Труженики моря

XXXII

Управляющий пароходом Летьерри, сьер Клубен, был мал, желт и силен как вол. Морю не удалось его спалить. Лицо у него было точно из воску. Глаза блестели скромным светом церковной свечи. Память у него была удивительная, непоколебимая. Для него видеть человека раз было все равно, что записать навеки заметку в книжку. Его лаконический взгляд сразу охватывал всякий предмет. Зрачок как будто снимал слепок с каждого лица и сохранял его навсегда. Как бы потом лицо ни старелось, сьер Клубен всегда его узнавал. Упорную память его нельзя было сбить с пути. Сьер Клубен был молчалив, сдержан, холоден; никогда никакого жеста. Скромный вид привлекал всех к нему с первого взгляда. Многие считали его простяком; у него в углу глаза была какая-то складка удивительной тупости. Мы уже говорили, что мудрено было бы найти моряка лучше его: никто не умел так натянуть парус, чтобы уменьшить напор ветра. Никто не пользовался такой славой религиозного и честного человека. Кто бы его заподозрил, сделался бы сам подозрительным. Он был дружен с Ребюше, менялой в Сен-Мало, в улице Святого Викентия, рядом с оружейником, и Ребюше говаривал: "Я бы отдал свою лавку на сохранение Клубену!" Клубен был вдов. Жена его была такою же честной женщиной, каким он был честным человеком. Она умерла с репутацией несокрушимой добродетели. Эта чета олицетворяла в Тортевале идеал английского эпитета: почтенный (respectable). Госпожа Клубен была лебедью; сьер Клубен — горностаем. Пятно убило бы его. Он не мог найти булавки без того, чтобы не отыскать ее хозяина. Он объявил бы барабанным боем о находке коробки со спичками. Он вошел однажды в кабак в Сен-Серване и сказал целовальнику: "Я завтракал здесь три года тому назад, вы ошиблись в счете", — и отдал ему лишние шестьдесят пять сантимов. Удивительная честность и тонкие стиснутые зубы.

Он всегда был будто настороже. Кого же он боялся? Вероятно, мошенников.

Каждый вторник он отводил "Дюранду" из Гернсея в Сен-Мало, оставался там дня два, чтобы нагрузиться, и уезжал обратно на Гернсей в пятницу вечером.

В то время в гавани Сен-Мало был маленький трактир, известный под названием "Трактир Жана".

Постройка нынешних набережных уничтожила этот трактир. В эпоху же, о которой мы говорим, море доходило до ворот Святого Викентия и до ворот Динан; Сен-Мало и Сен-Серван сообщались во время отлива посредством тележек, которые сновали взад и вперед между кораблями, ловко избегая вех, якорей и цепей и рискуя иногда задеть кожаными своими фартуками за нижние реи или за палку бом-кливера. Между двумя приливами извозчики гнали лошадей своих на песчаную отмель, куда часов через шесть ветер гнал волну. На этой же самой отмели бродили некогда те двадцать четыре сторожевые собаки Сен-Мало, которые заели морского офицера в 1770. Их уничтожили вследствие этого избытка усердия.

Сьер Клубен останавливался в трактире "Жан". Там помещалась французская контора "Дюранды".

Таможенные и береговые сторожа всегда пили и ели в трактире "Жан". У них был свой особый стол. Таможенники Биника встречались тут с таможенниками Сен-Мало.

Бывали здесь и судовщики, но они садились за другой стол.

Сьер Клубен садился то за один, то за другой стол, впрочем, охотнее за стол таможенников, чем за стол судовщиков, хотя и те и другие принимали его одинаково радушно.

Стол в трактире "Жан" был очень хорош. Там подавались изысканные туземные и иноземные напитки. Щеголь матрос из Бильбао нашел бы там свою хеладу. Там пили стоут, как в Гринвиче, и темный гез, как в Антверпене.

За столом судовщиков красовались иногда старые, бывалые капитаны и судостроители. Тут разменивались новостями: говорили громко и делали жаркие возражения. За столом таможенников и береговых сторожей говорили не так громко.

Факты из полицейской и таможенной деятельности не любят большой ясности и публичности.

За столом судохозяев председательствовал старый капитан Жертрэ-Габуро. Жертрэ-Габуро был не человек, а барометр. Навык моря дал ему удивительную способность предсказывать погоду. Он знал, какая погода будет завтра. Он вслушивался в ветер, как доктор в дыхание больного, и щупал пульс у прилива и отлива. Он говорил тучам: покажи мне язык. То есть молнию. Он был врачом волн и шквалов.

Океан был его пациентом; он обошел кругом света, как доктор обходит клинику, и выследил все климаты, как в здоровую, так и в нездоровую их эпоху. Он знал до тонкости патологию времен года. Часто можно было услышать от него замечание, вроде следующего: барометр опустился однажды, в 1796 году, на три градуса ниже бури. Он был моряком из любви к искусству. Он ненавидел Англию так же пламенно, как любил море. Он основательно изучил английский флот, чтобы знать все его слабые стороны. Он был источником всяческих знаний; справочной книгой, календарем, тарифом. Он знал наизусть таксу сбора с маяков, особливо английских; пенни с тонны здесь, фартинг — там.

Он говорил: "Маяк Малого утеса, сжигавший прежде только двести галлонов масла, теперь сжигает тысячу пятьсот!" Однажды он занемог на корабле и был совсем при смерти; весь экипаж окружал его койку; вдруг посреди своей агонии он перестал на минуту стонать, чтобы сказать корабельному плотнику: "Хорошо было бы приладить в брам-эзельгафте по гнезду с каждой стороны для чугунного шкива с железною осью, чтобы пропускать брам-гордени".

Редко случалось, что за столом судовщиков и за столом таможенных разговаривали об одном и том же предмете. Однако этот редкий случай представился в первых днях февраля, именно в то время, до которого мы довели наш рассказ. Трехмачтовый корабль "Тамолипа", капитан Зуелла, пришедший из Чили и туда же возвращавшийся, обратил на себя всеобщее внимание. За столом судовщиков рассуждали об его грузе, за столом таможенных — об его подозрительном виде.

Капитан Зуелла, из Капиапо, был чилиец. Он сражался с удивительной независимостью в войнах за независимость, то держа сторону Боливара, то Морило, смотря по тому, что ему было выгоднее. Он нажил себе богатство тем, что услуживал всем. Он принадлежал к той великой партии, которую можно назвать партиею личной выгоды. Он по временам являлся во Францию по коммерческим делам и, судя по слухам, охотно принимал к себе на корабль всяких беглецов, банкротов и политических изгнанников, только бы они хорошо платили. Способ нагрузки этого опасного товара был очень прост. Беглец дожидался в каком-нибудь уединенном месте берега, и Зуелла посылал за ним лодку в минуту снятия с якоря. Он таким образом в прошлую свою поездку увез одного молодца, замешанного в процессе Бертона; а теперь говорили, что он намерен способствовать бегству нескольких людей, скомпрометированных в деле Бидасаа. Полиция зорко следила за ним.

Времена, описываемые нами, были эпохой бегств. Реставрация была реакцией; революция порождает эмиграцию, реставрация — изгнание. В первые семь или восемь лет после восстановления Бурбонов паника была повсеместная в финансах, в промышленности и особливо в торговле, где банкротства следовали одно за другим. В политическом мире бежал всякий, кто мог. Поставить себя в безопасное положение — вот что было общим стремлением. Беглецы стремились в Техас, в утесистые горы, в Перу и Мексику. Беранже в одной из своих песен говорит: "Дикие, мы французы, пожалейте нашу славу". Покидать отечество было единственным средством спасения. Но ничего не может быть труднее, как бегство; это простое, по-видимому, слово заключает в себе страшные бездны. Все служит преградой беглецу. Чтоб скрыться, надо переодеться. Многие значительные и даже знаменитые люди должны были прибегнуть к этому средству, употребляемому мошенниками. И еще они редко пользовались успехом. Они слишком привыкли действовать открыто, нараспашку, так что им было чрезвычайно трудно прикидываться, играть роль. Беглый каторжник в глазах полиции был гораздо менее подозрителен, чем генерал.

Можно ли себе представить невинность гримирующуюся, добродетель, изменяющую свой голос, славу, надевающую маску? Встретив на улице человека подозрительного, вы смело могли сказать: это какая-нибудь знаменитость, отыскивающая фальшивый паспорт. Странные увертки беглеца не доказывали вовсе, что перед вами стоит не герой. За этими бегствами честных людей скрывались менее подозреваемые и преследуемые бегства мошенников. Негодяй, принужденный скрыться от кары правосудия, пользовался общим смятением, становился в ряды изгнанников и часто, благодаря своему искусству, казался в этом полумраке более честным, чем честные люди. Ничто не может быть столь неловким, как честность, преследуемая законом. Она ничего не понимает в своем странном положении и делает глупости на каждом шагу.

Надо заметить еще странную особенность, что бегство, преимущественно для бесчестных людей, открывало дорогу ко всему. То количество образования, которое каждый мошенник приносил с собою из Парижа или Лондона, служило ему приданым, рекомендовало его в глазах первобытных или диких народов и делало его просветителем невежества. Бежавший отсюда вследствие преследования закона очень легко мог сделаться там священником. В подобных исчезновениях было нечто фантасмагорическое, и многие бегства приводили к результатам, о которых беглецы и во сне не мечтали.

Содействовать бегству было особой промышленностью, и чрезвычайно выгодной от многочисленности подобных случаев. Эта спекуляция служила добавлением многих торговых операций. Кто хотел спастись в Англию, обращался к контрабандистам; кто хотел спастись в Америку, обращался к таким бывалым пройдохам, как Зуелла.