Труженики моря

XXIX

Жилльят взошел на Большой Дувр.

Оттуда ему было видно все море.

Запад поразил его. Из него выходила стена. Целая стена туч заслонила горизонт и медленно поднималась к зениту. Стена прямоугольная, вертикальная, без малейшей трещины, без малейшей зарубинки, точно выведенная по шнурку. Тучи, похожие на гранит.

Откос этой тучи, совершенно перпендикулярной на южной оконечности, склонялся немножко к северу, как опущенная голова, и представлял смутные очертания наклонной плоскости. Туманная стена расширилась и росла, хотя карниз ее ни на минуту не переставал быть параллельным линии горизонта, почти незаметной в наступавшей темноте. Воздушная стена поднималась целой массой. Ни волны, ни складки, ни выпуклости, которая выдалась бы или переместилась. Эта неподвижная неподвижность была страшна. Солнце, тускло сквозившее из-за какой-то болезненной прозрачности, освещало эти апокалипсические очертания. Туча заволокла уже половину пространства. Точно страшный скат бездны. Точно возникновение горы тьмы между небом и землей.

В воздухе было жарко, как в печке, небо сделалось из синего белым, потом из белого серым. Точно громадная грифельная доска. Море под низом было тоже другой, огромной грифельной доской. Ни дуновения, ни волны, ни звука. Пустынное пространство вокруг, сколько можно видеть. Ни одного паруса нигде. Птицы позапрятались. В безграничности пахло изменой. Ужасно!

Жилльят пристально посмотрел на тучу и проворчал сквозь зубы: "Мне хочется пить, ты меня напоишь".

Он простоял несколько минут неподвижно, не сводя глаз с тучи. Точно он измерял бурю.

Он вынул из кармана куртки шапку и надел ее. Потом достал из ямы, куда он ложился спать, свой запас тряпья; надел наколенники и плащ, как рыцарь надевает доспехи перед моментом сражения. У него башмаков не было, но босые ноги загрубели на скалах.

Окончив вооружение, он посмотрел на волнорезку, живо схватился за веревку с узлами, спустился с вершины Дувра на подножие скалы и побежал в кладовую. Через несколько минут он был за работой. Огромная, немая туча могла бы слышать удары его молота. Что он делал? Из остатков гвоздей, веревок и балок он строил на восточном краю прохода вторую изгородь в десяти или двенадцати футах от первой.

Молчание все еще было глубоко. Былинки в расселинах ущелья не шевелились.

Вдруг солнце исчезло. Жилльят поднял голову.

Поднимающаяся туча достигла солнца. День погас и сменился бледными, тусклыми сумерками.

Облачная стена изменила свой вид. Она утратила единство. Она нахмурилась, коснувшись зенита, и сделалась в несколько этажей. Образование бури вырисовывалось: можно было различить слои дождя от слоев града. Молнии не было, но какой-то страшный, разбросанный свет; идея ужаса может присоединиться и к идее света. Слышалось слабое дыхание бури. Безмолвие слегка трепетало. Жилльят молча смотрел на скопление туманных масс, строившихся в безобразные тучи. На горизонте тяготела и ширилась полоса пепельного тумана, на зените другая полоса, свинцового цвета; синеватые тряпки висели и падали с верхних облаков на нижние туманы. Тоненькая беловатая тучка, Бог весть откуда появившаяся, перерезывала высокую, мрачную стену, с севера до юга. Одна из оконечностей этой тучи волочилась в море. Там, где она соприкасалась с сумятицей волн, виднелся в темноте какой-то красноватый пар. Под длинным, бледным облаком, носились маленькие черные облачка, очень низко и взад и вперед, как будто не зная, что делать. Громадное основное облако росло со всех сторон разом, усиливало затмение и продолжало зловещее переслаивание. На востоке, за Жилльятом, осталась только одна арка светлого неба, да и та готова была скоро закрыться. Ветра не было и в помине, а между тем в воздухе пронеслось какое-то странное облако сероватого пуха, разбросанного и раскрошенного, как будто бы за этой темной стеной общипали какую-нибудь гигантскую птицу. Образовался черный потолок, на крайнем горизонте прикасавшийся к морю и слившийся с ним во мраке ночи. Чуялось приближение чего-то огромного, тяжелого и грозного. Мрак сгущался. Вдруг раздался страшный гром.

Сам Жилльят почувствовал сотрясение. Потом появились одна за другой несколько безобразных молний, и молний немых, без грома. Каждое вспыхивание освещало все окрест. Облачная стена сделалась пещерой, со сводами и арками. В ней виднелись силуэты, очертания чудовищных голов; протягивались какие-то шеи; проходили слоны с башнями на спине, потом все исчезло. Прямая, круглая, черная колонна тумана, с верхушкой из белого пара, походила на трубу колоссального, затонувшего парохода, продолжающего топку под водой и выбрасывающего дым. Облака волновались, точно складки знамен. На самой середине гнездилось ядро сплошного, неподвижного тумана, недоступного электрическим искрам, безобразный страшный зародыш в недрах бури.

Жилльят внезапно почувствовал струю ветра. Три или четыре широкие полосы дождя рассыпались вокруг него на скале. Потом раздался вторичный удар грома. Поднялся ветер.

Выжидающее положение мрака достигло последней крайности; первый удар грома передернул море, второй разрезал стену туч сверху донизу, образовалось отверстие, и из него, как из раскрытого рта, полного водой, и хлынул дождь.

Ливень, ураган, гром, молния, волны до туч, пена, отчаянные корчи моря, крики, вопли, свист, все вместе. Точно спустили с цепи целую свору чудовищ.

Ветер дул с яростью. Дождь не лил, а рушился.

Для бедняка, как Жилльят, с нагруженной баркой, в скалистом ущелье посередь моря, — ничего не могло быть страшнее и опаснее. Опасность прилива, устраненная Жилльятом, была ничтожеством перед опасностью бури. Вот каково было положение.

Жилльят в последнюю минуту и перед лицом грозной опасности обнаружил замечательные стратегические способности. Он отыскал точку опоры в неприятеле; он вошел в соглашение с утесом; скала Дувр, бывший его соперник, сделалась теперь его секундантом в этой громадной дуэли. Жилльят сделал из него себе укрепление. Он стал, так сказать, спиною к утесу, лицом к урагану. Он построил баррикаду в проливе, этой улице волн. Впрочем, ничего больше и не оставалось. "Пузан" мог считать себя в безопасности с трех сторон. Тесно сжатый двумя внутренними фасадами утеса, он был защищен с северной стороны Малым Дувром, с южной — Большим Дувром, — дикими скалами, более привыкшими губить суда, чем защищать их. На западе его защищала стена из досок и бревен, пригвожденная к скалам, испытанная ограда, поработившая суровый прилив высокого моря, крепостные ворота с колоннами обоих Дувров вместо наличников. С этой стороны бояться нечего. Вся опасность на востоке.

Буря росла. Гром раздавался удар за ударом. В этом ее сила; но вместе с тем и ее несостоятельность. Превращаясь в ярость, она дает простор разуму, и человек защищается; но какое страшное нападение! Ни отдыха, ни перерыва, ни пощады.

Минутами в воздухе будто говорило что-нибудь, раздавались чьи-то приказания. Потом вопли, звуки труб, странный топот и грозный, величественный вой, который моряки называют сбором океана. Никакой человеческий или звериный вопль не мог бы дать понятия о вопле, сопровождавшем это распадение моря. Тучи стреляют из пушек, град грозит картечью, валы идут на приступ. Некоторые точки кажутся неподвижными; на других ветер делает по двадцати туазов в секунду. Море белело на необозримые пространства; десять лье взмыленной воды наполняли горизонт. Разверзались огненные врата. Тучи жгли одна другую и носились дымом над грудами красных облаков, похожих на раскаленные уголья. — Смутные очертания сталкивались и смешивались, уничтожаясь взаимно. Из них лились неизмеримые потоки воды. В небесах шла перестрелка, посреди туманного потока виднелась огромная опрокинутая корзина, из которой сыпались вперемежку дождь, град, облака, пурпур, фосфор, ночь, свет, молнии.

Жилльят как будто ничего не замечал. Он наклонил голову над работой. Вторая изгородь шла к концу. На каждый удар грома он отвечал ударом молотка. Он работал с обнаженной головой. Взрыв ветра унес у него шапку.

Его томила жажда. Вероятно, у него была лихорадка. Вокруг него, во впадинах камня, образовались дождевые лужи. Время от времени он набирал воды в ладонь и пил. Потом, не глядя даже на грозу, — принимался снова за дело.

Все зависело от одного момента. Он знал, что его ожидает, если он не кончит вовремя волнорезки. Зачем тратить время и смотреть в лицо приближающейся смерти? — она и сама знает свое дело.

Вихрь устремился на запад и стал биться об стену между Дуврами; но Жилльят был не без основания уверен в твердости этой изгороди. Она храбро вынесла напор волны. Шквалу удавалось только перебрасывать через перегородку несколько всплесков пены. С этой стороны, благодаря баррикаде, буря разрешалась плевками. Жилльят повернулся к ней спиной. Он спокойно сознавал у себя за спиною эту бессильную ярость.

Восточная баррикада шла к концу. Еще несколько узлов веревок и цепей — и наступит момент, когда и эта изгородь будет в свою очередь в силах бороться.

Вдруг тучи рассеялись, дождь стих, сделалось светло, ветер переменил направление, на зените раскрылось огромное полусветлое окно, молнии погасли; точно наступил конец. Но это было только начало.

Ветер прыгнул с юго-запада на северо-восток.

Буря опять была готова ринуться в свалку, с новым отрядом ураганов. Север готовился дать сильный отпор. Моряки называют это возвратным шквалом. В южном ветре больше воды, а в северном больше молний.

Теперь нападение шло с востока и должно было направиться на слабый пункт.

На этот раз Жилльят оторвался от работы и посмотрел.

Он взобрался на выступ скалы за второю изгородью, почти оконченной. Если первая стена волнорезки не устоит и разрушится, она увлечет за собою и вторую, еще не совсем утвержденную, задавит Жилльята. Жилльят на том месте, где он теперь стоял, будет раздавлен, не успев взглянуть на "Пузана" и на машину, и весь его труд погибнет в общем разрушении. Такова возможная случайность. Жилльят покорился ей и, страшно сказать, — желал ее.

Ему хотелось умереть в таком общем крушении; умереть первому, потому что машина в его глазах была существом живым. Он приподнял левой рукой волосы, прилипшие ко лбу, схватил всей пригоршней молот, выпрямился во весь рост и стал ждать.

Он не долго ждал.

Сверкнула молния и подала сигнал, бледное отверстие зенита закрылось, хлынул дождь, все потемнело. Начиналась грозная атака.

Огромный вал, беспрестанно освещаемый молнией, поднимался на востоке из-за скалы Человек. Он походил на огромную глыбу стекла. Он был серо-зеленого цвета, без пены, и загораживал все море. Он близился к волнорезке. Близился и вздувался: точно какой-нибудь огромный туманный цилиндр катился по океану. Гром глухо раскатывался.

Вал этот достиг до скалы Человек, разбился надвое и промчался мимо. Каждая из двух половинок его превратилась в огромный водяной столб и из параллельной сделалась перпендикулярной волнорезке. Волна в виде бревна.

Это бревно ударилось о волнорезку. Ударилось и взвыло. Все скрылось в пене.

Не видав собственными глазами, нельзя представить себе снежных лавин, сопровождающих морские валы и которыми оно покрывает скалы футов во сто вышиной, как, например, Большой Андерло на Гернсее или Пинакль на Жерсее. На Мадагаскаре они прыгают через Тингинскую верхушку.

В течение нескольких минут море ослепило все. Ничего не стало видно, кроме бешеных глыб, беспредельной пены, белого савана, крутившегося в могильном вихре, рева бури, бешено продолжавшего дело уничтожения.

Пена рассеялась. Жилльят все еще стоял.

Изгородь держалась. Ни одна цепь не порвалась, ни один гвоздь не сдвинулся. Изгородь выказала под этим напором два достоинства волнорезки: она была податлива, как живая изгородь, и устойчива, как стена. Волна разбилась об нее в дождь.

Ручьи пены, скользнув вдоль зигзагов пролива, замерли под "Пузаном".

Человек, сделавший этот намордник океану, не отдыхал.

Буря, к счастью, ринулась в сторону. Волны с яростью полезли на скалы. Жилльят воспользовался этой отсрочкой, чтобы докончить заднюю изгородь.

День окончился за этим трудом. Волны продолжали неистово биться об ребра утеса. Водяная и огненная урна в небесах проливалась, не иссякая. Колебания ветра походили на движения дракона.

Ночь наступила незаметно из-за тьмы.

Впрочем, было еще не совсем темно. Грозы, освещаемые и ослепляемые молнией, беспрестанно переходят от света к тьме. Все бело, потом вдруг все черно. Несутся рои призраков, и опять все задергивается тьмой.

Фосфорическая полоса, рдеющая полярным отблеском, висела огненным лоскутом из-под густых туч и освещала широкие полосы дождя.

Этот свет помогал Жилльяту. Он даже раз обернулся к молнии и сказал ей: посвети мне.

Благодаря этому свету ему удалось вывести заднюю изгородь выше передней. Волнорезка была почти готова. Когда Жилльят связывал верхний ряд балок канатом, ветер дунул ему прямо в лицо. Это заставило его поднять голову. Ветер опять перешел, и начался приступ с востока. Жилльят посмотрел на море. Волнорезке снова угрожал приступ. Близился новый шквал. Подошел и тяжко ударился; за ним другой, и еще другой, и еще, пять или шесть кряду почти одновременно; наконец, последний и самый ужасный.

Пена скатилась и обнаружила опустошение. На этот раз волнорезка пострадала. Длинная, тяжелая балка, вырванная из передней изгороди, была брошена через заднюю изгородь прямо на скалистый выступ, избранный Жилльятом для боевого поста. К счастию, он не возвращался туда. А не то его убило бы на месте.

Удары моря продолжались. Волна терпеть не может препятствий. Первый ущерб изгороди повлек за собою целый ряд других неудач. Расширение отверстия было неизбежно, и никакой возможности устранить это. Волна победит труженика.

Электрический взрыв осветил утес и показал Жилльяту, в каком положении была волнорезка: балки были расшатаны, концы веревок и цепей трепались по ветру, в самой середине снаряда виднелся разрыв. Вторая изгородь была цела.

Волны неотступно колотились о волнорезку. За стеной ее раздавался как будто топот. Вдруг одна балка оторвалась, метнулась за вторую изгородь, прямо в пролив, и исчезла в его извилинах. Вероятно, она толкнулась о "Пузана". К счастью, в проливе вода, замкнутая со всех сторон, почти не чувствовала внешней тревоги: удар не мог быть силен. Жилльяту, впрочем, некогда было обратить внимание в эту сторону: буря сосредоточилась на больном, чувствительном месте, опасность была перед ним.

На минуту сошла непроглядная тьма, молния приостановилась, туча и волна составили одно целое; раздался глухой удар, а за ударом последовал треск.

Жилльят выставил голову. Первая изгородь была сорвана с места. Оконечности балок ныряли в волнах. Море воспользовалось первой волнорезкой для того, чтобы сделать брешь во второй.

Жилльят испытал то, что мог бы испытать генерал, глядя на поражение своего авангарда.

Второй ряд балок выдержал удар. Но сломанная изгородь была тяжела, волны бросали ее и снова подбирали, оставшиеся связки препятствовали ей крошиться, и достоинства, приданные ей Жилльятом, как оборонительному снаряду, сделали из нее отличное орудие разрушения. Из щита она сделалась молотом. Изломы ерошили ее, куски бревен торчали у нее отовсюду; она была как будто покрыта зубцами и шпорами. Мудрено было бы буре подобрать себе более грозное и более соответствующее орудие.

Море было стрелометом, а она стрелою.

Удары следовали один за другим с какой-то трагической правильностью. Жилльят стоял в раздумье за своей баррикадой и прислушивался к стуку жаждавшей войти смерти.

Он думал с горечью, что если б не труба "Дюранды", так некстати застрявшая в кузове, он был бы в эту минуту уже на Гернсее и в порте с "Пузаном" и со спасенной машиной.

Осуществилось, наконец, то, чего он боялся. Последняя баррикада рухнула с каким-то хрипением. Все перемешалось и переломалось, все ринулось на подводный риф, перегораживавший в этом месте узенький пролив, — и остановилось. Образовался какой-то безобразный кустарник из балок, пронизываемый насквозь волнами, но все-таки продолжавший раздроблять их. Побежденная баррикада геройски умирала. Море разбило ее, она разбивала море. Сбитая с позиции, она все-таки еще действовала. Это было в одно и то же время и уничтожено, и несокрушимо. Недоставало только нескольких обрубков дерева. Их разнесло волной. Один из них пронесся по воздуху возле Жилльята и пахнул ветром ему в лицо.

Но несколько волн, огромных волн, возвращающихся с невозмутимой правильностью, перепрыгивали через развалину волнорезки. Они рассыпались в проливе и, несмотря на повороты проулочка, вздымали в нем воду. Волна в проливе начала сердито раскачиваться. Темные поцелуи волн скалам становились отчетистей, громче.

Как помешать теперь этому волнению добраться до "Пузана"?

Еще немного — и шквал превратит всю внутреннюю воду в бурю, и в несколько ударов моря "Пузан" будет разбит, и машина затонет.

Жилльят вздрогнул при этой мысли.

Но не смутился. Душа его не ведала отступлений.

Ураган теперь нашел себе путь и бешено ринулся между двух стен пролива.

Вдруг позади Жилльята раздался треск, и страшнее всего, что до тех пор ему доводилось слышать, треск этот был со стороны "Пузана".

Там происходило что-то зловещее.

Жилльят бросился туда.

С восточного края, где он был теперь, ему не видно было "Пузана" из-за изгибов пролива. Он остановился на последнем повороте и дождался молнии.

Молния сверкнула и показала ему, в чем было дело.

На удар моря по восточному концу пролива отвечал удар ветра по концу западному. Там затевалась беда.

"Пузан" нисколько не пострадал; стоя удобно, он не боялся ветра; но опасность угрожала остову "Дюранды".

Развалина эта представляла буре достаточно пространства для нападения. Она вся была вне воды, на воздухе. Отверстие, проделанное Жилльятом для того, чтобы достать машину, окончательно расслабило кузов. Килевая балка была разрезана. У скелета был переломлен становой хребет.

Ураган бросился на эту жалкую жертву.

Только того и нужно было. Палуба перегнулась, как открывающаяся книга, и все распалось на части. Вся эта масса покачивалась на разорванных частях, как на шалнерах, и ветер потрясал ее с грозным шумом.

Хорошо, что "Пузана" не было под нею.

Но покачивание это сотрясало и другую половину кузова, еще державшуюся между двумя Дуврами. От расшатывания до вырывания один шаг. Оторванная часть с минуты на минуту могла увлечь другую половину, почти прикасавшуюся к "Пузану", и все, "Пузан" и машина, погибнет под этим разрушением.

Жилльят имел это в виду.

Как предотвратить катастрофу?

Жилльят пошел к своему арсеналу и взял топор.

Молот отслужил службу, наступила очередь топора.

Жилльят взобрался на остов. Он стал на твердую часть палубы и, наклонясь над пропастью промежутка Дувров, принялся рубить все, что еще держалось на твердой половине кузова.

Висящая половинка кузова, увлекаемая ветром и своею тяжестью, держалась только на нескольких точках. Недостаточность точек опоры облегчала труд Жилльята и составляла вместе с тем опасность его. Все могло разом рухнуть вместе с ним.

Буря достигла до последней крайности. До сих пор она была только страшна, теперь она стала ужасна. Судорога моря коснулась небес. Небо дуло, океан пенился. Ураган превратился в бессмысленный вихрь.

Жилльят смотрел на тучи. Он выпрямлялся после каждого удара топора. Он был так забит и загнан судьбой, что в нем заговорила гордость. Но он не отчаивался. Он осторожно и смело встречал последний припадок бешенства океана.

Он колотил, резал, рубил, с топором в руках, бледный, растрепанный, босой, в лохмотьях, заплеванный морем, величественный посреди этой помойной ямы громов.

Обезумевшей силе может противостоять только ловкость. Ловкость была торжеством Жилльята. Он хотел разом избавиться от всей развалившейся половинки "Дюранды". Для этого он ослабил трещины отдельных частей, не отрубая их окончательно и оставляя несколько фибр, поддерживавших остальное. Вдруг он остановился и приподнял топор. Все было кончено. Половинка отделилась целою массой.

Отделилась и рухнула в промежуток между двумя Дуврами, под ногами Жилльята, стоявшего и смотревшего вниз с другой половинки. Она опустилась перпендикулярно в воду, плеснула на скалы и засела между ними, не достигнув дна. Вертикальная палуба образовала стену между двумя Дуврами; и сквозь нее, как сквозь утес, брошенный поперек протока немного выше, — просачивалась только небольшими струйками пена, это была пятая баррикада, выдуманная Жилльятом против бури.

Ураган, сослепу, сам помогал устраивать эту последнюю баррикаду.

Теперь, что бы ни сделала туча, нечего бояться ни за машину, ни за "Пузана". Вода не двинется около них. Между перегородкой, защищавшей их с запада, и новой баррикадой на востоке их не достать ни ветру, ни волне.

Жилльят зачерпнул в ладонь немножко воды из дождевой лужи и напился, а потом спустился на "Пузана" и воспользовался молнией, чтобы осмотреть его. Пора было прийти на помощь несчастной барке: ее сильно порастрясло, но Жилльят не заметил в ней никакого серьезного повреждения: якоря вели себя исправно; четыре цепи отлично поддерживали машину.

Когда Жилльят оканчивал осмотр, около него пронеслось что-то белое и скрылось во мраке. Это была чайка.

Отрадное явление во время бури. Птицы прилетают, значит, буре конец.

Другой отличный признак — гром усилился.

Дождь прекратился разом. Осталось только ворчливое рокотанье в туче. Гроза разбилась, как доска, упавшая на землю. Ясное небо мелькнуло змейкой во мраке. Жилльят изумился: был день.

Буря продолжалась около двадцати часов.

С одного конца линии туч и до другого началось отступательное движение, слышался замирающий ропот, высыпались последние капли дождя, и вся эта тьма, полная грома, умчалась, как сонмище страшных колесниц.

Небо прояснело

Жилльят заметил, что он устал, упал на палубу, не разбирая места, и заснул. Он пролежал таким образом долго, мало отличаясь от разбросанных вокруг него бревен и балок.