.
Когда бы этим кончилось одним!
Но если горю нужно соучастье
И горестей сообщество других —
Зачем во след за этими словами:
«Тибальт убит» – не услыхала я
«Отец» иль «мать скончалась», или «оба»?
Оплакала б я их, как подобает.
Но в заключенье гибели Тибальта —
Изгнание Ромео! Это значит,
Что все убиты: мать, отец, Тибальт,
Ромео и Джульетта – все погибли!
Изгнание Ромео! Нет границ,
Пределов, меры смерти в этом звуков
Не высказать словами силу муки.
Но где ж отец, где мать?

Тибальта прах
Оплакивают в горе и в слезах.
Пойдёшь туда? Я провожу тебя

Пусть слёзы их омоют рану.
Я плакать об одном Ромео стану!
Возьми отсюда лестницу скорей.
О бедная! Обмануты мы с ней.
Ромео изгнан! Ты ко мне на ложе
Должна была служить путём – и что же?
Теперь умру я девушкой-вдовой.
Возьму тебя, в покой пойду я свой.
Идём ко мне, и не супругу там,
А смерти девственность свою отдам.

Ступай к себе. Я приведу Ромео
Тебя утешить; знаю я, где он.
Ну, слышишь? Ночью будет он с тобой.
Успел он в келье у монаха скрыться.

Да, да! Отдай ему ты перстень мой,
И пусть придёт со мной навек проститься.

Ну, выходи, Ромео, выходи,
Несчастный человек: влюбилось горе
В твою судьбу; обвенчан ты с несчастьем.

Ну что, отец, к чему приговорён я?
Какое мне неведомое горе
Со мной знакомства ищет?

Милый сын,
Ты слишком уж с невзгодами сдружился!
Суд герцога свершён. Узнай решенье.

Оно страшнее Страшного суда?

Нет! Герцога был мягок приговор.
Не к смерти ты приговорен – к изгнанью.

К изгнанью? Нет, о нет, будь милосерден!
Скажи, что к смерти. Страшный лик изгнанья
Грозней, чем смерть. Не говори: «изгнанье»!

Но ты же изгнан только из Вероны:
Смирись. Ведь мир велик, разнообразен.

Но мира нет за стенами Вероны:
Чистилище там, пытка, самый ад!
Изгнав отсюда, этим изгоняет
Из мира он меня; а это – смерть!
Изгнанье – ложное названье смерти.
Изгнаньем называя смерть, ты рубишь
Мне голову секирой золотой,
Смотря с улыбкой на удар смертельный.

О смертный грех! Что за неблагодарность!
Твою вину закон карает смертью,
Но добрый герцог отстранил закон,
И слово «смерть» он обратил в «изгнанье».
Вот милость. Ты же её не хочешь видеть.

Нет, казнь – не милость! Небеса мои —
Там, где Джульетта. Каждый пёс, иль кошка,
Иль мышь презренная, любая тварь
Здесь может жить в раю – Джульетту видеть;
Один Ромео – нет! Любая муха
Достойнее, счастливей, чем Ромео:
Она касаться может без помехи
Руки Джульетты – чуда белизны,
Иль красть блаженство рая с милых уст,
Что в девственной невинности как будто
Краснеют от взаимного касанья,
Грехом считая целовать друг друга.
Любая муха; а Ромео – нет!
Свобода ей дана; а он – изгнанник.
И говоришь ты, что не смерть – изгнанье?
И не нашёл ужаснее ты яда,
Ножа острей, орудья смертоносней
Изгнанья, чтоб убить меня! Изгнанье!
Твердят то слово грешники, стеная
В аду! Как у тебя достало духу?
Ты, исповедник, мой отец духовный,
Прощающий грехи, мой друг давнишний,
И ты – меня убил, сказав «изгнанье».

Да выслушай, безумец ты влюблённый…

Ты об изгнанье будешь говорить!

Против него я дам тебе оружье.
В несчастьях философия – целебный
Бальзам: она утешит, хоть ты изгнан.

Вновь это слово «изгнан»! О, к чертям
Всю философию! Она не может
Создать Джульетту, передвинуть город
Иль уничтожить этот приговор.
Так что в ней пользы? Даром слов не трать.

О, вижу я, что все безумцы глухи.

Как им не быть, коль слепы мудрецы?

Давай твоё обсудим положенье.

Как можем мы с тобою говорить
О том, чего ты чувствовать не можешь?
Будь молод ты, как я, влюблён в Джульетту,
Обвенчан с ней, убийцей будь Тибальта,
Люби, как я, будь изгнан навсегда, —
Тогда бы мог ты говорить об этом,
Рвать волосы, как я, и падать наземь,
Чтобы могилу вымерять свою!

Встань, там стучат. Ромео, милый, спрячься.

Не спрячусь! Разве паром горьких вздохов
Укроюсь, как туманом, от людей.

Ты слышишь, как стучат? – Кто там?
Вставай!
Тебя захватят… – Подождите! – Встань же!
Беги в молельню. – Слышу! – Божья воля!
Что за упрямство! – Я иду, иду!

Впустите – так узнаете. Джульетта
Меня прислала.

В добрый час. Войдите.

Отец, святой отец, скажите мне,
Где, где супруг синьоры? Где Ромео?

Здесь, на полу. Он пьян от слёз своих.

Ох, точно так же, как моя синьора.
Точь-в-точь она.

О горькое согласье!
О сходство грустное!

Вот так лежит,
Вопит и плачет, плачет и вопит. —
Ну, встаньте, встаньте, будьте же мужчиной!
Хоть для Джульетты, для неё, вставайте.
Зачем уж так в отчаянье впадать?

Кормилица!

Ох, ох, синьор, ну что ж, смерть – наш удел.

Сказала ты – Джульетта? Что же с нею?
Она меня убийцею считает?
Я запятнал в расцвете наше счастье
Родной ей кровью? Где она и что
Супруга тайная моя о нашей
Любви, навек погибшей, говорит?

Да ничего она не говорит,
А только плачет, плачет; на кровати
Лежит пластом, – вдруг вскочит, начинает
Тибальта звать иль закричит: «Ромео!» —
И упадёт опять.

О, это имя,
Подобно выстрелу смертельной пули,
Её убило так же, как вот эта
Проклятая рука – её родного!
О мой отец, скажи, где поместилось
В моём презренном теле это имя,
Чтоб мне разрушить гнусное жильё! (Вынимает шпагу.) 

Стой, удержи отчаянную руку.
Мужчина ль ты! Да, с виду ты мужчина,
Но плачешь ты по-женски, а поступки
Гнев зверя неразумный выдают.
Ты – женщина во образе мужчины
Иль дикий зверь во образе обоих.
Ты изумил меня, клянусь святыми.
Благоразумней я тебя считал!
Тибальта ты убил – теперь ты хочешь,
Свершивши над собою злое дело,
Убить себя, убить свою супругу,
Которая живёт одним тобой!
Восстал ты против своего рожденья,
И неба, и земли: ведь и рожденье,
И небо, и земля – в тебе самом,
Как три единства. Сразу всё погибнет!
Стыдись! Стыдись! Позоришь ты свой образ,
Свою любовь, свой разум; ими щедро
Ты наделён, но сам, как лихоимец,
Не пользуешься всем, как подобает,
Чтоб совершенствовать всегда свой образ,
Свою любовь, свой разум. Образ твой —
Лишь восковая форма, если ты
Отступишься от доблести мужчины.
Любовь твоя – лишь клятвопреступленье,
Коль ты нарушишь клятву и убьешь
Любовь, которую клялся лелеять;
И разум твой, что должен украшать
Твой образ и любовь твою, их только
Испортит неумелым обращеньем:
Как иногда в пороховнице порох
У воина неопытного вспыхнет,
Так вспыхнет от неловкости твоей
То, что тебе должно служить защитой. —
Тебя ж взорвёт на воздух. Ну, вставай!
Мужчиной будь! Жива твоя Джульетта,
Из-за кого хотел ты умереть, —
Ведь это счастие! Тибальт тебя
Хотел убить, а ты убил его, —
И это счастие! Закон, что смертью
Грозил тебе, как друг к тебе отнёсся
И смерть тебе изгнаньем заменил, —
И это счастие! Ты взыскан небом,
И счастие ласкать тебя готово;
Ты ж дуешься на жизнь и на любовь,
Как глупая, капризная девчонка!
Смотри, таким грозит плохой конец.
Ступай к любимой, как решили мы,
Пройди к ней в комнату, утешь её,
Но уходи, пока дозор не вышел,
Иль в Мантую не сможешь ты пробраться.
Там будешь жить, пока найдем возможность
Брак объявить, с ним примирить друзей,
У герцога прощенье испросить
И с радостью такой сюда вернуться,
Что в двадцать тысяч раз превысит горе,
Которое сейчас ты ощущаешь.
Ступай, кормилица, скажи синьоре,
Чтоб лечь уговорила всех домашних,
И без того измученных от горя:
Ромео к ней придёт.

О господи, всю ночь бы так стояла
Да слушала: вот что ученье значит! —
Синьор, я ей скажу, что вы придёте.

Скажи, скажи, что я готов к упрёкам.

Вот, вам она кольцо отдать велела.
Ступайте! Поспешите: ведь уж поздно.

О, как опять душою ожил я!

Иди же, доброй ночи. Только помни —
От этого судьба зависит ваша:
Или уйдёшь ты до вечерней стражи,
Иль на заре беги переодетым
Ты в Мантую. Найду я твоего
Слугу и буду сообщать тебе
Всё то, что здесь хорошего случится.
Прощай, дай руку. Поздно; доброй ночи!

Когда б не радости великой зов,
С тобой я век остаться бы готов.
Прости!

Синьор, все эти грустные событья
Нам помешали подготовить дочь.
Она любила брата очень нежно,
Как я. Ну что ж, родимся мы для смерти!
Уж поздно; к вам она теперь не выйдет.
Признаться, если бы не ваш приход,
Я сам давно лежал бы уж в постели.

Да, в час беды – как говорить о свадьбе?
Синьора, доброй ночи. Передайте
Привет мой вашей дочери, прошу.

Охотно. Завтра с ней поговорю.
Сейчас она в плену своей печали.

Синьор, могу вполне ручаться вам
За чувства дочери моей: уверен,
Что будет мне она повиноваться.
Жена, зайди к ней прежде чем ложиться:
Ей о любви Париса ты скажи,
Изволь предупредить её, что в среду…
Нет, стой: какой сегодня день?

Синьор,
Сегодня понедельник.

Понедельник?
Вот как! Нет, в среду будет слишком рано.
В четверг. Скажи ей, что её в четверг
Мы с благородным графом обвенчаем.
Готовы ль вы? По сердцу ль вам поспешность?
Без шума справим свадьбу: двое-трое
Друзей… Тибальт ведь так недавно умер:
Нас могут упрекнуть, что не горюем
Мы об усопшем, если пир задать.
Мы пригласим полдюжины друзей —
И всё. – Что скажете о четверге?

Что я хотел бы, чтоб четверг был завтра.

Ступайте же домой. Итак, в четверг. —
Смотри, зайди к Джульетте перед сном,
Жена, да подготовь её ты к свадьбе. —
Прощайте, граф. – Эй, дайте света в спальню!
Уже так поздно, что мы скоро сможем
Сказать, что очень рано. – Доброй ночи!

То жаворонок был, предвестник утра, —
Не соловей. Смотри, любовь моя, —
Завистливым лучом уж на востоке
Заря завесу облак прорезает.
Ночь тушит свечи: радостное утро

Уйти – мне жить; остаться – умереть.

Нет, то не утра свет – я это знаю:
То метеор от солнца отделился,
Чтобы служить тебе факелоносцем
И в Мантую дорогу озарить.
Побудь ещё, не надо торопиться.

Что ж, пусть меня застанут, пусть убьют!
Останусь я, коль этого ты хочешь.
Скажу, что бледный свет – не утра око,
А Цитии чела туманный отблеск,
И звуки те, что свод небес пронзают
Там, в вышине, – не жаворонка трель.
Остаться легче мне – уйти нет воли.
Привет, о смерть! Джульетта хочет так.
Ну что ж, поговорим с тобой, мой ангел:
День не настал, есть время впереди.

Настал, настал! Нет, милый, уходи!
То жаворонок так поёт фальшиво,
Внося лишь несозвучье и разлад.
А говорят, что он поёт так сладко!
Но это ложь, коль нас он разлучает.
Слыхала я, что жаворонок с жабой
Глазами обменялся: ах, когда бы
И голосом он с нею обменялся!
Он нам велит объятья разомкнуть,
Он – вестник дня; тебя он гонит в путь.
Ступай: уж всё светлее и светлее.

Светлей? А наше горе всё темнее.

Синьора!

Няня!

Джульетта, матушка идёт к тебе.
Уж рассвело, – так будьте осторожны.

Впусти же день, окно, – а жизнь возьми.

Прости, прости! Последний поцелуй —
И я спущусь.

Уверен я; и будут дни печали
Служить предметом сладостных бесед.

Душа моя полна предчувствий мрачных:
Мне чудится – ты там стоишь внизу,
Как будто бы мертвец на дне могилы.
Я плохо вижу – иль ты страшно бледен?

И ты бледна, мой ангел. Нашу кровь
Сосёт печаль. Прости, моя любовь!

Судьба, тебя зовут непостоянной!
Коль это так – что до него тебе?
Ромео – постоянства образец!
Так будь непостоянна; я надеюсь,
Тогда его держать не станешь долго
И мне вернёшь.

Джульетта, ты не спишь?

Кто там зовёт? Синьора мать моя?
Так поздно не легла иль рано встала?
Какой привел её нежданный повод?

Джульетта, что с тобой?

Я нездорова.

Ты всё ещё оплакиваешь брата?
Но слёзы из могилы не поднимут,
А подняли б, так не вернули б к жизни.
Брось плакать: есть любви избыток в горе,
В избытке ж горя – только недостаток
Благоразумья.

Дайте плакать мне.
Чувствительна моя утрата слишком.

От слёз она чувствительнее будет
И всё ж не возвратит тебе того,
О ком ты плачешь.

Чувствуя утрату,
Могу ли не оплакивать я друга?

Дитя, не так о нём ты плачешь, сколько
О том, что жив злодей, его убийца.

Какой злодей?

Один злодей – Ромео.

На сотню миль далёк он от злодейства.

Прости его господь, как я прощаю,
Хоть так никто не ранил сердца мне.

Да, потому что жив убийца гнусный.

А мне его руками не достать.
О, если б я могла отмстить за брата!

Не бойся, мы сумеем отомстить.
Дитя, не плачь; я в Мантуе, где скрылся
Беглец презренный, знаю человека:
Он поднесёт ему такого зелья,
Что сразу он отправится к Тибальту.
Тогда, надеюсь, будешь ты довольна.

Нет, до тех пор не буду я довольна,
Пока Ромео не увижу… мёртвым, —
Так мысль о брате сердце мне терзает.
О, если б человека вы нашли,
Чтоб отнести тот яд, что я смешаю.
Отведавши его, Ромео скоро
Заснёт спокойно. О, трепещет сердце
При имени его, и не могу я
Лететь к нему, чтобы излить всю силу
Моей любви к Тибальту – на убийцу!

Готовь же яд, – найду я человека.
Но с вестью радостной к тебе пришла я.

Как кстати радость в этот скорбный час!
Какие ж вести, матушка, скажите?

Заботливый родитель у тебя,
Дитя моё: чтоб грусть твою рассеять,
Тебе готовит день такого счастья,
Какого и не ждали мы с тобой.

Дай бог, синьора. Что же это будет?

А вот, дитя моё: в четверг поутру
Прекрасный, юный, благородный граф
Парис введёт тебя во храм Петра
Счастливою и радостной невестой.

Клянусь я храмом и самим Петром,
Что мне не быть счастливою невестой!
Что за поспешность? Я должна венчаться
С тем, кто меня и не просил об этом!
Прошу вас, передайте вы синьору
Отцу, что замуж не хочу. Я лучше
Пошла б за ненавистного Ромео,
Чем за Париса. Вот уж вправду – радость!

Вот твой отец; сама с ним объясняйся.
Посмотрим, как он примет твой ответ.

Спускается роса с заходом солнца;
Но по уходе бедного Тибальта
Льёт ливмя дождь.
Что, девочка-фонтан, ты вся в слезах?
Всё ливень? В маленьком и юном теле
Всё сразу – море, ветер и ладья!
В твоих глазах, что назову я морем, —
Приливы и отливы горьких слёз;
Как утлая ладья, ты утопаешь
В струях солёных; вздохи – это ветер.
Бушуя вперемежку со слезами, —
Коль не настанет штиль, – они потопят
Твоё взметаемое бурей тело. —
Жена, сказала ты, что мы решили?

Да, но она благодарить не хочет.
С могилой бы мне дуру обвенчать!

Как! Объясни мне, объясни, жена!
Не хочет? Как! И не благодарит?
И не гордится? Не почла за счастье,
Что ей, нестоящей, мы подыскали
Достойного такого жениха?

Я не горжусь, что вы его нашли,
Но благодарна, что его искали.
Как мне гордиться тем, что ненавистно?
Но всё же я вам благодарна даже
За ненависть, коль от любви она.

Бессмыслица! Что это означает?
«Горда» – и «благодарна», «не желаю» —
И «не горжусь»! Нет, дерзкая девчонка!
Нет, гордость, благодарность – всё к чертям!
Ты, неженка, будь к четвергу готова
Отправиться с Парисом в храм Петра —
Иль на вожжах тебя поволоку.
Прочь, дура, прочь, беспутная девчонка!
Прочь, немочь бледная!

С ума ты сходишь!

Отец мой, умоляю на коленях,
Одно лишь слово дайте мне сказать.

Чёрт побери, негодная девчонка!
Тварь непокорная! Я говорю:
В четверг пойдёшь смирнёхонько ты в церковь!
Иль больше мне не смей смотреть в лицо.
Молчать! Не отвечать! Не возражать!
Ох, руки чешутся… А мы жалели,
Жена, что бог одну лишь дочь нам дал
Я вижу, что и этой слишком много
И что она для нас – одно проклятье.
Прочь, подлая!

Спаси её господь!
Нехорошо так говорить, синьор.

Эй, умница, попридержи язык!
Советчица, толкуй с бабьём! Ступай!

Что ж я плохого говорю?

Ну, с богом!

И слова не скажи?

Молчи ты, дура!
За чаркой с кумушками проповедуй!
Нам это ни к чему.

Ты слишком вспыльчив.

Клянусь душою, тут с ума сойдешь:
Днём, ночью, дома, в обществе, за делом
И за игрой – одной моею было
Заботою – найти ей жениха.
И вот, нашёл из герцогского рода,
Богат, красив, воспитан превосходно,
Все говорят – прекрасных полон свойств,
Сложён – как лучше быть нельзя мужчине.
И вот, имей плаксивую девчонку,
Пустую куклу, что в такой удаче
Изволит отвечать: «не выйду замуж»,
«Я не желаю», «я любви не знаю»,
«Я слишком молода», «прошу прощенья»!
Не выйдешь замуж? Как тебе угодно!
Пасись, где хочешь, только вон из дома!
Смотри, обдумай, я ведь не шучу.
Коль ты моя – отдам тебя ему,
А не моя, так убирайся к чёрту!
Хоть нищенствуй, подохни под забором —
Клянусь, ты будешь для меня чужой.
Моё добро тебе не будет в помощь.
Так поразмысли: клятву я сдержу!

Ужели в небесах нет милосердья,
Чтоб в глубину тоски моей взглянуть?
Родная, не гони меня, молю!
Отсрочь мой брак на месяц, на неделю;
А нет – мне ложе брачное готовьте
В том тёмном склепе, где лежит Тибальт.

Не говори со мной – я не отвечу.
Как хочешь, поступай: ты мне не дочь.

О боже мой! Кормилица, что делать?
Супруг мой на земле, а клятва – в небе.
Как ей вернуться на землю, пока
Супруг мой не вернёт её мне с неба,
Покинув землю? Дай совет! Утешь!
Увы, увы, как могут небеса
Терзать такое слабое созданье,
Как я? Хоть чем-нибудь порадуй, няня!
Ужель нет утешенья?

Есть, конечно.
Ромео изгнан; об заклад побьюсь —
Он не вернётся требовать тебя,
А если и вернётся, – только тайно,
И если уж так дело обстоит,
Я полагаю – выходи за графа.
Вот славный кавалер!
Пред ним Ромео – кухонная тряпка.
Орлиный глаз, зелёный, быстрый. Верь,
С таким супругом будет больше счастья.
Он – лучше; ну, а если и не лучше, —
Тот умер или всё равно, что умер:
Живи он даже здесь – тебе нет пользы.

И это ты мне говоришь от сердца?

И от души! Иль бог меня убей.

Аминь!

Что?

Ты утешила прекрасно,
Ступай и матушке скажи, что я
К духовнику покаяться пошла
В том, что отца так сильно рассердила,
И получить прощение грехам.

Скажу, скажу. Вот это так умно!

Проклятая старуха, злобный дьявол!
Где хуже грех? Подучивать меня
Нарушить верность моему супругу
Или вот так хулить его устами,
Которыми расхваливала раньше
Сто тысяч раз? Советчица, ступай!
Тебя из сердца изгоню навек!
Пойду к духовнику я за советом:
Быть может, он предотвратит беду;
А нет – я силы умереть найду.

В четверг, синьор? Какой короткий срок!

Отец мой, Капулетти так желает;
Не мне его поспешность замедлять.

Но неизвестны вам невесты чувства.
Путь не прямой. Он мне не по душе!

Она без меры плачет о Тибальте,
С ней о любви не мог я говорить:
В приюте слёз Венера не смеётся.
Но кажется отцу её опасным,
Что так она печали предаётся,
И мудро он решил наш брак ускорить,
Чтоб наводненье слёз остановить.
Способствует тоске уединенье;
Ей станет легче в обществе супруга, —
Вот в чём такой поспешности причина.

О, если бы не знал я той причины,
Что нам велит замедлить этот брак!

Но вот сюда идёт сама синьора.

Я счастлив встретить здесь мою супругу!

Да, если я смогу вам стать супругой.

Так будет, быть должно: в четверг – наш брак.

Что быть должно, то будет.

Это так.

Пришли вы исповедаться отцу?

Ответив, исповедалась бы вам.

Не скройте от него любви ко мне.

Признаюсь вам, что я люблю его.

И также, что вы любите меня?

Цены в моем признанье будет больше,
Коль не скажу вам этого в лицо.

Твоё лицо от слёз так изменилось,
Бедняжка!

Слёз не велика победа:
И раньше было мало в нем красы.

Ты хуже слёз вредишь ему словами.

Но правда ведь не клевета, синьор;
И говорю я о моём лице.

Оно – моё; ты ж на него клевещешь.

Возможно: ведь оно уж не моё. —
Святой отец, свободны вы сейчас?
Иль, может быть, прийти перед вечерней?

Свободен я, дочь грустная моя. —
Граф, мы должны наедине остаться.

О, я мешать не смею благочестью, —
В четверг тебя, Джульетта, разбужу я;
Пока – прими священный поцелуй.

Запри же дверь – и плачь со мною вместе.
Ни жизни! Ни надежды! Ни спасенья!

Твоя беда известна мне, Джульетта;
Что делать нам – ума не приложу…
Я слышал, что отсрочка невозможна:
В четверг должна ты стать женою графа.

О дочь моя, есть слабый луч надежды.
Для этого должна моя решимость
Такой же быть отчаянной, как то,
Что мы хотели бы предотвратить.
Когда – скорей, чем стать женой Париса, —
Убить себя ты хочешь добровольно,
То, может быть, ты испытать решишься
Подобье смерти, чтоб стыда избегнуть.
Коль ты согласна, средство я найду.