Юлий Цезарь

Домой, лентяи! Разве нынче праздник?
Скажите мне, не знаете вы, что ли,
Что в будни вам, мастеровым, нельзя
Ходить без внешних знаков ремесла?
Ты кто такой?

  Я, сударь, плотник.

Так где ж отвес и кожаный передник?
Зачем идешь ты в праздничном наряде?
Эй, сударь, ваше ремесло какое?

Зачем же ты теперь не за работой?
Зачем людей ты этих за собою
По улицам таскаешь?

С чего восторг? С каким завоеваньем
Вернулся он в отчизну? Где они,
Те данники, что он привел в цепях,
Чтобы свою украсить колесницу?
Вы — камни, вы — бесчувственные твари!
Суровые сердца жестоких римлян
Забыли уж Помпея. Сколько раз
Взлезали вы на стены и на башни,
На окна, даже на вершины труб,
Держа детей в руках, и целый день
Сидели вы, с терпеньем ожидая,
Когда начнется шествие Помпея
По улицам ликующего Рима!
Когда его являлась колесница,
Восторженные клики раздавались;
Они с такою силою звучали,
Что самый Тибр в волненье приходил
Среди своих отвесных берегов,
Где ваши крики эхом повторялись.
Зачем же вы так пышно разрядились
И новый праздник создали, цветами
Безумно усыпая путь того,
Кто пролил кровь великого Помпея!
Скорей домой спешите! На колени
Падите пред богами, их молите,
Чтоб отвратили страшную ту кару,
Которую наверное накличет
Неблагодарность ваша.

  Да, уйдите,
Почтенные сограждане. Вам надо
Тяжелый свой проступок искупить.
Сверитесь, бедные, на берег Тибра.
Пусть ваши слезы капают в него,
Пока вода и в самом мелком месте
Его высокий берег не затопит.

Расплавился подлейший из металлов:
Они ушли, сознав свою вину...
Ты путь свой к Капитолию направь,
А я другою улицей пойду,
Срывая украшенья и трофеи
Везде, где только встретятся они.

Но можно ль это сделать? Ведь сегодня,
Как это знаешь, праздник Луперкалий.

О, ничего! Нигде не оставляй
Ты Цезаря трофеев. По домам
Я буду чернь повсюду разгонять.
Примеру моему и ты последуй!
Мы Цезаря полет должны умерить,
Из крыл его выщипывая перья;
Не то он так поднимется высоко,
Что скроется из глаз людских совсем
И окует всех рабскою боязнью.

Кальпурния!

Пусть все умолкнут: Цезарь говорит!

Кальпурния!

Я здесь.

Когда Антоний
Начнет свой бег, стань на его дороге. —
Антоний!

 Что тебе угодно, Цезарь?

Ты не забудь коснуться на бегу
Кальпурнии. Нам старцы говорят,
Что будто бы бесплодные рождают,
Когда в беге священном их коснутся.

Могу ль забыть? Твои приказы, Цезарь,
Немедленно всегда я исполняю.

Не прерывайте шествия; при этом
Обычные обряды соблюдайте.

О Цезарь!

 Кто зовет?

Эй вы, молчите!

Кто из толпы сейчас ко мне взывал?
Чей это голос, музыку покрывший,
Звал Цезаря? Ему внимать готов я.

Кто этот человек?

Он предсказатель,
Тебе совет дающий опасаться
Ид марта.

 Пусть приблизится ко мне!
Его в лицо хочу я увидать.

  Что сказал ты?
Свои слова ты повтори при мне.

Тебе грозят бедою иды марта!

Он бредит. Бросим же его. Пойдем.

Ты разве не пойдешь смотреть на бег?

Охоты нет.

  Прошу, пойдем со мною.

Я не любитель игр; мне не хватает
Веселости Антония. Тебе
Помехой быть я не желаю, Кассий,
И потому уйду.

 Послушай, Брут!
Я с некоторых пор не замечаю
В твоих глазах той нежности, той дружбы,
К которым я привык. Ты с лучшим другом
И скрытен стал, и холоден.

 О Кассий,
Поверь, ты ошибаешься. Мой взор,
Быть может, омрачился, но тому
Причиной служит внутренний разлад.
Я жертвой стал тревожных, мрачных дум,
Что меж собою в вечном разногласьи.
Те думы лишь касаются меня
И могут, для меня и незаметно,
Влиять на обращение мое.
Моим друзьям не надо огорчаться, —
А в их числе и Кассия считаю —
Моя холодность только знак того,
Что бедный Брут в борьбе с самим собою
Невольно забывает выражать
Свою любовь к другим.

  Теперь я вижу,
Что дурно изъяснил твою холодность,
Благодаря которой я скрывал
На дне души немало важных мыслей,
Достойных обсуждения. Скажи,
Ты можешь ли свое лицо увидеть?

Не и́наче, как через отраженье
Других предметов.

Жаль, что нет зеркал,
Способных твоему представить взору
Сокрытые достоинства твои,
Чтоб ты свое мог видеть отраженье!
Не раз жалели лучшие из римлян,
За исключеньем Цезаря, что Брут
Не хочет глаз открыть, когда повсюду
Царят насилие и произвол.

Меня вовлечь в опасность хочешь ты,
Во мне стараясь мысли пробудить,
Которых не имел я.

  Слушай, Брут!
Посредством отраженья только можно
Себя увидеть; зеркалом твоим
Я буду и с смиреньем пред тобою
Раскрою то, что о себе не знаешь.
Во мне не сомневайся, милый Брут:
Я не из тех, что с вечною насмешкой
Глядят на жизнь. Я не из тех, что дружбу
Позорят, перед каждым расточая
Пустые уверения в любви.
В глаза не льщу я людям, чтоб затем
Их поносить; пиров я избегаю
И дружбы с недостойными людьми
Не завожу, а потому ты можешь
Довериться мне смело.

Что за крики?
Боюся я, что Цезаря народ
Провозгласит царем.

 Боишься ты, —
Так, верно, этого ты не желаешь?

О нет, хоть крепко я люблю его...
Но ты зачем меня так долго держишь?
Скажи ты мне, что сообщить хотел...
Коль речь твоя общественного блага
Коснется, и ты выбор мне предложишь
Меж честью или смертью — выбор мой,
Поверь, недолго ждать себя заставит:
Я честь люблю, то знаете вы, боги,
И к ней любовь сильнее страха смерти!

Я знаю, Брут, что эта добродетель
В твоей душе, и потому о чести
С тобою я беседу поведу.
Не знаю я, как думают другие
И ты об этой жизни, но по мне
Отраднее не жить, чем трепетать
Пред существом, что вам во всем подобно.
Мы родились свободными, как Цезарь,
Мы одинаково вскормлены, как и он,
Переносить мы можем зимний холод.
Мне помнится, однажды в бурный день,
Когда ревущий Тибр, покрытый пеной,
Из берегов рвался в остервененьи,
Мне Цезарь так сказал:
«Дерзнешь ли, Кассий,
Ты броситься в клокочущие волны
И плыть со мной к условленному месту?»
Ни слова не сказав, совсем одетый,
Я бросился в бушующую реку
И крикнул, чтоб он следовал за мною.
Поплыл и он. Ревел и злился Тибр.
Мы мощными руками рассекали
Клубящиеся волны, от себя
Отбрасывая их в борьбе тяжелой.
Но вот вдруг Цезарь, цели не достигнув,
Мне закричал: «О Кассий, помоги!
Иль я пойду ко дну!» К нему подплыл я
И Цезаря, что выбился из сил,
Я вытащил из волн ревущих Тибра,
Как некогда великий предок наш,
Эней, из Трои вынес на плечах
Анхиза престарелого. Теперь
Он богом стал, и жалкий Кассий должен
Сгибаться перед ним, когда небрежно
Ему кивнуть угодно головой.
В Испании, когда он в лихорадке
Лежал, во время приступов ее
Он весь дрожал; да, этот бог дрожал!
С его трусливых губ сбежала краска,
И взор, что целый мир приводит в трепет,
Совсем померк. Я слышал, как стонал он;
Его уста, которых изреченья
Записывают римляне, шептали
Так жалобно, как девочка больная:
«Титиний, дай мне пить». Я удивляюсь,
О боги, что такой тщедушный смертный
Повелевает миром и один
Над всеми первенствует.

Снова крики!
В них вижу доказательство того,
Что почестями новыми народ
Осыпал Цезаря.

  Я нисколько
В твоей любви не сомневаюсь, Кассий.
Отчасти я угадываю то,
К чему меня ты побудить стремишься...
Что думаю о нашем положеньи —
Я сообщу тебе в другое время;
Теперь же не расстраивай меня;
Обдумаю, что сказано тобою,
И выслушать готов, что остается
Тебе сказать. Чтоб говорить о деле,
Удобнее должны мы выбрать время,
А до того довольствуйся и этим.
Такие мы переживаем дни
И столько бед мне видится в грядущем,
Что мне отрадней было б превратиться
В простого селяни́на, чем носить
Названье сына Рима!

Счастлив я,
Что слабыми словами мог извлечь
Хоть и́скру из души великой Брута.

Окончен бег; идет обратно Цезарь.

Когда он будет мимо проходить
Со свитой, Каску дерни за рукав —
И он с обычной желчностью расскажет
Все то, что было важного сегодня.

Так сделаю. На Цезаря взгляни:
Его чело и пасмурно, и гневно;
А остальные и́дут, как рабы,
Что выговор тяжелый получили.
Кальпурния бледна, и Цицерон
Такие искры мечет из очей,
Как это мы видали в Капитольи,
Когда ему противоречить смеет
Какой-нибудь сенатор.

  Это все
Нам Каска разъяснит.

 Антоний!

  Здесь я.

Вокруг себя желаю я иметь
Людей лишь тучных, с гладкою прической
И ночью мирно спящих. Посмотри,
Как Кассий истощен и худ. Опасны
Такие люди.

О, не бойся, Цезарь:
Он благороден и благонамерен.

И, опечаленный, оставил игры он?

Как неуклюж он стал; а помнишь, в школе
Какой он был живой и шустрый малый?

Таков он и теперь, когда участье
Он в благородном деле принимает.
А эту неуклюжесть на себя
Накидывает только; в ней приправа
К его остротам желчным; с нею легче
Его слова переварить порою.

Быть может, так. Прощай.
Коль хочешь, завтра
К тебе приду, чтоб говорить о деле.
Иль ты приди; я буду ждать тебя.

Приду к тебе. А ты о том подумай,
Каким стал свет.

  Ты благороден, Брут,
Но и тебя возможно отклонить
От твоего прямого назначенья;
Поэтому-то честным людям надо
Сближаться лишь с подобными себе.
Кто столько тверд, что выше обольщений?
Меня не терпит Цезарь. Брута же он любит.
И если б был я Брутом, а он — мною,
Уверен я, не мог бы он меня
На свой настроить лад. Я в окна Брута
Хочу подбросить несколько записок,
Написанных различно, чтоб он думал,
Что разные их граждане прислали.
Во всех упомяну я о надеждах,
Что возлагает Рим на имя Брута,
С намеками неясными на то,
Как властолюбье Цезаря опасно!
Мы ждем, о Цезарь, гибели твоей,
Иль сами доживем до худших дней!

А, добрый вечер, Каска! Проводил ли
Ты Цезаря домой? Но отчего
Так трудно дышишь ты, дрожишь от страха?

А разве ты спокойным остаешься,
Когда земля колеблется, как море?
О Цицерон! Порой видал я бури,
Когда ревущий вихрь валил на землю
Столетние дубы; видал порою,
Как гордый океан, вздымаясь гневно,
Старался доплеснуть до грозных туч
Дымящуюся пену волн своих;
Но никогда до этой страшной ночи
Я огненного вихря не видал.
Иль небеса в войне междоусобной,
Или хотят разгневанные боги
Разрушить мир за все его неправды!

Что видел ты чудесного?

Недавно
Какой-то раб — его в лицо ты знаешь —
Вверх поднял руку левую свою;
Она с такою силой запылала,
Как если б двадцать факелов горело;
И что ж — рука осталась невредимой.
На льва наткнулся я близ Капитолья
(С тех пор меча не вкладывал я в ножны);
Он на меня взглянул и удалился,
Меня не тронув. Тут наткнулся я
На сотню женщин бледных, искаженных
От ужаса. Они столпились в кучу.
Клялися мне, что видели людей,
Огнем одетых с ног до головы,
Что мимо них по улицам сновали.
Вчера ночная птица в самый полдень
На площади уселась, оглашая
Окрестности своим зловещим криком.
Когда так много видится чудес,
Нельзя сказать: «Естественны они».
Уверен я, что горе предвещают
Они местам, в которых проявились.

Действительно, все это очень странно;
Но люди, объясняя иногда
По-своему явления природы,
В них видят то, чего в них вовсе нет.
Придет ли завтра Цезарь в Капитолий?

Придет. Он даже поручил Антонью
Тебе сказать, что будет.

 Доброй ночи!
Гулять нельзя, когда так грозно небо...

Прощай!

Кто здесь?

  Сын Рима.

Мне сдается,
Что этот голос — Каски.

Слух твой верен.
Какая ночь, о Кассий!

 Людям честным
Она приятна.

 Кто подумать мог бы,
Что небеса так гневом воспылают!

Подумать мог бы тот, кому известно,
Насколько мир бесчестьем переполнен.
Что до меня касается, ходил я
По улицам и подвергал себя
Опасностям ужасной этой ночи.
Ты видишь, Каска, грудь я обнажил
И подставлял ее ударам грома,
Когда, синея, молнии сверкали
И разверзали небо.

 О, зачем
Испытывать ты хочешь небеса?
Живущие должны склоняться в страхе
И трепетать, когда их поражают
Предвестьем бед разгневанные боги.

Ты духом пал; в тебе нет светлых чувств,
Что римлянин носить в груди бы должен,
Иль ты скрываешь их? Ты побледнел,
Дрожишь и ужасаешься, глядя
На странное негодованье неба.
Но если б ты добрался до причин
Всех этих сверхъестественных явлений, —
Блуждающих огней, бродящих духов,
Тех перемен, что в нравах замечаем
Зверей и птиц, тех странных прорицаний,
Что делают безумцы, старики
И даже дети; грозных изменений
Законов, что природой управляют, —
Ты понял бы, что указует небо
Тревожными явленьями своими
На положение ужасное страны.
Тебе назвать могу я человека,
Который схож со страшной этой ночью:
Он молнией сверкает, разражаясь
Громо́выми ударами; могилы
Он разверзает и рычит, как лев,
Что в Капитольи. Этот человек
Ничем других людей не превосходит,
Но сделался так си́лен и так грозен,
Что стал страшней явлений этой ночи

О Цезаре ты, верно, говоришь?

Не в этом дело. С предками своими
Теперешние римляне сходны
Сложеньем и лицом, но дух отцов
В них не горит и духом матерей
Он заменился. В гнете ненавистном,
Что давит нас, видна женоподобность,
Благодаря которой терпеливо
Мы все выносим.

Я знаю:
Будь правда это, где кинжал мой будет?
От рабства Кассий Кассия избавит.
О боги! С этим слабый полон сил!
О боги! Этим деспотов свергают!
Ни каменные башни, ни ограды,
Ни душные темницы, ни оковы
Не могут силу духа обуздать...
И человек, коль цепи слишком тяжки,
Всегда от них освободиться может.
Пусть знает целый мир, как я то знаю,
Что рабства груз, гнетущий жизнь мою,
Когда хочу, всегда могу я свергнуть.

Могу и я, и самый жалкий раб
Имеет власть порвать свои оковы!

Зачем же Цезарь хочет быть тираном?
О, бедный! Он не мог бы волком быть,
Когда б не знал, что римляне — бараны;
Не стал бы львом, будь римляне — не серны;
Кто хочет развести большой огонь,
Сначала жжет солому. Жалок Рим
И гнусен, если служит матерьялом,
Чтоб освещать ничтожество такое,
Как Цезарь! Замолчи, о голос скорби!
Я, может быть, все это говорю
Перед рабом, что цепь свою целует;
Тогда я за слова свои отвечу.
Но я вооружен и с равнодушьем
Взираю на опасность.

Не забудь,
Что с Каской говоришь ты, с человеком,
Что на донос всегда смотрел с презреньем;
Как друг тебе протягиваю руку;
Сбирай людей, чтоб отвратить беду,
И знай: никто так не пойдет далеко,
Как я.

  Союз мы можем заключить.
Уже я много римлян благородных
Склонил на предприятье, что опасно,
Но вместе с этим славно. Все они
Под портиком Помпея ждут меня.
В такую ночь ужасную нельзя
По улицам ходить, когда стихии
И пламенны, и грозны, и кровавы,
Как дело, что хотим мы совершить.

Остерегись, идут к нам!

Это Цинна —
Я по походке узнаю его.
Его бояться нечего — он друг.

Куда спешишь ты, Цинна?

Я тебя
Везде ищу. С тобою, верно, Цимбер?

Нет, это Каска. Он в союзе с нами.

Весьма доволен этим. Что за ночь!
Двоим или троим из нас случилось
Свидетелями быть явлений страшных.

Что, ждут меня?

 Да, Кассий. Как бы надо
Уговорить и Брута к нам примкнуть!

Об этом не заботься, добрый Цинна.
Вот эту ты записку положи
На преторское кресло, чтобы Брут
Ее найти бы мог. Другую брось
В его окно; а эту прилепи
Ты воском к Брута старого стату́е.
Затем приди ты к портику Помпея,
Где нас найдешь. Скажи, Требоний там ли
И Деций Брут?

  Все в сборе, только нет
Метелла, что был послан за тобою.
Сейчас твои записки отнесу.

Исполнивши, спеши в театр Помпея.

Мы до рассвета Брута посетим,
Три четверти его уж в нашей власти;
Еще одно свиданье — и он наш.

Его народ глубо́ко уважает:
Участие его в союзе нашем
Подействует, как бы волшебный жезл,
Мгновенно обращая в добродетель,
Что в нас могло б казаться преступленьем.

Ты хорошо его значенье понял:
Мы без него не можем обойтись...
Пойдем. Мы до зари разбудим Брута,
Чтобы его совсем уговорить.

Проснися, Луций! По теченью звезд
Я не могу узнать, как близок свет...
Проснися, Луций. Как хотел бы я
Так крепко спать! Эй, Луций! Эй, проснись.

Ты звал меня?

  В рабочий мой покой
Поставь светильник и, когда зажжешь,
То приходи сказать.

  Приказ исполню.

Мы с ним должны покончить непременно...
Не для меня нужна его погибель —
Для блага всех она необходима...
Венца он добивается. Насколько
Его изменит он — вот в чем вопрос...
При блеске дня ехидна выползает,
И потому мы ходим осторожно...
Венчать его? И что ж? — Уверен я,
Что мы его снабдим опасным жалом,
С которым он вредить по воле будет...
Опасна власть, когда с ней совесть в ссоре;
А Цезарь, если правду говорить,
Рассудку никогда не подчинял
Своих страстей. Смиренье, как известно,
Лишь лестница для юных честолюбий;
Кто вверх идет, лицо к ней обращает;
Но лишь достигнет цели, к ней спиной
Становится и смотрит в облака,
С презреньем обращаясь к тем ступеням,
Что помогли ему наверх взобраться.
Так Цезарь может сделать; чтоб не мог —
Мы это зло должны предотвратить...
Опасности теперь не вижу я;
Но, если мы его усилим власть,
Он в крайность бросится. А потому смотреть
Мы на него должны, как на змею,
Что из яйца не вышла. Дать ей время
Увидеть свет — и так же ядовита
Она, как все другие змеи, станет,
Ее убить должны мы в скорлупе.

Зажег светильник. Подошел к окну,
Ища кремень, и вот нашел письмо;
Печать на нем цела. Я верно знаю,
Что не было его, как спать пошел я.

Засни опять, еще до света долго.
Не завтра ли настанут иды марта?

Не знаю.

Посмотри в календаре
И дай ответ.

  Сейчас пойду узнать.

С такою силой молнии сверкают,
Что я могу читать при свете их.

«О Брут, ты спишь! Проснись, приди в себя!
Ужели Рим... глаголь, рази, спасай!
О Брут, ты спишь! От сна очнуться надо!»
Такие письма с некоторых пор
Подбрасывают мне довольно часто...
«Ужели Рим...» Я так дополнить должен:
Ужели Рим склонит покорно выю
Под игом властелина? Никогда!
Тарквинья предок мой из Рима выгнал,
Когда его царем провозгласили...
«Глаголь, рази, спасай!» Меня зовут
Разить и действовать. О Рим! Клянусь,
Что, если мне спасать тебя придется,
Рукою Брута ты доволен будешь.

Четырнадцать дней марта уж прошло...

Сна не знаю я
С тех пор, как против Цезаря впервые
Меня восстановить старался Кассий...
Сравниться может время, что проходит
Меж совершеньем тягостного дела
И первым побуждением к нему,
С тревожным сном иль грозным привиденьем:
В то время дух и смертные орудья
Между собою держат совещанье,
И самый организм весь человека
Подобен небольшому государству,
В котором происходит возмущенье.

Тебя желает видеть брат твой, Кассий.

Один ли он?

Нет, с ним еще другие...

Их знаешь ли?

Ответить не могу:
Так на глаза надвинуты их шляпы
И в тоги так закутались они,
Что лица их я разглядеть не мог...

Пускай войдут.

 То за́говора члены.
О заговор! Тебе и ночью стыдно
Свое чело опасное открыть,
Когда все злое движется свободно...
Где днем тебе найти такой приют
Настолько мрачный, чтобы спрятать в нем
Свое лицо ужасное? Напрасно!
Такого не ищи. Скрывай себя
Улыбками и напускным радушьем;
Коль выступишь ты в настоящем виде,
То сам Эреб своим зловещим мраком
Тебя не оградит от наказанья...

Здорово, Брут! Тебя мы беспокоим,
Так дерзко нарушая твой покой...

Я час как встал; всю ночь я спать не мог...
Знакомы ль мне пришедшие с тобою?

Ты знаешь всех — и все они тебя
Глубоко уважают. Их желанье,
Чтоб о себе ты разделял бы мненье
Всех благородных римлян: вот — Требоний.

Я рад ему.

  А вот — и Деций Брут.

Ему я также рад.

  Вот Каска, Цинна.
А вот Метелл и Цимбер.

  Всем очень рад.
Скажите мне, какой заботы тяжкой
Вас давит гнет, что сна лишились вы?

Два слова я хочу тебе сказать.

Вот начинает уж восток светиться.

Ошибся ты.

Недолго утра ждать:
Меж облаками полосы седые —
Предвестницы зари.

  Сознайтесь сами,
Что оба ошибаетесь. Заря
Восходит ближе к югу. Там она,
Куда мой меч указывает, если
Принять в расчет, что лишь начало года.
Два месяца пройдет и заниматься
Она немного севернее станет.
Теперь восток за самым Капитольем.

Поочередно все мне дайте руки.

Наш уговор должны скрепить мы клятвой.

О нет, без клятв! Когда еще нам мало
Народных бед и собственного горя,
Когда нам мало тяжких испытаний
Текущих дней, то лучше разойдемся
И к праздному назад вернемся ложу.
Пусть царствует надменный произвол,
Пока мы все, по жребью, не погибнем.
Но если в нас достаточно огня,
Как я уверен в том, чтоб даже труса
Воспламенить во имя общей пользы
И робким женам мужества придать,
Скажите мне, сограждане, зачем
Нуждаться нам в стороннем побужденьи,
Когда нас дело общее связало
И нас влечет к восстанью? Нам порукой
Молчанье римлян, что, раз давши слово,
Не могут отступиться от него.
К чему нам клятвы, если честь по чести
Обет даем, что дело совершим
Иль за него погибнем. Пусть клянутся
Жрецы и трусы, слабые созданья,
Что переносят всякие неправды
И шлют им свой привет. Таких людей,
Что заподозрить можно в темном деле,
Вы заставляйте клясться; но, прошу вас,
Не запятнайте наше предприятье,
Наш благородный пыл — предположеньем,
Что в клятве мы нуждаемся, чтоб слово
Свое сдержать. Позорно сыну Рима
Хоть только часть не совершить того,
Что обещал. В рожденьи незаконном
Его подозревать все будут вправе...

Как думаете вы о Цицероне?
Его не попытать ли? Я уверен,
Что к нам в союз с охотою он вступит.

Им пренебречь не следует.

  Конечно!

Серебряные волосы его
К нам привлекут общественное мненье
И в Риме нам сторонников прибавят.
Подумают, что нашими руками
Его советы мудро управляли,
А также нашу юность и отвагу
Его почтенный вид собой прикроет...

Нет, на него рассчитывать не надо...
Он никогда участия не примет
В том деле, что задумано другими.

Так нечего заботиться о нем.

Он, правда, пригодиться нам не может.

Один ли Цезарь должен только пасть?

Вопрос ты предлагаешь очень кстати...
Я думаю, что будет пользы мало,
Коль Марк Антоний, Цезаря любимец,
Его переживет. Мы в нем найдем
Опасного противника. Он много
Имеет средств, как вам небезызвестно,
Чтоб нам вредить. Предупредим опасность,
И пусть Антоний с Цезарем падет.

Нет, проливать не надо столько крови!
Неистовством мы заклеймим себя,
Коль части тела станем отрубать,
Сняв голову; Антоний же не больше
Как Цезаря частица. Принести
Для общего добра мы можем жертву,
Но мясниками нам позорно быть.
Мы против духа Цезаря восстали,
А в духе крови нет. О, если б можно
Покончить с духом Цезаря без крови!
Но это невозможно без убийства.
Друзья мои, сразим его мы смело,
Но чужды кровожадности и гнева...
Как жертву для богов, его низложим,
Не растерзав его, как жалкий труп,
Что годен для собак. Пусть сердце наше
Последует примеру господина,
Что с хитростью к убийству подстрекает
Служителей своих, затем для вида
На них же негодует. Через это
Наш замысел не будет ненавистен.
А все его сочтут необходимым
Когда его в таком представим свете,
Народ за исцелителей нас примет, —
Не за убийц. Антоний же, поверьте,
Забот не стоит ваших. Чем опасна
Нам Цезаря рука, когда сам Цезарь
Лишится головы?

 А все ж он страшен,
Так Цезарю глубо́ко предан он.

Поверь, о нем и говорить не стоит;
Коль Цезаря он любит, пусть умрет!
С тоски по нем, — вот все, что сделать может.
Он даже и на это не способен,
Широкому разгулу предаваясь.

Он не опасен — пусть себе живет;
Он сам над этим после посмеется...

Постойте, бьют часы!

Пробило три.

Нам время разойтись.

 Еще вопрос,
Оставит ли свой дом сегодня Цезарь?
Он с некоторых пор стал суеверен
И мнение свое переменил
О предсказаньях, снах и привиденьях...
Таинственные зна́менья природы,
Необычайный ужас этой ночи
И авгуров его увещеванья —
Ему прийти, быть может, помешают
Сегодня в Капитолий.

Будь покоен!
Коль он прийти не хочет, я его
Заставлю изменить свое решенье.
Он часто говорит, что носорога
Обманывают деревом, слона —
Посредством ямы, зеркалом — медведя,
Капканом — льва, а человека — лестью...
Когда ж я говорю ему, что Цезарь
Льстецов не терпит, он со мной согласен,
Не замечая, что я льщу ему.
Я знаю, как за дело надо взяться,
И в Капитолий приведу его.

Мы все придем за ним.

 К восьми часам
Собраться мы должны, никак не позже.

Опаздывать не надо.

  Гай Лигарий,
За похвалу Помпею, получил
От Цезаря тяжелую обиду
И на него взбешен. Я удивляюсь,
Что мы его забыли.

 Друг Метелл!
Зайди теперь к нему; меня он любит
Не без причин. Скажи ему, чтоб он
Ко мне пришел; с ним сговорюсь я.

Вот занялась заря. Оставим Брута;
Нам разойтись пора; но не забудем,
Что нами здесь обещано: докажем,
Что истые мы римляне.

 Друзья!
И весело, и бодро выступайте,
Чтоб замысел не обнаружить наш...
Как римские актеры, будьте тверды
И преданы задуманному делу.
Прощайте.

Луций, спишь? О, наслаждайся
Медвяною росой отдохновенья...
Забот не знаешь ты, ни тяжких дум,
И потому твой сон так крепок.

 Брут!

 Вредно и тебе.
Зачем тайком мое ты бросил ложе?
За ужином вчера ты вдруг вскочил
И зашагал по комнате, вздыхая,
Скрестив в раздумье руки. На вопрос,
Что сделалось с тобой, — суровый взгляд
Ты бросил на меня. Когда ж опять
Тебя спросила я, что это значит, —
Ты голову свою руками стиснул,
Нетерпеливо топая ногой.
Я от тебя ответа не добилась:
Когда свои расспросы продолжала,
Ты гневным мановением руки
Велел мне выйти. Я повиновалась,
Боясь твое усилить раздраженье.
Я думала, что просто ты не в духе,
Что иногда случается со всяким;
Но ты не ешь, не говоришь, не спишь,
И если бы лицо твое подверглось
Таким же переменам, как характер,
Тебя узнать я не могла бы, Брут.
Твоей печали скрытую причину
Открой мне, повелитель дорогой.

Я болен, вот и все.

  Ты слишком мудр,
Чтоб против нездоровья не принять
Необходимых мер.

  Я это сделал.
Вернись к себе и вновь предайся сну.

Когда Брут болен, можно ли ему
Ходить полунагим, впивая сырость
Туманного рассвета? Если Брут
Недугом одержим, зачем покинул
Здоровое он ложе, чтоб простудой,
Что на него навеет холод ночи,
Болезнь свою усилить? Нет, не верю.
Душевною заразой болен Брут;
Я, как жена его, имела б право
Ее причину знать. О милый Брут,
Перед тобой склоняю я колени...
Во имя красоты, которой я
Когда-то славилась; во имя клятв,
Что ты передо мною расточал;
Во имя нас навек соединившей
Великой клятвы, что обоих нас
В одно преобразила существо, —
Молю тебя: открой мне скорбь свою.
Скажи, каких людей сегодня ночью
Ты принимал; их было шесть или семь;
Они скрывали лица и во мраке.

Встань, милая.

Когда б ты был, как прежде,
Мой милый Брут, скажи, зачем бы мне
Склоняться пред тобою? Разве было
Условие такое в нашем браке,
Что тайн твоих я ведать не должна?
Ужели для того мы сочетались,
Чтоб только я и трапезу, и ложе
С тобою разделяла и была
Порою собеседницей твоей?..
В предместьях ли расположенья Брута
Влачиться я должна? О, если это так,
Любовница я Брута, не жена...

Ты верная и добрая жена —
И так же мне мила, как капли крови,
Что движутся в моем унылом сердце.

О боги! Я достойным быть хотел бы
Такой жены.

Тебя больной какой-то хочет видеть.

То, верно, Гай Лигарий, о котором
Мне говорил Метелл. Оставь нас, Луций.
Как можешь, Гай?

Я слабым языком
Приветствую тебя.

О, как некстати
Ты заболел и стал носить повязку.

Не болен я, коль подвиг благородный
Имеет Брут в виду.

 Такой имею.
Но можешь ли ты выслушать меня?

Клянусь богами римского народа,
Что с плеч своих стряхаю я болезнь.
Мы все тебя зовем душою Рима!
Потомок храбрый доблестного предка,
Ты исцелил, как волхв, мой падший дух
И я готов идти, куда прикажешь;
Готов вступить в неравную борьбу,
Надеясь на успех. Скажи, что делать?

Больным нам возвратить здоровье надо.

Здоровому иному не мешало б
Послать болезнь.

  И это надо сделать.
Дорогой расскажу тебе, в чем дело.

Иди ж — и с сердцем вновь воспламененным
Пойду я за тобой, не зная даже,
Что́ надо совершить; но мне довольно,
Что Брут меня ведет.

За мной иди.

Ни небо, ни земля сегодня ночью
Покоя не нашли. Во время сна
Кальпурния три раза закричала:
«На помощь! Цезаря хотят убить!» —
Эй, слуги!

Что угодно?

 Сей же час
Сказать жрецам, чтоб жертву принесли,
И их ответ мне сообщить немедля!

Я выйду. Мне тогда грозит опасность,
Когда я к ней спиной; но лишь она
Лицо увидит Цезаря, то сгинет.

Ты знаешь, Цезарь, я не суеверна;
Но страх меня берет, когда я вспомню,
Что́ видели мы сами нынче ночью...
Ничто, в сравненьи с этим, те явленья,
Что нынче стража видела в смущеньи!
Средь улиц Рима львица окотилась...
Могилы разверзались и усопших
Выбрасывали вон. Средь облаков,
Построившись в ряды и легионы,
По правилам военного искусства,
В огне сражались всадники; и кровь
Текла на Капитолий. Битвы шум
Был ясно слышен в воздухе; стонали
Сраженные в бою — и ржали кони...
По улицам сновали привиденья
С унылым воем. Так необычайны
Явленья эти, что я их страшусь.

Нельзя того избегнуть, что богами
Назначено, — и Цезарь нынче выйдет.
Явленья этой ночи угрожают
Настолько ж мне, насколько и вселенной.

Какое мненье авгуров?

 Они
Советуют тебе остаться дома:
Они у жертвы сердца не нашли...

Явили это знамение боги
Лишь для того, чтоб трусов пристыдить:
И в Цезаре самом не будет сердца,
Коль дома он останется из страха.
Не быть тому. Опасности известно,
Что Цезарь сам опаснее ее.
Мы с нею львы, что в тот же день родились.
Я старший и страшнейший. Выйду нынче.

Увы! Самонадеянность твоя
Напрасно губит мудрости советы.
Останься дома. Всем сказать ты можешь,
Что этому виной моя трусливость.
Антония к сенаторам пошлем;
Он скажет им, что ты сегодня болен.
Молю тебя об этом на коленях.

Согласен я твою исполнить просьбу:
Антония к сенаторам пошлю.

Вот Деций Брут — он передаст им это.

Приветствую тебя, великий Цезарь!
Я за тобой пришел — идти в сенат.

Ты вовремя пришел, чтоб отнести
Сенаторам приветствие мое
И им сказать, что не приду сегодня;
Что не могу — то лживо; что не смею —
То лживее еще; скажи им просто,
Что не приду.

Скажи, что болен он.

Не может Цезарь лгать. Не для того
Он шествовал везде победоносно,
Чтоб старикам бояться правду молвить. —
Им передай, что Цезарь не придет.

Но почему? Скажи, могучий Цезарь,
Чтоб надо мной они не посмеялись,
Когда я передам твои слова.

Неверно истолкован этот сон:
Он предвещает счастье и успех.
Из статуи твоей струилась кровь,
И римляне в ней омывали руки, —
То значит, что собой великий Рим
Ты оживишь, что ринутся к тебе
Толпою знаменитейшие люди,
Ища отличий, почестей и славы.
Вот то, что этот сон обозначает.

Он хорошо тобою истолкован.

Ты убедишься в правде слов моих,
Когда узнаешь, что сенат решил
Венец царя поднесть тебе сегодня.
И если скажешь ты, что не придешь,
Он может изменить свое решенье;
К тому ж, еще сказать в насмешку могут:
«Отложим заседание сената,
Пока супруга Цезаря увидит
Благоприятный сон». Коль Цезарь будет
Скрываться, то иной, пожалуй, скажет,
Что Цезарь струсил. Из любви к тебе
Так говорить осмеливаюсь я.
Прости, что над рассудком верх берет
Моя любовь.

 Как мне смешны теперь
Кальпурнии пустые спасенья...
Мне стыдно, что я ей хотел поддаться. —
Одеться дайте мне. Иду в сенат!

За мной пришел и Публий.

 Здравствуй Цезарь!

Здорово, Публий! Вот и ты как рано
Поднялся нынче, Брут! Привет мой, Каска!
А вот и Гай Лигарий. Лихорадка,
Что так с тобой сурово обошлась,
Враждебнее к тебе, чем Цезарь сам
Который час?

  Пробило только восемь.

Вас всех благодарю я за почет.

Что вижу! И Антоний между нами,
Хоть в пиршествах все ночи он проводит
Привет ему!

 И Цезарю привет!

Пусть слуги приготовят все, что надо!
Я виноват, что ждать вас заставляю
Вот Цинна, вот Метелл, а вот Требоний. —
Поговорить с тобою должен я,
Не позабудь сюда зайти сегодня
И ближе стань ко мне, чтоб о тебе
Я не забыл.

 Исполню это, Цезарь!

Так близко стану я, что пожалеют
Твои друзья, что не стоял я дальше!

Друзья! Вина прошу со мной отведать —
И как друзья отсюда выйдем вместе!

Не так, о Цезарь! Думая об этом,
У Брута грудь сжимается от боли.

Преданный тебе Артемидор».
Здесь на дороге Цезаря я стану,
И, как проситель, я вручу ему
Бумагу эту. Больно мне, что доблесть
Всегда живет у зависти в зубах.
Прочтешь письмо, о Цезарь, и спасешься,
А нет — Судьба с злодеями в союзе.

Прошу тебя, беги скорей в сенат;
Не отвечай мне и беги скорей.
Что ж ты стоишь?

  Дай порученье мне...

Хотела б я, чтоб ты уже вернулся,
Приказа моего не дожидаясь...

Не изменяй мне, верность! Между сердцем
И языком моим воздвигну гору...
Во мне мужчины дух, но с женской силой
Как трудно тайну женщине хранить! —
Ты здесь еще?

Что приказать изволишь?
Скажи, зачем бежать мне в Капитолий?
Какой ответ оттуда принести?

Здоров ли господин твой — ты узнай...
Себя он дурно чувствовал сегодня...
Заметь, что Цезарь делает и кто
Вокруг него толпится? — Что за шум?

Я ничего не слышу.

  Чу! По ветру
Доносится как будто схватки гул
От Капитолья?

Ничего не слышу.

Иди сюда, любезный! Ты откуда?

Я и́з дому.

 Который час теперь?

Должно быть, час девятый.

В Капитолий
Пошел ли Цезарь?

  Нет еще. Я вышел,
Чтоб посмотреть на шествие его.

Есть у тебя прошение?

  Да, есть,
И, если Цезарь будет к Цезарю так добр,
Я попрошу его быть осторожней.

Но разве он в опасности?

 Быть может.
Я многого страшусь. Затем прости...
Здесь место слишком узко. Так всегда
За Цезарем снует народа много,
Так свита многочисленна его,
Что могут задавить до полусмерти
Больного старика. Я постараюсь
Найти просторней место, чтоб успеть
С ним говорить, когда пройдет он мимо.

Теперь должна вернуться я домой.
Как слабо сердце женщины. О Брут!
Молю богов, чтоб помогли они
Исполнить предприятие твое.
Едва дышу. Я знаю, что у Брута
Есть просьба, на которую отказом
Ответит Цезарь. Я дрожу от страха. —
Беги скорее, Луций! Поклонись
Ты Бруту от меня, скажи ему,
Что весела я, и с ответом
Немедленно оттуда воротись.

Ну вот и иды марта наступили.

Да, Цезарь, но еще не миновали.

Привет тебе! Прочти бумагу эту.

Требоний также просит, чтобы ты
Прочел его смиренное прошенье.

О Цезарь! Ты мое прочти сначала
Оно тебя касается. Немедля,
Прочти его.

 Могу прочесть и после,
Коль до меня касается оно.

Прочти его, минуты не теряя!

Он, верно, обезумел.

Прочь с дороги!

Зачем ты подаешь свое прошенье
На улице? Отправься в Капитолий!

Желаю вам сегодня я успеха!

Успеха в чем, Попилий?

  До свиданья!

Что говорил тебе Попилий Лена?

Он пожелал, чтоб наше предприятье
Успехом увенчалось. Я боюсь,
Что заговор открыт.

  Надо, Каска,
Смелей разить. Боюсь предупрежденья.
Что делать, Брут, коль заговор открыт?
Иль Цезарю, иль Кассию домой
Сегодня не вернуться. Коль известен
Наш замысел, я умертвлю себя.

Не падай духом, друг! Попилий Лена
Не намекал на наше предприятье.
Ты видишь, он с улыбкой говорит —
И Цезарь не меняется в лице.

Требоний нам усердно помогает:
Антония он в сторону отводит.

Но где же Цимбер? Надо бы ему
Свое прошенье Цезарю подать.

 Ты первый, Каска,
Свою поднимешь руку.

Все ль готовы?
Чем недовольны вы? Какое зло
И Цезарь, и сенат должны теперь
Искоренить?

 О всемогущий Цезарь,
Перед тобой смиренно я склоняюсь.

Тебя предупредить я должен, Цимбер,
Что подлое твое низкопоклонство
И ползанье прийтись по вкусу могут
Обыкновенному лишь человеку,
Что может изменять свои решенья,
Их превращая в детский произвол.
Не думай, что и Цезарь так безумен,
Что средствами, достойными глупцов,
Слащавыми и льстивыми речами,
Поклонами и ласкою собачьей
Его умаслить можешь. Брат твой изгнан
Законно. Если ты колена гнешь
И жалко льстишь, чтоб я простил его, —
Тебя, как пса, отталкиваю я.
Не может Цезарь быть несправедливым
И без причин решенья не изменит.

Увы, мой голос веса не имеет!
Ужель мой брат меж вами не найдет
Заступника, что Цезаря упросит
Его вернуть из дальнего изгнанья?

О Цезарь! Я твою целую руку,
Но не из лести: я прошу тебя
Его вернуть из ссылки.

Как, и Брут!

Прощенья просим мы, прощенья, Цезарь!
К ногам твоим склоняется и Кассий,
О возвращенье Цимбера прося...

Будь я подобен вам, я уступил бы.
Смягчиться может тот, кто сам способен
Себе просить смягченья у других;
Но неизменен я, как неизменна
Полярная звезда: она недвижна —
И в целом небе нет подобной ей.
На небе много звезд; их всех не счесть,
И все они блестят и все мерцают,
Но лишь одна не изменяет места.
Так и людей живет на свете много;
Но люди — плоть и кровь, а потому
Они и переменчивы, и слабы.
Меж ними знаю я лишь одного,
Который чужд минутных колебаний
И вечно неизменен, — это я.
Решив изгнанье Цимбера однажды,
Не изменю я этого решенья...

О Цезарь!

 Прочь! Олимпа ты не сдвинешь.

Великий Цезарь!...

 Даже Брут напрасно
Передо мной колени преклонил.

Вы, руки, говорите за меня!

Свобода, воля! Нет тирана больше!
По улицам провозглашайте это!

Трибуны занимайте и кричите:
Свобода, воля и освобожденье!..

Сенаторы и граждане, не бойтесь!
Не обращайтесь в бегство: властолюбью
Мы только оплатили старый долг.

Иди к трибуне, Брут...

 Ты, Кассий, тоже.

Где ж Публий?

  Здесь, но потрясен глубоко.

Сплотиться мы должны, чтоб дать отпор
Коль Цезаря друзья на нас нагрянут...

Что́ говорить о том! Не бойся, Публий!
Тебе вреда мы сделать не хотим
И никому из римлян. Так скажи им...

Оставь нас, добрый Публий. Может быть,
Нас поглотит народная волна
И старости твоей не пощадит,
Коль будешь с нами.

Да, уйди. Ответить
Должны лишь те, что дело совершили.

Требоний возвратился. Где ж Антоний?

Домой он убежал, объятый страхом.
Мужчины, жены, дети — все рыдают
И мечутся от ужаса, как будто
Настал конец вселенной.

 Мы узнаем
Судьбы предназначенья. Всем известно,
Что смерть — удел живущих.
Жизнь продлить —
Вот вся забота смертных.

 Кто похитил
У жизни двадцать лет, похитил столько ж
У страха смерти.

Если так, то смерть —
Большое благо, и освободив
От страха смерти Цезаря, мы с ним
По-дружески, по-братски поступили? —
Сюда идите, римляне! По локти
В его крови свои омоем руки
И, обратив мечи, пойдем на площадь,
Кровавыми мечами потрясая,
Пусть все кричат: «Свобода, мир и воля!»

Сюда! Сюда! Омоем руки кровью...
Века пройдут и сколько еще раз
Высокое деянье наших рук
Предметом представления послужит
Средь царств грядущих дней, среди народов
Неведомых еще.

 И сколько раз
По прихоти в крови склони́тся Цезарь,
Что здесь лежит у статуи Помпея,
Как жалкий прах.

И каждый раз нас будут
Спасителями родины считать...

Пора нам выступить.

  Пойдем за Брутом!
Храбрейшие и лучшие из римлян
Пойдут за ним.

К нам посланный идет,
Антония сторонник.

  Марк Антоний,
Мой господин, велел мне перед Брутом
Склонить колени и у ног его,
Во прахе распростершись, так сказать:
«Брут благороден, мудр, и смел, и честен,
И Цезарь был могуществен и храбр,
Величествен и любящ. Передай,
Что Брута я люблю и почитаю;
Что Цезаря боялся и любил,
И уважал глубо́ко. Если Брут
Поручится, что может безопасно
К нему прийти Антоний, чтоб узнать
Причину смерти Цезаря, Антоний
Живого Брута более полюбит,
Чем Цезаря усопшего, и с Брутом
С усердием и верностью готов
Вступить в союз, с ним разделяя вместе
Случайности неведомой дороги».
Так передать велел мне Марк Антоний.

Он римлянин и мудрый, и отважный;
Его всегда я почитал таким...
Скажи ему, что может он прийти,
Что на его вопросы я отвечу
И честью поручаюсь, что ему
Не сделают вреда.

 Схожу за ним.

Я знаю, что он будет нашим другом...

Я этого желал бы; но его
Невольно опасаюсь и навряд ли
Предчувствием обманут буду я.

Но вот и он. — Антонию привет!

О мощный Цезарь, ты лежишь во прахе!
Пред славою твоих завоеваний,
Триумфов и побед склонялся мир —
И что ж ты стал теперь? Лишь горстью праха.
Прости, прости! — Патриции, не знаю,
Что делать вы намерены? Кого
Приговорить еще решили к смерти?
Когда меня хотите умертвить,
То времени пристойней не найдете,
Чем час кончины Цезаря; оружья —
Пригоднее того, что обагрилось
Чистейшею и лучшей кровью в мире...
Коль вы меня считаете опасным,
Я умоляю вас со мной покончить,
Пока дымятся кровью ваши руки.
Живи я сотни лет — и все не буду
Так приготовлен к смерти, как теперь.
Где лучше пасть, чем там, где Цезарь пал
От рук людей, что век наш прославляют!

Антоний, ты от нас не требуй смерти!
Ты судишь нас по делу наших рук;
Мы кажемся жестокими тебе
И алчущими крови; но ты видишь
Лишь наши руки и деянье их;
Сердца же наши скрыты от тебя.
В них дышат сострадание и жалость;
Огонь уничтожается огнем,
И состраданье губит состраданье;
Мы, из участья к римскому народу,
К его страданьям, Цезаря убили...
Но ты не бойся нас. Мы для тебя
Имеем лишь свинцовые мечи
И дружелюбно простираем руки
К Антонию, его считая братом,
Которого мы чествуем и любим.

В разделе новых почестей участье
Ты примешь наравне со всеми нами.

Толпу дай только время успокоить,
Которая волнуется от страха,
И я тебе открою, почему
Я Цезаря убил, его любя.

Я в мудрости не сомневаюсь вашей —
И каждому из вас кровавую жму руку...
Сначала Бруту, Кассию затем,
Метеллу, Цинне, Децию, тебе,
Отважный Каска, и тебе, Требоний;
Последнему тебе пожал я руку,
Но не последний ты в любви моей!.. —
Патриции, что вам могу сказать?
Значение мое так пошатнулось
И на такой вступило скользкий путь,
Что я боюсь вам показаться трусом
Или льстецом. — Что я любил тебя,
О Цезарь, это правда! Если ты
На нас теперь взираешь, хуже смерти
Покажется тебе, что твой Антоний,
С убийцами твоими примиряясь,
Кровавые их руки пожимает
Перед твоим, лежащим в прахе трупом...
Великий! Если б столько глаз имел я,
Как ты зловещих ран, и столько слез
Текло из них, как крови из тебя, —
Мне во́ сто крат отрадней было б это,
Чем с Цезаря врагами быть в союзе!
Прости меня, о Юлий! Здесь ты пал,
Олень неустрашимый! Здесь же рядом
Стоят тебя заклавшие. Ты пал,
Но смерть твоя их заклеймит позором.
И этой крови им не смыть с себя. —
Вселенная! Ты этому оленю
Служила лесом, что собой он красил, —
И вот, сраженный сборищем ловцов,
Лежит он недвижимо.

Марк Антоний!..

Ты должен извинить меня, Гай Кассий:
О Цезаре так скажут и враги, —
О нем сказать не может меньше друг.

Я не хулю тебя за те хвалы,
Что Цезарю даришь ты, но желаю
Узнать, какой союз мы заключили?
Тебя считать ли другом, или нам
Идти своей дорогой, без тебя?

Зачем же я вам руку протянул?
Отвлекся я, на Цезаря взглянув,
Но я ваш друг и всех я вас люблю
В надежде той, что вы мне объясните,
Чем был опасен Цезарь и кому?

Не будь причин, убийство было б зверством;
Но много их и все они так вески,
Что будь ты сыном Цезаря, и то
Они тебя могли бы убедить...

Лишь этого от вас я добиваюсь.
Еще прошу, чтоб разрешили мне
На площадь труп перенести его...
Его почтить хочу надгробным словом
С трибуны так, как другу подобает.

На это мы согласны, Марк Антоний!

Два слова, Брут.

  Не надо соглашаться...
Не знаешь ты, что делаешь. Народ
Он может взволновать надгробным словом.
Известно ли тебе, о чем он речь
Намерен повести?

  Не бойся, Кассий...
С трибуны говорить я буду первый...
И изложу причины, по которым
Мы Цезаря убили. Я прибавлю,
Что с нашего согласья говорить
Антоний будет и что мы желаем,
Чтоб Цезаря с почетом хоронили...
Поверь, что это больше принесет
Нам пользы, чем вреда.

 Все ж в этом мало
Хорошего я вижу.

Марк Антоний,
Труп Цезаря возьми! Не должен ты
Нас осуждать в своем надгробном слове;
Но Цезаря хвали ты сколько хочешь,
Прибавив, что на это мы согласны.
Коль нашего условья не исполнишь,
Участвовать не будешь в погребеньи.
Ты должен говорить с трибуны той же,
Где буду я, когда окончу речь.

Пусть будет так. Мне большего не надо.

Так приготовь же труп и к нам приди.

Прости меня, кровоточащий прах,
Что ласков я и нежен с палачами!
Такого мужа мир еще не видел!
Проклятье тем, что в прах его повергли!
Кровавые его зияют раны,
Как уст немых алеющие губы.
И слышу я пророческий их глас —
Проклятье разразится над народом;
Италия дымиться будет кровью
От войн междоусобных и раздоров;
Так будет много крови пролито,
Ужасное так станет обы́денно,
Что матери смотреть с улыбкой будут,
Как на войне детей их четвертуют...
От частых зверств, от частых преступлений
В сердцах людей иссякнет состраданье.
Дух Цезаря, о мщении взывая,
С Гекатою, царицей мрачной ада,
Над этою страной носиться будет,
К убийству призывая гласом мощным
И псов войны спуская, чтоб весь мир
Узнал об этом гнусном злодеянье
По смраду тел, лишенных погребенья...

Октавию ты служишь?

  Да, Антоний.

Ему письмо послал недавно Цезарь.

Письмо он получил и скоро будет.
Тебе ж велел изустно передать...

О, Цезарь!

  Печалью переполнен ты —
Так отойди и плачь. В слезах зараза:
В твоих глазах увидев жемчуг скорби,
И я сдержать рыданий не могу.
Твой господин далеко ли?

 Семь миль,
Не более, ему пройти до Рима.

Спеши назад и передай ему,
Что́ здесь произошло. Скажи, что Рим
В унынье погружен; что Рим опасен
И верного убежища теперь
Октавью дать не может. Нет, постой!
Сначала труп перенесем на площадь...
С народом я намерен говорить,
Чтобы узнать, какое мненье граждане
О гнусном злодеяньи кровопийц.
По этому судя, ты передашь
Октавию о положеньи дел.
Теперь же помоги мне труп убрать.

Мы объяснений требуем от вас!

Так следуйте за мной, друзья мои,
Чтоб выслушать меня — толпу разделим.
Ты, Кассий, на другую площадь стань.
Пусть те здесь остаются, что хотят
Услышать Брута; пусть идут другие —
За Кассием. Мы объясним народу
Причину смерти Цезаря.

  Я Брута
Послушаю.
 За Кассием пойду я.
Обоих услыхав, вернее можно
Их доводы и объясненья взвесить...

Молчанье! На трибуну всходит Брут...

Живи, о Брут! Живи, живи!
С триумфом
Его домой нам следует вести.
Мы памятник должны воздвигнуть Бруту
И с предками его поставить рядом.
Пусть Цезарем он будет!
Увенчаем
В нем Цезаря все лучшее.
 Домой
Его проводим, воздух оглашая
Приветственными криками.

  Сограждане!

Молчите! Брут опять заговорил...
 Молчите все.

Останемся Антония послушать.
Пусть он займет трибуну. Мы готовы
Его послушать. Начинай, Антоний.

Я, Брута ради, вас благодарю.

Что он сказал о Бруте?
  Он сказал,
Что нас благодарит во имя Брута.
Почтительно советую ему
О Бруте отзываться.
  Цезарь был
Властолюбивый деспот.
 Счастлив Рим,
Что от него избавился навеки.
Послушаем, что скажет Марк Антоний.

О, римляне!

 Послушаем его!

Мне кажется; в его словах есть правда...
Как дело хорошо пообсудить, —
С ним обошлись совсем несправедливо...
И я того же мненья. Может быть,
Его заступит место еще худший...
Вы слышали, венца он не принял.
Так почему ж он был властолюбив?
Коль это так, иным придется плохо!
Антоний все глаза свои проплакал...
Нет в Риме благородней человека,
Чем Марк Антоний!
Слушайте его!

Еще вчера повелевал вселенной
Могучий Цезарь; он теперь во прахе
И всякий нищий им пренебрегает...
Когда б хотел я побудить к восстанью,
К отмщению сердца́ и души ваши, —
Я повредил бы Кассию и Бруту,
Но ведь они — почтеннейшие люди;
Я зла им не желаю; я скорее
К усопшему несправедливым буду,
К себе и к вам, чем повредить решусь
Таким почтенным людям, как они.
Но вот — пергамент с Цезаря печатью..
Он найден мною в комнате, где Цезарь
Делами государства занимался.
То завещанье Цезаря. Когда б
Узнали вы, что́ в этом завещаньи
(Но вам его читать я не хочу),
Вы бросились бы раны целовать
Заколотого Цезаря; вы стали б
Его священной кровью окроплять
Свои платки; просили бы на память
Хоть волосок его и, умирая,
Потомству своему, как дар бесценный,
Вы завещали б это.

  Марк Антоний,
Нам завещанье Цезаря прочти!
Мы знать хотим, что Цезарь завещает.

Друзья мои! Прошу не волноваться!
Не должен я читать вам завещанья.
Зачем вам знать, как Цезарь вас любил...
Не камень вы, не дерево, а люди;
Людей же в исступленье приведет
И в ярость — воля Цезаря. Вам лучше
Не знать, что вы — наследники его.
Узнай вы это, что тогда случится?

Мы Цезаря хотим услышать волю.
Прочти нам завещание его!

Я вас прошу повременить немного...
Как жаль, что я о нем проговорился...
Боюсь я, что невольно повредил
Тем благородным людям, что вонзили
Свои ножи в грудь Цезаря, боюсь!...
Так заставляете читать вы завещанье?
Вкруг Цезаря убитого вы станьте,
И в настоящем свете я его
Представлю вам. Могу ль сойти с трибуны?

Достойные и милые друзья!
Я не хочу вас побуждать к восстанью!
Те люди, что убийство совершили, —
Почтеннейшие люди. Я не знаю
Их личных побуждений. Без сомненья,
Они изложат вам свои причины.
Я не хочу вас отвратить от них!
Нет красноречья Брута у меня.
Бесхитростный и добрый человек я,
Который друга искренне любил;
И это знают те, кто разрешил
Мне всенародно говорить о нем.
Ни силы выражений, ни искусства
Нет у меня; я не владею даром
Людей воспламенять: но только правду
Я говорю, и это вам известно...
Вам Цезаря показывая раны,
Я за себя прошу их говорить
Немыми, помертвевшими устами.
Когда б я Брутом был, тогда сумел бы
Вас потрясти, сумел бы эти раны
Заставить говорить: внимая им,
Восстали бы и сами камни Рима!
Восстать хотите вы, не зная сами,
Что вас влечет. Чем Цезарь заслужил
Такое проявление любви?
Вы главное забыли: завещанье,
Оставленное Цезарем.

Конечно...
Прочти его: мы знать его хотим.

Так вот оно, за Цезаря печатью.
Друзья, внимайте! Каждому из вас
Он завещает семьдесят пять драхм.
Прошу меня дослушать до конца!

Молчите!

Сверх того, он вам дарит
Свои поместья, рощи и сады,
Что он развел вдоль Тибра. Навсегда
Он завещает вам свои владенья,
Чтоб вы и ваши поздние потомки
Могли бы ими пользоваться. Вот —
Каков был Цезарь! Не найти второго!

О, никогда! Мы в освященном месте
Сожжем его останки, а затем
Спалим дома злодеев головнями,
Что от его останутся костра.
Идем, идем, его поднимем труп!

Что скажешь мне?

 Октавий прибыл в Рим
И с ним Лепид.

Где ж он остановился?

У Цезаря.

 К нему сейчас пойду я...
Нам счастье улыбается. Как кстати
Приехал он! Теперь всего добьемся

Я слышал, что из Рима ускакали,
Как бы ума лишившись, Брут и Кассий.

Они узнали, верно, что народ
Я поднял против них. Идем к Октавью!

Итак — все, что отмечены, умрут.

Лепид, твой брат; в числе приговоренных;
На казнь его согласен ли?

  Согласен.

Отметь его, Антоний.

Я согласен
С условием, чтоб Публию не жить,
Который сын твоей сестры, Антоний.

Умрет и он. Ты видишь — этим знаком
Он осужден на смерть. Теперь, Лепид,
В дом Цезаря сходи и завещанье,
Оставленное им, нам принеси.
Мы с общего согласия решим,
Что из него мы выкинуть должны.

Где ж вас найду?

  Иль здесь, иль в Капитольи.

Он жалкий и бездарный человек,
Лишь годный для посылок. Неужели
Участье примет он в разделе мира
И будет триумвиром?

  Так хотел ты
И настоял на том, чтоб вместе с нами
Он обсуждал, кому назначить смерть,
Кого сослать.

  На то причины есть.
Я дольше твоего живу на свете...
Даря Лепиду почести, с себя
Тяжелое мы сбрасываем бремя,
Которое носить он всюду будет,
Как золото — осел, кряхтя под ношей
И нами погоняемый, по воле.
Когда он принесет, куда укажем,
Сокровища, с него мы снимем их;
Его ж пошлем со стадом на луга,
Где будет он, развьюченным ослом,
Пастись, ушами хлопая.

  Однако,
Он воин заслуже́нный и отважный.

Таков мой конь, за что его кормлю я;
Учу его скакать, вперед бросаться,
Менять аллюр и делать повороты;
Но все ж я управляю им, как знаю.
С моим конем Лепид имеет сходство;
Ему во всем руководитель нужен,
И он один ступить не может шагу,
Живет лишь подражаньями и занят
Предметами, что никому не нужны
И вовсе устарели. На него
Смотри, как на орудье без значенья.
Но мы теперь должны с тобой заняться
Делами поважнее. Брут и Кассий
Войска свои сбирают; к ним навстречу
Мы выступить должны; сзовем друзей
И на совете с ними пообсудим,
Какие меры следует принять,
Чтоб отвратить грозящую опасность
И справиться с негласными врагами.

Да, соберем совет; со всех сторон
Враги нас окружают; я уверен,
Что многие, встречающие нас
С улыбками, погибель нам сулят.

Ни с места!

Говори пароль! Стой смирно!

Что нового, Луцилий? Близко ль Кассий?

Недалеко. Он с Пи́ндаром прислал
Тебе привет.

  Его письмо любезно.
Твой господин, как замечаю, Пи́ндар,
За это время сильно изменился.
Я многими поступками его
Глубо́ко недоволен и не знаю, —
Чему их приписать: его ль вине,
Иль злостным наущеньям. Если ж он
Недалеко, мы можем объясниться.

Ты скоро убедишься, я уверен,
Что он, как прежде, доблестен и честен.

Не сомневаюсь в том. Скажи, Луцилий,
Как принял он тебя?

  С большим почетом
И вежливо, но в нем я не нашел
Ни искренности друга, ни радушья.

Подле Сард
Пехота заночует; с ним же вместе
Вся конница прибудет.

 Вот и Кассий.
Пойдем к нему навстречу.
Слышна команда: «Стойте! Стойте!»

Мой благородный брат, несправедливо
Ты поступил со мной.

  Клянусь богами,
Я и врага напрасно не обижу!
Могу ль я быть несправедливым к брату?

Спокойствием ты думаешь прикрыть
Свои неправды, Брут; но не позволю...

Не горячись и гнев свой удержи.
В виду всех войск нам ссориться не надо —
Они должны лишь нашу дружбу видеть.
Вели им отступить; в моей палатке
Твои упреки выслушать готов я...

Распорядись, чтоб наши легионы
Немного отступили.

 Нашим также
Ты отступить вели. К моей палатке
Чтобы никто приблизиться не смел,
Пока мы не окончим разговора!
На страже станут Луций и Титиний.

Я оскорблен уж тем, что Люцья Пеллу
Ты осудил за взятки с граждан Сард,
Хоть за него я лично заступился:
Ходатайством моим ты пренебрег.

Ты оскорбил себя, прося о нем.

В такое время смутное — безумно
Преследовать людей за пустяки.

И о тебе самом дурные толки
Везде распространились. Говорят,
Что взятки ты берешь и недостойным
Даешь места за золото.

  О боги!
Я взяточником стал! Не будь ты Брут,
Твои уста умолкли бы навеки!

Потворствуя такому лихоимству,
Ты правосудье делаешь бессильным.

Я? Правосудье?

Вспомни март,
О, вспомни иды марта! Цезарь пал
Во имя правосудья: кто из нас
Его сразил не ради правосудья?
И что ж? Я вижу с ужасом, что люди,
Убившие первейшего из смертных
За то, что он потворствовал ворам,
Грязнят себя постыдным лихоимством
И честь свою, и славу продают
За пригоршни презренного металла!
Я лучше бы хотел быть жалким псом,
Что лает на луну, чем гражданином,
В котором чести нет.

Не забывайся!
Обид переносить я не намерен.
Тебя я старше службой и способней
Распоряжаться здесь.

 Напрасно, Кассий,
Так думаешь...

Я прав.

  Ты в заблужденье.

Не вызывай мой гнев — иль я забудусь,
Побереги себя...

  Ты жалок мне!

Возможно ли?

  Тебе намерен я
Все высказать. Запальчивость безумца
И яростные возгласы и взгляды
Меня не остановят.

  Боги, боги!
Ужель все это должен я терпеть?

Ты говоришь — «все это»? Нет, и больше.
Твою гордыню должен я сломить.
Показывай рабам, как грозен ты,
Их заставляй дрожать перед собою, —
Но уступать тебе я не обязан
И сдерживать свое негодованье,
Склоняясь в прах пред гневностью твоей.
Клянусь, весь яд своей кипящей желчи
Ты переваришь сам, хоть от того, быть может,
В куски развалишься. Отныне будут
Служить мне только смехом и забавой
Твои пустые вспышки.

Неужели
Дошло уж до того?

 Ты говоришь,
Что лучший воин ты. Прошу тебя
На деле доказать, что ты не хвастал.
Меня утешишь этим. Я всегда
Учиться рад у доблестных людей.

  Помилуй, Брут,
Ты всячески ко мне несправедлив.
Я не сказал, что я тебя способней,
А только старше.

 Если и сказал,
Мне все равно.

Сам Цезарь, будь он жив,
Меня бы не посмел так оскорблять.

Ты сам бы не осмелился его
Так из терпенья выводить.

  Кто, я?

Ты сам.

  Из страха, что ли?

Я не знаю,
Но все бы не посмел так поступать ты.

Не слишком полагайся на любовь,
Что я к тебе питаю. Совершить
Могу и то, о чем жалеть я стану.

Дела, уж совершенные тобой,
Достойны сожаленья. Мне не страшны
Твои угрозы, Кассий; предо мною
Проносятся они, как легкий ветер,
Что мне вредить не может: так я сильно
Вооружен и доблестью, и честью.
За золотом к тебе я посылал
И получил отказ. Я не могу
Прибегнуть к низким мерам, чтоб добыть
То золото, в котором я нуждаюсь;
Скорей готов я вычеканить сердце
И в драхмы превратить всю кровь свою,
Чем, обратившись к средствам незаконным,
Крестьянина лишить последних крох.
За деньгами я посылал к тебе,
Чтоб жалованье выдать легионам, —
И мне ты отказал. Такой поступок
Достоин ли тебя? Когда бы Кассий
Ко мне с подобной просьбой обратился,
Такой ответ он разве получил бы?
Пусть боги разорвут меня на части
И на меня свои низвергнут громы,
Коль стану я когда-нибудь, как скряга,
Скрывать свои богатства от друзей!

Отказа от меня не получал ты.

Нет, получил.

Кто передал тебе
Мои слова, их просто перепутал.
О Брут, мое ты сердце растерзал!
Друг должен другу немощи прощать,
А ты преувеличиваешь их.

О, нет! Я только сделался их жертвой...

Меня не любишь ты.

 Лишь недостатки
Твои я не люблю.

  Не должен друг
Их замечать.

 Лишь льстец не видит их,
Хотя они с Олимп бы были ростом.

Придите же, Антоний и Октавий,
И Кассию лишь одному отметите.
Он смерть зовет. Ему постыла жизнь:
Он ненавидим тем, кого он любит;
Он презираем братом, и его
Поносят, как раба; его поступки
Изучены и в памятную книжку
Записаны, чтоб вечные попреки
Ему бросать с презреньем. Я бы мог
Из глаз моих с слезами вылить душу!..
Вот — мой кинжал, и вот — нагая грудь;
В ней сердце, что богаче руд Плутона
И драгоценней золота. О, если
Ты римлянин, его из груди вырви!
Я, отказавший в золоте тебе,
Взамен его — свое дарую сердце.
Срази меня, как Цезаря сразил ты;
Но, ненавидя Цезаря, сильнее
Его любил ты, чем меня ты любишь.

Вложи кинжал в ножны́. Сердиться больше
Не буду на тебя. Что хочешь делай:
С улыбкой я снесу и оскорбленье.
С ягненком ты имеешь дело, Кассий,,
В котором гнев огню кремня подобен:
Когда его ударят, брызжут искры;
Затем он охлаждается мгновенно.

Я дожил до того, что стал для Брута
Забавой и посмешищем, когда
Меня томит тоска до полусмерти.

Я был не в духе сам, когда сказал то.

Ты сознаешься в том? Так дай мне руку.

Бери и сердце с ней.

О Брут!

Что скажешь?

Ужели нет любви в тебе настолько,
Чтоб мне простить запальчивость мою,
Которую мне мать передала?

Прощаю все. Отныне, если Кассий
Вспылит на Брута, Брут вообразит,
Что это мать его пылает гневом,
И этим оскорбляться уж не будет.

Пустите! Полководцы не в ладу;
Их оставлять не следует одних.

Нам никого не велено пускать.

Лишь смерть одна меня теперь удержит.

Что хочешь ты? Зачем пришел сюда?

Не ссорьтесь, полководцы, примиритесь!
Друзьями будьте вновь, примите мой совет.
Я много старше вас и лучше знаю свет.

У циника всегда бездарный стих.

Уйди, бездельник, вон!

  Ты не сердись:
Таков его обычай.

Жалкий шут!
Для штук своих плохое выбрал время.
Шутам таким не место на войне. —
Ступай ты прочь.

Уйди, уйди скорей!

Луцилий и Титиний, передайте
Приказ вождям палатки разбивать:
Мы заночуем здесь.

 Затем вернитесь
И приведите к нам с собой Мессалу.

Подай вина мне, Луций!

  Я не думал,
Что можешь ты так сильно осерчать.

О Кассий, я глубо́ко огорчен.

 Законам философии своей
Не верен ты, вниманье обращая
На грустную случайность.

 Лучше Брута,
Поверь, никто перенести не может
Душевной муки: Порция скончалась!

Как, Порция?

  Увы, ее уж нет!

И пощадил меня в своем ты гневе?
О, тяжкая и скорбная утрата!
Что жизнь ее сгубило раньше срока?

Тяжелый гнет разлуки и боязнь,
Что нам не одолеть своих врагов,
Которые усилилися много.
(Последнее известье получил я
С уведомленьем о ее кончине).
На ум ее подействовало это.
В беспамятстве, в отсутствие прислуги,
Она углей горячих проглотила.

Итак, она скончалась?

 Да.

О боги!

Прошу прервать тяжелый разговор
Дай кубок мне: в нем утоплю я горе...

На сердца зов готов ответить сердцем;
Лей через край! Нельзя довольно выпить,
Чтоб чествовать расположенье Брута.

Войди, Титиний! Здравствуй, друг Мессала!
Вокруг светильника усевшись, потолкуем
О нашем положенье.

  Ты скончалась,
О Порция!..

 Прошу о ней ни слова. —
Мне пишут, что Октавий и Антоний,
Собрали против нас большие силы
И движутся к Филиппам.

  Мне об этом
Писали то же.

Нет ли и других
Каких-нибудь известий?

  Триумвиры
Казнили сто сенаторов, велев
Признать их вне закона.

В наших письмах
Немного разногласья: по моим,
Лишь семьдесят сенаторов погибло,
И с ними вместе пал и Цицерон.

И он погиб?

Да, умер Цицерон!
Проскрипция коснулась и его.
Не получал ты писем от жены?

Не получал.

И никаких известий
О ней ты не имеешь?

  Никаких.

Я удивлен.

  К чему твои вопросы?
Ты не узнал ли что-нибудь о ней?

Нет, ничего.

  Как римлянин, ты должен
Всю правду мне сказать.

Узнавши правду,
Как римлянин, перенеси ее:
Твоя жена скончалась; смерть ее
Была необычайна.

Если так,
О Порция, прости! Мы все умрем...
И ей грозила смерть когда-нибудь!
Об этом мысль теперь дает мне силу
С терпеньем перенесть утрату злую.

Так именно великий смертный должен
Переносить великую потерю!

Не хуже вас все это знаю сам,
Но я б не мог сдержать порывов горя.

Перенестись к живому делу надо!
Не двинуться ли нам скорей к Филиппам?

Я с этим не согласен.

  Почему?

Коль неприятель будет нас искать,
Он утомит войска, истратит средства
И повредит себе, тогда как мы,
Спокойно оставаясь здесь на месте,
И силы, и отвагу сбережем.

Хороший довод должен уступить
Тому, который лучше. До Филипп
Все населенье с тайною враждою
Глядит на нас. Оно раздражено
Поборами, взимаемыми нами.
Коль неприятель явится сюда,
К нему примкнут все те, что недовольны,
И он тогда предстанет перед нами,
Усиленный и духом ободренный.
Чтобы лишить его всех этих выгод
И не иметь в тылу враждебный округ
Подвинемся немедленно к Филиппам.

Но, добрый брат...

 Еще прими в расчет,
Что наши легионы в полном сборе
И силы налицо, что наше дело
Созрело совершенно; а враги
Становятся сильнее с каждым днем.
Добравшись до вершины, бойся склона!
Дела людей, как волны океана,
Подвержены приливу и отливу.
Воспользуйся приливом — и успех
С улыбкою откликнется тебе;
С отливом же все плаванье твое
В тяжелую борьбу преобразится
С мелями и невзгодами. Для нас
Настал прилив. Коль мы его пропустим,
Нас верная погибель ожидает.

По-твоему пусть будет! Близ Филипп
Нагоним неприятеля.

  В то время,
Как рассуждали мы, глухая ночь
Подкралась к нам. Заплатим дань природе
Необходимым отдыхом. Не надо ль
О чем-нибудь еще нам совещаться?

Все решено; прощай! С зарею завтра
Поднимемся и выступим в поход.

Дай мне раздеться, Луций! Доброй ночи,
Почтеннейший Мессала! До свиданья,
Титиний и тебе, любезный Кассий,
Желаю от души покойной ночи.

О милый брат! Как было тяжело
Начало этой ночи; но надеюсь,
Что никогда уж ссориться не будем!
Не так ли, Брут?

  Уладилась размолвка.

Прощай же, брат.

  Прощай, мой добрый Кассий.

Покойной ночи, Брут.

Прощайте все!

Дай мне накинуть спальную одежду.
Где лютню ты оставил?

 Здесь, в палатке.

Ты спишь совсем. О, бедный! Не могу
Тебя винить: ты бденьем утомлен.
Зови других служителей моих;
Пусть на подушках спят в моей палатке.

Варрон и Клавдий!

 Что тебе угодно?

В моей палатке нынче вы ночуйте;
Я, может быть, вас ночью разбужу,
Чтоб дать вам порученье к брату Кассью.

Коль хочешь, мы и вовсе не заснем.

Нет, лягте спать; могу и передумать. —
Ах, Луций! Посмотри, в ночной одежде
Нашел я книгу, что искал везде.

Я знал, что мне ее не отдавал ты.

Прости меня — я что-то стал забывчив;
Не можешь ли ты сон преодолеть
И что-нибудь на лютне мне сыграть?

Могу, коль это хочешь.

  Да, мой милый.
Я на тебя уж слишком налегаю;
Но пользуюсь готовностью твоей.

Я долг лишь исполняю.

 От тебя
Не должен бы я требовать так много:
Я знаю — юным силам нужен отдых.

Уж спал я.

  И так хорошо ты сделал;
Заснешь опять: тебя не задержу я.
Останусь жив — ты будешь мной доволен.

Дремотою объяты эти звуки...
О тяжкий сон! Свинцовою рукою
Его коснулся ты. Спи, милый мальчик!
Я твоего покоя не нарушу;
Качаясь так, ты лютню разобьешь.
Возьму ее. Покойной ночи, милый!
Опять примусь за прерванное чтенье.

Ночник горит, бросая тусклый свет...
Кто это там? Какой-то страшный призрак
Идет ко мне. Он, верно, порожден
Лишь слабостью моих усталых глаз.
О дух! Коль ты не сон воображенья,
Скажи мне: гений ты, иль бог, иль демон?
Ты кровь мою собою леденишь
И волосы мои становишь дыбом.
Скажи: кто ты?

Я — дух, тебе враждебный.

Зачем явился ты?

Опять предстанешь ты?

 Да, близ Филипп.

Что ж, свидимся опять. Зачем ты скрылся,
Когда в себя я начал приходить?
Враждебный дух! С тобою продолжать
Желал бы разговор. Проснися, Луций!
Проснитесь все!

 Настроить надо лютню.

Он думает, что все еще играет. —
Проснись скорей!

  Что приказать желаешь?

Зачем во сне так сильно ты кричал?

Кричал ли я — не знаю.

  Может быть,
Испуган ты каким-нибудь виденьем?

Нет, ничего во сне не видел я.

Ты можешь вновь заснуть. Проснися, Клавдий,
И ты, Варрон!

  Мы ждем твоих велений.

Что заставляло вас кричать во сне?

Кричали разве мы?

Вам, может быть,
Приснилось что-нибудь?

Нет, ничего.

Идите же и брату от меня
Вы поклонитесь; также передайте,
Чтоб он пораньше выступил с войсками:
Мы двинемся за ним.

Сейчас идем.

 Понятна
Причина их движенья: им бы лучше
Другое место выбрать; но они
Храбрятся и хотят нам доказать,
Что не упали духом. Это только
Один обман.

 Готовьтесь, полководцы!
Враги идут в порядке боевом,
С знаменами развернутыми; надо
Немедленно готовиться к отпору.

Октавий, ты веди, не торопясь,
Свои войска по левой стороне.

Нет, я пойду по правой, а тебе
Предоставляю левую.

  Зачем
В решительный момент перечишь мне?

Я не перечу: просто так хочу.

Они хотят вступить в переговоры.

Останься здесь, Титиний; мы же выйдем
Чтоб перемолвить с ними.

 Марк Антоний!
Нам не подать ли знак начать сраженье?

Нет, Цезарь; отразить их лучше будет.
Пойдем вперед, чтоб с ними говорить.

Не трогайтесь, пока не дам сигнала.

У вас слова предшествуют ударам,
Сограждане; не так ли?

  Мы не любим
Слова, как вы.

 Хорошие слова
Плохих ударов лучше.

 Ты умеешь,
О Брут, сопровождать хорошим словом
И злейший из ударов. «Здравствуй, Цезарь!»
Кричал ты, нож ему вонзая в сердце.

О подвигах твоих судить не можем,
Антоний; их и нет; но, что до слов,
Они совсем ограбили пчел Гиблы,
Оставив их без меда.

Не без жал.

У них и жала отнял ты, и голос:
Жужжа, как пчелы, но благоразумно
Угрозы шлешь пред тем, чтобы ужалить...

О изверги! Не так вы поступили,
Когда кинжалы встретилися ваши
У Цезаря в груди, зубря друг друга!..
Как обезьяны, скалили вы зубы;
Вы ластились, как псы, и, как рабы,
У Цезаря вы ноги лобызали,
Когда, как пес, подкравшись, гнусный Каска
Его ударил сзади. О, льстецы!..

«Льстецы»! Ну, Брут, благодари себя;
От этих уст обиды бы не слышал,
Когда б не пренебрег моим советом.

Скорей приступим к делу. Этот спор
Бросает в пот, но влага покраснее
Должна его решить. Я вынул меч,
Чтоб наказать убийц, и лишь тогда
Вложу его в ножны́, когда сторицей
Отмщу за раны Цезаря; а их
Всех было тридцать три! Не отомщу —
Тогда другого Цезаря сразит
Изменника кинжал.

Не бойся, Цезарь!
Изменники убить тебя не могут,
Коль их с собой ты не привел.

  Надеюсь,
Не для того родился я на свет,
Чтоб от кинжала Брута кончить дни.

О юноша! Когда б и лучший был ты
Из рода своего, почетней смерти
Найти бы ты не мог.

  Плаксивый школьник
С развратником разгульным не достойны
Такой высокой чести.

 Старый Кассий,
Велю тебе молчать!

 Пойдем, Антоний!
Изменники! Я в зубы вам бросаю
Свой вызов. Если храбрости в вас хватит
Принять сегодня бой, на поле битвы
Мы встретимся; а если нет — придется
Нам ждать, пока вы с духом соберетесь.

Дуй, ветер! Мчитесь, волны! Челн, несись!
Гроза шумит и рок царит над нами...

Луцилий! На два слова.

Что прикажешь?

Мессала!

Здесь я, Кассий.

Друг Мессала,
Сегодня день рожденья моего.
Да, в этот самый день родился Кассий.
Дай руку мне. Свидетелем ты будешь,
Что нехотя сраженье принимаю,
Как некогда Помпеи, ему вверяя
Свои права, свободу и судьбу.
Ты знаешь, я держался Эпикура;
Теперь же это мненье изменил
И стал отчасти верить в предвещанья...
Когда из Сард мы вышли, два орла
Спустились к нам, передовое знамя
Сидением избрав. Из рук солдат
Они охотно пищу принимали
И до Филипп сопровождали нас.
Сегодня их уж нет. Они умчались,
И стаями зловещими над нами
И вороны, и коршуны летают,
Глядя на нас, как на свою добычу.
Их тень ложится мрачным покрывалом
Над нашими войсками, им суля
Погибель неминучую.

  Не верь
Примете этой.

  Верю лишь отчасти.
Я духом бодр и встретить собираюсь
Опасности без страха.

  Так, Луцилий...

О благородный Брут! Молю богов,
Чтоб наша дружба старости достигла;
Но так как переменчива судьба —
И худшее обсудим. Если мы
Сраженье проиграем, я с тобой
В последний раз беседую. Скажи,
Что ты тогда с собой намерен делать?

Я верен философии останусь,
Которая Катона осуждает
За то, что он самоубийством кончил.
Не знаю почему, но я считаю,
Что это и трусливо, и постыдно —
Ускорить смерть, боясь того, что будет.
С терпеньем ожидать решенья стану
Тех высших сил, что миром управляют.

Так, если мы сраженье проиграем,
Ты пленником пойдешь средь улиц Рима?

Нет, Кассий! Брут душою слишком горд,
Чтобы по Риму связанным пройти;
Но этот день решителен: он кончит,
Что иды марта начали. Не знаю,
Мы встретимся ль опять, а потому
Прими мое последнее «прости»!
Прости навек, прости, мой добрый Кассий!
Коль встретимся опять, мы улыбнемся;
А нет, то хорошо, что мы простились.

Прости навек, прости, о добрый Брут мой!
Коль встретимся опять, мы улыбнемся;
А нет, то хорошо, что мы простились.

Веди войска! О, если б можно было
Вперед узнать, что́ скажет этот день!
Но хорошо и то, что он промчится:
Тогда узнаем все. Вперед, вперед!

Скачи, скачи, Мессала! Мой приказ
Ты отвези всем дальним легионам:

Пусть разом нападут; я замечаю,
Что дрогнули Октавия войска.
Еще напор — и мы их опрокинем.
Скорее отвези им мой приказ!

О Кассий! Слишком Брут поторопился,
Преследуя Октавия. Увлекшись
Успехом незначительным, все войско
Он ринул на него; а нас совсем
Антоний окружил.

  Беги, беги!
Уж лагерь твой Антоний занимает...
Беги, отважный Кассий!

  Этот холм
Довольно отдален. Гляди, Титиний,
Не там ли пламя, где мои палатки?

Да, Кассий.

Если любишь ты меня,
На моего коня скорей садись
И шпорь его, пока он не примчится
К войскам, что там стоят; потом, не медля,
Скачи сюда, чтоб я узнал наверно:
Друзья ли там, друзья или враги?

Я возвращусь к тебе быстрее мысли.

Ты, Пи́ндар, взлезь на самый верх холма
(Я зрение имел всегда плохое)
И, глаз своих с Титинья не спуская,
Передавай мне все, что ты увидишь.

В теченье дня я первый раз вздохнул!
Я чувствую, что время повернуло:
Где начал, там и кончу. Жизнь моя
Свой совершила круг. Какие вести?

О повелитель мой!

Что видишь ты?

Со всех сторон Титиний окружен...
К нему несутся всадники; однако
Все шпорит он коня. Еще немного —
Они его настигнут. Вот и он.
Сошел с коня. Он взят. Отсюда слышны́
Их радостные крики.

  Возвратись!
Довольно мне и этого. О, трус!
Ты дожил до того, что лучший друг твой
Беспомощно перед тобою гибнет...

Приблизься, Пи́ндар. В плен тебя я взял
У парфов. Жизнь твою я пощадил;
Но ты мне поклялся́ все исполнять,
Что прикажу. Теперь сдержи обет —
И вновь свободным будешь. Этот меч,
Что Цезаря сразил, вонзи мне в грудь...
Не возражай. Держась за рукоять,
Пронзи меня, когда лицо закрою...
Рази смелей. Ты отомщен, о Цезарь!
И тем мечом, что умертвил тебя!

Свобода вновь досталась мне в удел;
Но этою ценою не желал я
Купить ее. Прости навеки, Рим!
Тебя уж Пи́ндар больше не увидит.

Один успех равняется другому...
Октавия разбил отважный Брут,
Как легионы Кассия — Антоний!

Как будет рад услышать это Кассий!

Где он стоял?

Отчаяньем томим,
Он с этого холма следил за битвой.
С ним оставался Пи́ндар, раб его.

Не он ли на земле лежит недвижно?

О, горе! Так живые не лежат...

Взгляни, не он ли это?

  Нет, Мессала,
То Кассий был; но Кассия уж нет.
Багряные лучи закат бросает
Пред тем, чтобы во мраке потонуть.
И Кассия последний день угас
В его крови. Исчезло солнце Рима!
Наш кончен день; готовится гроза;
Опасности к нам близятся, а мы
Не в силах с ними справиться. Сомненье
В успехе предприятья моего
Его сгубило.

 Горькая ошибка!
О заблужденье! Ты — дитя унынья!
Зачем воображенью человека
Ты представляешь то, чего и нет?
Твое зачатье быстро. Но, увы!
Ты сча́стливо не можешь разродиться
И губишь мать, зачавшую тебя.

Где ж Пи́ндар?

 Поищи его, Титиний;
А эту весть вонжу я в уши Брута;
Могу сказать «вонжу», так как его
Она сразит больней, чем острый нож
Или стрела, пропитанная ядом.

Ступай, Мессала, я же здесь останусь,
Чтоб Пи́ндара искать.

  О, храбрый Кассий!
Зачем меня послал ты? Разве я
Твоих друзей не встретил, и они
Победного венца мне не вручили,
Чтоб передать тебе? Ужели ты
Их радостных приветствий не слыхал?
Но ты — увы! — все это дурно понял.
Твое чело украшу я венцом,
Что Брут, твой верный Брут, тебе прислал.
Его приказ я исполняю этим.
Спеши сюда, о Брут, и ты увидишь,
Как друга я любил! Простите, боги,
Что я обычай римлян соблюдаю:
Его мечом я грудь свою пронзаю.

Скажи, Мессала, где же труп его?

Вот там — над ним склоняется Титиний.

Он вверх лицом лежит.

  И он сражен!

О Юлий Цезарь! Ты еще могуч:
Ты носишься над нами злобным духом
И против нас самих ты обращаешь
Оружье наше.

 Доблестный Титиний!
Пред тем, как пасть, ты друга увенчал!

Таких героев больше нет на свете!
Прости, последний римлянин, прости!
Не может Рим еще создать другого,
Подобного тебе. Увы, друзья!
Я не могу теперь его оплакать,
Как он того достоин; но потом
Для слез найдется время; да, найдется!
Вы в Фассос отвезите труп его.
Мы в лагере его не похороним,
Чтоб духом не упасть. — Идем, Луцилий. —
А ты, Катон, назад — на поле битвы!
Войска ведите, Лабеон и Флавий!
Теперь лишь три часа. Вперед, за мной!
С врагом до ночи вступим в новый бой!

Сограждане! Отваги не теряйте!

Меж нами трусов нет. Друзья, за мной!
Пусть знают все, кто я. Я — сын Катона,
Тиранов враг и друг своей отчизны.
Я — сын Катона, слышите!

 Я — Брут,
Я — Брут, отчизны друг. Узнайте Брута!

И ты погиб, о доблестный Катон!
Ты кончил так же славно, как Титиний,
И смертью доказал, что ты достоин
Великого отца.

Умри иль сдайся!

Сдаюсь, чтоб умереть.

 Прими, как дар,
Все деньги, что со мной; но умоляю,
Убей меня, прославься смертью Брута!

Мы пленника такого не убьем.
К Антонию беги, чтоб сообщить,
Что в плен попался Брут.
Сейчас отправлюсь.
Но вот он сам.

Мы Брута взяли в плен.

Но где же Брут?