Пёстрая лента

— Окна всех трех комнат выходят на луг перед домом. В тот же роковой вечер доктор Ройлот рано ушел к себе в спальню, но не ложился спать; это сестра моя знала по сильному запаху его крепких индийских сигар, дым которых проникал в ее комнату и беспокоил ее. Она ушла из своей спальни и пришла ко мне посидеть и поболтать о предстоящей свадьбе.

В одиннадцать часов она встала и хотела уйти, но остановилась у двери и оглянулась на меня.

— Скажи мне, Элен, — сказала она, — ты никогда не слышишь ночью какого-то особенного свиста?

— Никогда, — отвечала я.

— Ведь не может быть, чтобы ты сама свистала во сне?

— Конечно, нет. А что?

— Вот что, в последние две, три ночи я всегда около трех часов слышу негромкий, но ясный свист. У меня легкий сон, и это будит меня. Я не могу сказать, откуда этот свист, из другой ли комнаты или с луга перед домом.

— Нет, ничего не слыхала. Это, вероятно, глупые эти цыгане свистят в поле.

— Должно быть. Но если это на дворе, удивительно, что ты ничего не слыхала.

— Да, но я сплю крепче тебя.

— Во всяком случае это не имеет большого значения, — сказала она, улыбаясь. Выходя, она затворила дверь моей комнаты и через несколько минут я услышала, как она повернула ключ в замке своей двери.

— Вот как, — спросил Холмс. — Разве вы привыкли на ночь запираться на ключ?

— Всегда.

— А почему?

— Ведь я, кажется, говорила вам, что у доктора бегают на свободе чита и павиан. Мы не могли быть покойны, не заперев двери на ключ.

— Хорошо. Пожалуйста, продолжайте.

— Я не могла заснуть в эту ночь. Неопределенное предчувствие грозящего несчастия давило меня. Если помните, мы с сестрой были двойни, а вы знаете, как неуловима и тесна связь между двумя душами, так близко сродными между собой. Ночь была бурная. Ветер гудел на дворе, а дождь хлестал и бил в окна.

Вдруг среди шума бури раздался дикий крик испуганной женщины. Я узнала голос сестры. Вскочив с постели, я накинула платок и бросилась в коридор. В ту минуту, как я отворила свою дверь, мне показалось, что я услышала негромкий свист, тот самый, о котором говорила мне сестра, и с минуту после этого раздался звенящий звук как бы упавшего металлического предмета.

Выбежав в коридор, я услыхала, как отперлась дверь комнаты моей сестры, и увидела, что она медленно отворяется. Я в ужасе смотрела на дверь, не зная, что покажется за ней. При свете лампы в коридоре я увидела сестру, стоявшую в открытой двери. Она протянула вперед руки, как будто ища опоры, и вся шаталась, как пьяная.

Я подбежала к ней и охватила ее обеими руками, но в ту же минуту ноги ее подкосились, и она упала на пол. На полу она стала биться, как от страшной боли, и члены ее судорожно скорчились. Сперва я подумала, что она не узнала меня, но когда я нагнулась к ней, она вдруг вскрикнула таким голосом, какого я никогда не слыхала: «О, Боже мой, Элен. Это лента! Пестрая лента!» Она хотела еще что-то сказать и указала пальцем в направлении комнаты доктора, но судорога опять наступила и захватила ей дыхание. Я побежала по коридору и громко позвала отчима. Он выбежал в халате из своей спальни. Когда он подошел к моей сестре, она была уже без сознания; он влил ей в горло водки и послал за деревенским врачом, но все усилия оказались тщетными: она умерла, не вернувшись к сознанию. Такова была страшная кончина моей дорогой сестры.

— Позвольте спросить, — прервал ее Холмс, — вполне ли вы уверены, что слышали свист и металлический звук. Можете вы присягнуть на этом?

— Это было первое, что спросил меня судебный следователь! У меня в памяти осталось очень ясное впечатление этих звуков, но среди гула и рева бури я могла, конечно, и ошибиться.

— Сестра ваша была одета?

— Нет, она была в ночном белье. В правой руке ее нашли обгорелый кончик спички, а в левой коробочку со спичками.

— Это доказывает, что она успела засветить огонь и оглядеться кругом после своего испуга. Это очень важно. К каким заключениям привело следствие?

— Судебный следователь очень тщательно вник во все подробности, так как поведение доктора Ройлота без того уже возбуждало всеобщее внимание, но не мог найти ничего, что могло бы объяснить смерть моей сестры. Из моего показания узнали, что дверь ее комнаты была заперта изнутри, а окно закрыто старинными ставнями, загороженными толстыми железными перекладинами, которые накрепко запираются каждый вечер. Стены были тщательно обысканы и оказались совершенно крепкими во всех местах. То же было сделано и с полом, и с тем же результатом. Камин, правда, очень просторен, но загорожен четырьмя крепкими железными прутами. Нет сомнения в том, что сестра моя была совершенно одна, когда ее настигла смерть. К тому же на теле ее не было ни малейшего следа насилия.

— А что вы скажете о яде?

— Доктора, осмотрев тело, не нашли никаких признаков отравы.

— От чего же, вы думаете, умерла эта бедная девушка?

— По-моему, она умерла просто от страха и нервного сотрясения, но что могло так испугать ее, я решительно не могу представить себе.

— Были в то время цыгане в имении?

— Да, они почти всегда живут там.

— А как вы объясняете себе эти слова ее об ленте, — о пестрой ленте?

— Иногда мне кажется, что это был просто бред, а иногда я думаю, что они, может быть, относились к пестрому головному убору, который носят женщины в этом самом цыганском таборе.

Холмс покачал головой, как будто неудовлетворенный этим объяснением.

— Это очень темное дело, — сказал он. — Пожалуйста, продолжайте ваш рассказ.

— С тех пор прошло два года. Жизнь моя стала еще более одинока, чем прежде. Однако, месяц тому назад, один близкий мне друг, которого я давно уже знала, сделал мне честь просить моей руки. Его фамилия Армитэдж, — Пёрси Армитэдж, — второй сын м-ра Армитэджа из Крён-Уатера, недалеко от Ридинга. Отчим мой дал свое согласие на этот брак, и свадьба наша будет скоро, в течение весны. Дня два тому назад начали делать какие-то починки в стене западного флигеля нашего дома и проломали стену моей спальни, так что мне пришлось перейти в ту комнату, где умерла моя сестра, и спать в той кровати, в которой она спала. Вообразите себе мой ужас, когда я в прошлую ночь, лежа в постели и думая о страшной кончине ее, вдруг услышала в тишине ночи тот же самый тихий свист, который был предвестником ее смерти. Я вскочила с постели и зажгла лампу, но в комнате ничего не было видно. Я была слишком испугана, чтобы лечь опять, и потому оделась и, как только рассвело, вышла из дома, наняла кабриолет в гостинице «Корона» против нас, и поехала в Летерхед, на станцию, откуда и приехала сюда, с намерением повидать вас и попросить вашего совета.

— И хорошо сделали, — сказал мой друг. — Все ли вы рассказали мне?

— Да, все.

— Мисс Ройлот, это неправда. Вы бережете своего отчима.

— То есть как. Что вы хотите сказать?

Вместо ответа Холмс приподнял черное кружево рукава, которое отчасти закрывало руку, лежавшую на колене его посетительницы. Пять маленьких синеватых пятнышек, следы пальцев, ясно виднелись на белой кисти руки.

— Он мучает вас, — сказал Холмс. Дама сильно покраснела и поспешно прикрыла руку.

— Он вспыльчивый человек. — заметила она, — и вероятно, сам не знает меру своей силе.

Наступило долгое молчание; Холмс опустил подбородок на руки и уставился глазами в огонь камина.

— Дело это очень темно, — сказал он наконец. — Тут еще тысяча подробностей, которые мне непременно надо узнать прежде, чем решить, как нам действовать. Но, вместе с тем, нам нельзя терять времени. Если бы, например, мы приехали сегодня в Сток-Моран, можно было бы нам осмотреть эти ваши комнаты без ведома вашего отчима?

— По особенной случайности, он говорил мне, что ему именно сегодня надо быть в городе по какому-то важному делу. Вероятно он до вечера не вернется домой; в таком случае вам ничто не помешает. У нас теперь экономка в доме, но она стара и глупа, я легко могу удалить ее на время.

— Отлично. Вы согласны на эту поездку, Уатсон?

— Согласен.

— Так, значит, мы оба приедем. А что вы сами намерены делать?

— Мне надо справить еще кое-какие покупки в городе; но я вернусь домой уже с двенадцатичасовым поездом, чтобы быть там, когда вы приедете.

— Вы можете ждать нас вскоре после вашего возвращения. У меня у самого еще есть дело до тех пор. Не хотите ли позавтракать?

— Нет, мне некогда. У меня уже теперь легче стало на сердце после того, как я сообщила вам свои опасения; я с нетерпением буду ждать вас.

Она опустила густой черный вуаль на лицо и вышла из комнаты.

— А что вы думаете обо всем этом, Уатсон? — спросил Шерлок Холмс, откидываясь назад на спинку своего кресла.

— Дело это кажется мне очень темным и страшным.

— Да, оно и темно, и страшно.

— Однако, если дама эта не ошибается, говоря, что пол и стены комнаты совершенно крепки и невредимы, и что ни в дверь, ни в окно, ни в камин нельзя было проникнуть, то сестра ее непременно должна была быть одна, когда ее постигла ее таинственная участь.

— Чем же тогда объяснить ночной свист и странные слова умирающей девушки?

— Не знаю.

— Если сопоставить все эти указания: повторявшийся ночью свист, присутствие табора цыган, находившихся в близкой дружбе со старым доктором, принять во внимание, что для доктора очень выгодно было помешать браку падчерицы, потом предсмертные слова девушки, относившиеся к каким-то лентам, и наконец металлический звук, который слышала мисс Элен Стонер и который вероятно произошел от одной из железных перекладин, загораживающих ставни, все это наводит на мысль, что по этим указаниям можно было бы разъяснить эту тайну.

— Но что же могли сделать с ней эти цыгане?

— Не могу себе представить!

— В этой теории я нахожу много противоречий.

— И я тоже. Для того-то именно мы и едем в Сток-Моран сегодня. Я хочу проверить эти противоречия и посмотреть, нельзя ли объяснить их как-нибудь. Но, чорт возьми, что это такое?

Это восклицание моего друга было вызвано тем, что дверь наша вдруг с шумом распахнулась, и в отверстии ее показался человек громадного роста. Костюм его представлял странное смешение костюма ученого с деревенским. На нем была высокая шляпа, длинный черный сюртук и пара высоких штиблет, а в руке он держал охотничью плеть. Он был так высок ростом, что верх его шляпы задевал за верхнюю перекладину двери, а ширина его плеч, казалось, наполняла все отверстие ее. Большое лицо, испещренное мелкими морщинами, загорелое, темно-желтое, изрытое следами злых страстей, оборачивалось то к одному, то к другому из нас, между тем как глубоко впалые глаза с желчными белками и высокий, изогнутый, тонкий нос придавали ему сходство со старой, свирепой хищной птицей.

— Который из вас Холмс? — спросил появившийся господин.

— Это моя фамилия, но вы имеете преимущество надо мной, — спокойно отвечал мой друг.

— Я доктор Граймсби Ройлот из Сток-Морана.

— Очень рад, доктор, — хладнокровно сказал Холмс. — Пожалуйста, присядьте.

— Нисколько и не намереваюсь. Падчерица моя была здесь, — я проследил ее. О чем она говорила с вами?

— Сегодня холодно на дворе, неправда ли? — проговорил Холмс.

— О чем она говорила с вами? — сердито закричал старик.

— Однако я слыхал, что крокусы уже начинают расцветать, — продолжал Холмс все в том же тоне.

— Ага! Вы не хотите отвечать? — воскликнул наш новый посетитель, делая шаг вперед и взмахивая плетью. — Я знаю вас, вы — негодяй! Я давно слыхал про вас, вы — Холмс, сыщик.

Друг мой улыбнулся.

— Суете нос повсюду!

Улыбка Холмса еще расширилась.

— Вы — Холмс, доносчик Скотлэнд-Ярда.

Холмс от души захохотал.

— Разговор ваш необыкновенно забавен, — проговорил он. — Пожалуйста, затворите дверь, уходя, из нее пренеприятно дует.

— Я уйду только тогда, когда выскажу все, что мне надо. Не смейте вы мешаться в мои дела. Я знаю, что мисс Стонер была здесь: я проследил ее. Меня опасно раздражать. Вот, смотрите!

Он поспешно подошел к камину, взял из него стальную кочергу и согнул ее в дугу своими большими смуглыми руками.

— Смотрите, не попадитесь мне в руки! — проворчал он и, бросив согнутую кочергу в камин, вышел из комнаты.

— Очень любезный господин, — проговорил Холмс, смеясь. — Я не так велик, как он, но если бы он подождал минутку еще, я показал бы ему, что и я не многим слабее его.

Говоря это, он поднял кочергу и быстрым усилием выпрямил ее.

— Какая дерзость смешивать меня с полицейскими сыщиками! Это свидание, однако, придает только еще больше интереса нашему делу, надеюсь только, что наша маленькая барышня не поплатится за свою неосторожность, дав этой скотине возможность проследить ее. А теперь, Уатсон, мы велим подать завтрак, а потом я пойду в главную контору духовных завещаний, где надеюсь найти несколько указаний для этого дела.

Было около часу, когда Шерлок Холмс вернулся домой. В руке он держал лист синей бумаги, весь исписанный заметками и цифрами.

— Я видел завещание умершей жены, — сказал он. — Чтобы вполне определить настоящее значение его, я должен был сделать расчет сумм в настоящую минуту, составляющих цену бумаг, которые представляют собой все ее состояние. Общая сумма дохода, когда она умерла, была приблизительно 1,100 фунтов, теперь же, вследствие упадка цен на сельскохозяйственные продукты, она составляет не более 750 фунтов в год. Каждая из дочерей, вступив в брак, имеет право на 250 фунтов годового дохода. Очевидно, что если бы обе девушки вышли замуж, то на долю этого прелестного господина пришлась бы самая пустяшная сумма; даже одна из них, выйдя замуж, нанесла бы ему значительный убыток. Как видите, расчеты эти не были простой тратой времени: они убедили меня в том, что он имеет самое положительное основание помешать браку падчерицы. Ну, а теперь, Уатсон, нам нечего мешкать, дело слишком серьёзно, тем более, что старик знает, что мы интересуемся его делами. Если вы готовы, мы позовем извозчика и поедем на железную дорогу. Кстати, засуньте-ка револьвер к себе в карман. «№ 2 Элея» очень веский довод в глазах человека, который завязывает узлы стальными кочергами. Это и зубная щетка, — вот все, что нам нужно.