Труженики моря

XXXVI

В субботу, проведенную сьером Клубеном в Тортевале, совершилось странное событие, обнаружившееся только много времени спустя. Многое, как мы сейчас говорили, остается в неизвестности, потому что свидетели набрались не в меру страху.

В ночь с субботы на воскресенье, если мы не ошибаемся, трое детей взобрались на Пленмонтскую вершину. Они возвращались домой с моря. То были "разорители гнезд". Всюду есть скалы и ущелья по прибрежью, есть и множество маленьких разорителей гнезд. Мы говорили уже о них однажды. Читатель помнит, может быть, что Жилльят преследовал их, в видах птиц и их собственной безопасности.

Разорители гнезд — особый вид уличных мальчишек, отличающихся беззастенчивостью.

Ночь была очень темна. Густые слои туч скрывали зенит. Три часа пробило на Тортевальской колокольне, округленной, и остроконечной, и похожей на шапку волшебника.

Отчего эти дети возвращались так поздно? Очень просто. Они отправились искать гнезд чаек. Пора была теплая, и птицы уже начинали выводить гнезда. Дети увлеклись поисками и забыли о времени. Прилив не дал им добраться вовремя до маленькой бухты, где они причалили свою лодку, и им пришлось ждать отлива на одной из оконечностей утеса. Вот отчего они так запоздали. Такие запаздывания отзываются на матерях лихорадочной тревогой. Радость встречи выливается в гневе, и накопившиеся слезы превращаются в тумаки. Потому-то и они спешили домой не без тревоги. В поспешности этой, впрочем, проглядывало желание отсрочить возвращение елико возможно или даже вовсе не возвращаться. В перспективе у них были поцелуи с примесью пощечин.

Одному из них нечего было бояться; он был сирота. Он был родом француз, без роду и племени, и в эту минуту совершенно довольный тем, что у него не было матери. Никто не интересуется им, и никто не побьет его. Двое других были из Тортевальского прихода.

Взобравшись на вершину скал, разорители гнезд достигли до страшного дома.

Им сперва стало страшно, как стало бы страшно всякому прохожему, и особенно ребенку, в таком месте и в такую пору.

Им очень хотелось убежать во все лопатки и очень хотелось остановиться и посмотреть.

Они остановились.

И посмотрели на дом.

Он стоял весь черный, страшный.

Он казался, посреди обнаженной вершины, какою-то темной грудой камней, симметричным и отвратительным наростом, высокою прямоугольной массой, чем-то похожим на огромный черный алтарь.

Первым побуждением детей было убежать; вторым — подойти. Они никогда не видали этого дома в такие часы. Смесь страха с любопытством не диковинка, с ними был французик, что побудило их подойти.

Заглянув в птичьи гнезда, отчего бы не заглянуть и в гнездо нечистой силы.

От одного к другому можно добраться и до демона. После воробьев домовые. Хочется переиспытать на себе самом все, чем стращали в детстве родители. Как приятно было бы знать столько, сколько знают старухи.

Все это смешение идей и побуждений в головах гернсейских разорителей имело в результате отвагу. Они направились к дому.

Впрочем, у них был отличный коновод. Мальчик решительный, один из детей, смахивающих на взрослых. Он был подмастерьем у конопатчика, спал на соломе под навесом, зарабатывал сам себе насущный хлеб, говорил басом не по летам, любил лазить по деревьям и по стенам, относился без всяких предрассудков к соседским яблокам мимоходом и работал на военных кораблях. Круглый сирота и уроженец Франции — две причины, чтобы быть смелым. Он отдавал бедному последний грош, не глядя, был очень добр и очень зол в одно и то же время. В настоящую минуту он зарабатывал по шиллингу в день, починяя рыбачьи лодки. Он бросал дело, когда его брала охота погулять, и отправлялся на поиски гнезд. Таков был маленький француз.

В уединении и тишине обстановки было что-то зловещее, страшное. Безмолвная обнаженная вершина резко загибалась вниз и падала в пропасть. Море внизу молчало. Ветра не было. Трава не шевелилась.

Разорители подвигались потихоньку, поглядывая на дом. Впереди всех был француз.

Один из них, рассказывая впоследствии об этом, прибавил: Дом ни гугу.

Они подошли, притаив дыхание, как подходят к дикому зверю.

Они взобрались на бугорок позади дома, примыкающий со стороны моря к маленькому перешейку, почти непроходимому. Они подошли довольно близко, но видели еще только южный фасад, весь замурованный; они не решались повернуть налево и взглянуть на другой фасад, с двумя разверстыми окнами.

Маленький подмастерье ободрил их, шепнув: "Повернем на другой галс. Там-то и есть самая суть. Надо непременно посмотреть на черные окошки".

Они повернули на другой галс и зашли с другой стороны дома.

Оба окна были освещены.

Дети убежали.

Когда они отбежали довольно далеко, французик обернулся.

— Эге, — сказал он, — огонек погас.

В самом деле, в окнах ничего не было видно.

Силуэт трущобы обрисовался черной массой на темно-синем небе.

Страх не пропал, но любопытство возвратилось. Разорители подошли поближе.

Вдруг оба окна снова разом осветились.

Тортевальцы опять удрали. Бесенок француз ни взад, ни вперед.

Он стоял неподвижно перед окном и глядел на него во все глаза.

Свет погас и снова вспыхнул. Что за ужас! Отражение падало тусклой полоской на траву, мокрую от ночной росы. Иногда на внутренней стене трущобы рисовались огромные черные профили и тени громадных голов.

Видя, что подмастерье ни с места, товарищи возвратились шаг за шагом, дрожа и замирая от любопытства. Подмастерье сказал им чуть слышно:

— Тут нечистая сила ходит. Я сейчас видел чей-то нос.

Тортевальцы спрятались за француза и, приподнявшись на цыпочки, принялись тоже смотреть, сделав его щитом и чувствуя себя безопасными за его спиною.

Трущоба тоже как будто глядела на них. В огромном безмолвном теле ее тлело два красных глаза. То были окна. Свет затмевался, снова проглядывал, опять скрывался, как подобает такому свету. Эти зловещие переходы, вероятно, зависят от суеты, господствующей в притонах ада. Точно потайной фонарь.

Вдруг черная плотная фигура, очень смахивавшая на человека, как будто выросла в окне и исчезла внутри дома. Точно взошел кто-то.

Нечистая сила всегда входит через окна.

Свет на мгновение стал еще ярче, потом погас и больше не появлялся. Дом опять стал темен. Тогда в нем раздался шум, похожий на голоса. Это всегда так бывает. Видишь и не слышишь или не видишь, но слышишь.

Ночь на море особенно мрачна. Там она как-то безмолвнее, темнее, чем на суше. Когда нет ни ветра, ни волн, слышно, как пролетит муха, тогда как часто не слышно и орлиного полета. Эта могильная тишина придает особую рельефность всякому шуму.

— Посмотрим, — сказал французик. И сделал шаг вперед.

Товарищам его было так страшно, что они решились идти за ним. Они не решались убежать без него.

Они миновали довольно большую кучу хворосту, подействовавшую на них успокоительно. Вдруг из-под хвороста вспорхнула ночная птица и пролетела возле самых детей, поглядев на них круглыми, блестящими глазами.

Группа сзади француза немножко вздрогнула. Он сказал птице:

— Опоздал, воробушек. Опоздал. Я хочу видеть.

И подвинулся вперед.

Хрустение хвороста под его толстыми башмаками не мешало слышать шума в доме, повышавшегося и понижавшегося со спокойной последовательностью разговора.

Немного погодя он прибавил:

— Впрочем, дурачье только верит в привидения.

Отвага одного в опасные минуты ободряет остальных и побуждает их идти вперед.

Оба тортевальских мальчугана пустились в путь вслед за подмастерьем.

Страшный дом точно увеличивался в объеме. В этом оптическом обмане была доля страха и доля истины. Дом в самом деле рос, потому что они подходили к нему ближе.

Между тем голоса в доме становились все громче и громче. Дети слушали. Это было что-то среднее между шепотом и говором. Иногда два, три слова явственно отделялись от общего полутона. Слова эти звучали как-то странно. Дети остановились, послушали, потом опять двинулись вперед.

— Это говорят духи, — прошептал подмастерье, — только я не верю в духов.

Маленьким тортевальцам очень хотелось спрятаться за кучу хвороста, но они отошли уже от нее довольно далеко, а приятель их продолжал идти вперед. Они боялись остаться с ним и уйти от него.

Они шли за ним шаг за шагом, тяжело дыша.

Он повернулся к ним и сказал:

— Вы знаете, что это все вздор. Никаких духов нет.

Дом становился все выше и выше. Голоса становились все явственнее и отчетистее. Они подходили все ближе и ближе и наконец остановились.

Свет в окнах казался тусклым. Точно от потайного фонаря — необходимой принадлежности ночных сборищ.

Один из тортевальцев рискнул сказать:

— Это не духи, а белые женщины.

— Что это такое висит из окна? — спросил другой.

— Похоже на веревку.

— Это змея.

— Веревка, — сказал француз тоном авторитета, — веревка с виселицы. Только я этому не верю.

И он в три прыжка очутился у стены. В отваге его было что-то лихорадочное.

Товарищи, дрожа, пошли за ним и прижались к нему, один справа, другой слева. Они приложили ухо к стене. Говор в доме продолжался. Вот что говорили духи:

— Стало быть, решено?

— Решено.

— Сказано?

— Сказано.

— Человек будет ждать здесь и уедет в Англию с Бласкито?

— Заплатив деньги.

— Заплатив, конечно.

— Бласкито возьмет его на свою лодку.

— Не спрашивая, откуда он.

— Это до нас не касается.

— Не спрашивая его имени.

— Имени не спрашивают, только взвешивают кошелек.

— Ладно. Человек будет ждать здесь в доме.

— Что ж он будет есть?

— Будет сыт.

— Чем?

— Да вот тем, что я принес в мешке.

— Хорошо.

— Можно оставить мешок здесь.

— Контрабандисты не воры.

— А когда выедете?

— Завтра утром. Если бы ваш человек был готов, мы бы взяли его с собой.

— Он не готов.

— Его дело.

— Сколько дней придется ему просидеть в этом доме?

— Два, три, четыре. Меньше или побольше.

— Наверное ли приедет Бласкито?

— Наверное.

— Сюда?

— Сюда.

— Когда?

— На будущей неделе.

— В пятницу, в субботу или в воскресенье.

— Непременно приедет.

— Он мне тезка.

— Он во всякую погоду ездит?

— Во всякую. Ничего не боится. Я Бласко, а он Бласкито.

— Стало быть, он наверно приедет на Гернсей?

— Один раз приезжаю я, в другой раз — он.

— Понимаю.

— Считая с будущей субботы, ровно через неделю, — не пройдет и пяти дней, как Бласкито приедет.

— А если море будет неспокойно?

— Буря, что ли?

— Да.

— Бласкито все-таки приедет, только не так скоро.

— Откуда?

— Из Бильбао.

— А куда он поедет?

— В Портланд.

— Хорошо.

— Или в Тор-бай.

— Еще того лучше.

— Ваш человек может быть спокоен.

— Бласкито не изменит?

— Изменяют только подлецы. Мы же люди храбрые. Измена — исчадие ада.

— Никто не слышит, что мы говорим?

— Никто. Страх делает из этой местности пустыню.

— Я знаю.

— Да и кто решился бы нас подслушивать?

— Правда.

— Впрочем, если бы и подслушали, то ничего не поняли бы. Мы говорим на своем особом языке, и никто кроме нас его не знает. Так как вы его знаете, значит, вы из наших.

— Я пришел сговориться с вами.

— Ладно.

— Теперь я уйду.

— Ладно.

— Скажите, если пассажиру захочется не в Портланд и не в Тор-бай.

— Пускай возьмет с собой квадрупулов.

— Бласкито сделает ли все, что человек захочет?

— Бласкито сделает все, что квадрупулы захотят.

— Сколько нужно времени, чтобы доехать до Тор-бая?

— Судя по ветру.

— Часов восемь?

— И меньше, и больше.

— А будет ли Бласкито слушаться пассажира?

— Если море будет слушаться Бласкито.

— Ему хорошо заплатят.

— Золото — золотом. А ветер — ветром.

— Справедливо.

— Человек золотом все может сделать. Как Бог ветром.

— Человек, рассчитывающий ехать с Бласкито, будет здесь в пятницу.

— Хорошо.

— А когда приезжает Бласкито?

— Ночью. Приезжает ночью и уезжает ночью. У нас есть жена — море и сестра — ночь. Жена иногда обманывает; сестра никогда.

— Стало быть, решено? Прощайте, господа.

— Прощайте. Стаканчик водки?

— Благодарю.

— Лучше сиропа.

— Верю на слово.

— Меня зовут Честью.

— Прощайте.

— Вы дворянин, а я рыцарь.

Ясно, что только одни черти могли говорить таким образом. Дети не стали слушать дальше и пустились бежать. На этот раз побежал и французик, убедившись наконец в основательности опасений товарищей.

Во вторник, последовавший за этой субботой, сьер Клубен возвратился с "Дюрандой" в Сен-Мало.

"Тамолипа" стояла все еще на рейде.

Сьер Клубен спросил у хозяина трактира "Жан":

— Когда же выйдет в море "Тамолипа"?

— Послезавтра, в четверг, — отвечал хозяин.

В этот вечер Клубен ужинал за столом сторожей и, вопреки обычаю, ушел после ужина. Следствием этого ухода было то, что он не заседал в конторе "Дюранды" и нагрузка ее почти вовсе не состоялась.

Странная небрежность в таком точном человеке.

Он, кажется, довольно долго беседовал с приятелем своим менялой.

Он возвратился часа через два после того, как позвонили тушить огни. Стало быть, около полуночи.