Паломничество Чайльд-Гарольда

XLI.

У Ариосто статуи с чела
Однажды сорван был грозой суровой
Поддельный лавр. Пусть так. Венок лавровый,
Что слава вьет, не поразит стрела,
Подделка же бесчестить лишь могла
Чело певца; да будет несомненно
Для суеверных: молния — светла.
И очищает все она, что тленно,
С тех пор его чело вдвойне для нас священно.

XLII.

Италия! Красой одарена
Ты роковой: наследием кручины
В былом и ныне сделалась она,
И на челе твоем — скорбей морщины.
На нем горят позора письмена.
Будь в наготе ты меньшею красою
Иль большей силою наделена,
Чтоб устрашить грабителей, толпою
Сосущих кровь твою, упившихся слезою!

XLIII.

Внушая страх и не будя желанья,
Спокойно жить могла бы ты тогда,
О гибельном забыв очарованье.
С Альп не текла б насильников орда,
И в По кровавой не была б вода.
Оружье чужеземное собою
Тебя не ограждало б, и всегда
В победе, в поражении, чужою —
Врага ли, друга ли — ты не была б рабою.

XLIV.

В скитаньях ранних путь я проследил
Того, кто другом Туллия и Рима
Бессмертного, и римлянином был.
Меж тем, как челн почти неуловимо
Обвеян опахалом ветра, плыл —
С Мегары взор я перевел к Эгине,
Коринф, Пирей — к себе его манил.
Как прежде — он, так созерцал я ныне,
Как их развалины слились в одной картине.

XLV.

Восстановить их время не могло,
И наряду с развалинами зданья
Лишь варваров жилища возвело,
Но тем дороже их очарованье —
Последний луч их мощи и сиянья.
Он видел их — гробницы, города,
Что возбуждают грусть и созерцанье;
Урок, что он в пути извлек тогда
Хранят для нас его страницы навсегда.

XLVI.

Страницы эти — здесь, а на моих
Занесено его страны паденье
Среди погибших государств других.
Он — их упадок, я — их запустенье
Оплакивал. Свершилось разрушенье:
Державный Рим, упав, чело склонил,
И чрез гигантский остов в изумленье
Проходим мы. Обломком мира был
Другого он, чей прах доселе не остыл.

XLVII.

Италия, твою обиду знать
Должны везде — от края и до края;
Ты — мать искусств, в былом оружья мать;
Твоя рука ведет нас, охраняя.
Отчизна веры! У тебя ключ рая
Молил народ, колена преклонив,
И грех отцеубийства проклиная,
Европа сдержит варваров наплыв:
Освободит тебя, прощенье испросив.

XLVIII.

К Афинам Этрурийским с дивным рядом
Их сказочных дворцов влечет Арно.
Холмы их окружают; с виноградом
Рог Изобилья сыплет там зерно,
И жизни улыбаться суждено.
Там с роскошью, торговлею рожденной,
На берегах смеющихся Арно
Явилася для жизни возрожденной
Наука, бывшая так долго погребенной.

XLIX.

Из мрамора богини изваянье
Там дышет красотой, полно любви,
Амврозии нежней ее дыханье —
Вливает в нас бессмертия струи,
Когда пред ней стоим мы в созерцанье.
Покров небес для нас полуоткрыт,
Сильней природы гения созданье,
Завидуем огню мы, что горит
В язычниках и дух из мрамора творит.

L.

Стоим, подобно пленных веренице,
Ослеплены красой, опьянены,
Прикованы к победной колеснице
Искусства мы, волнением полны.
Произносить слов пошлых не должны:
Долой язык торговцев шарлатанский!
Им сердце, взор в обман не введены,
Морочит лишь глупцов прием педантский,
И в выборе своем ты прав, пастух Дарданский.

LI.

Такою ли видал тебя плененный
Тобой Анхиз счастливый иль Парис,
Иль бог войны, тобою побежденный,
Когда простерт у ног твоих, он в высь,
Как на звезду, глядел в твой взор лазурный?
И в бархат щек уста его впились;
А поцелуи с уст твоих лились,
Подобно лаве — огненны и бурны
На лоб его, уста и веки, как из урны.

LII.

Пылая, разливаяся в любви,
Не властны боги выразить блаженство
Иль большего достичь в нем совершенства.
Они тогда равняются с людьми,
И мы в минуты лучшие свои
Равны богам. Все мы — под тяготеньем
Земного, — пусть! Мы рвемся от земли,
И образ создаем, верны виденьям,
Что в мире божества бывает воплощеньем.

LIII.

Нам рассказать и указать могли б
Художник, диллетант, мудрец, ученый,
Как сладострастен мрамора изгиб
И грации исполнен утонченной.
Пусть пробуют. Но образ, отраженный
В струе прозрачной, — их дыханья смрад
Не замутит: мечтой неомраченной
Пребудет он, что небеса таят
И в глубину души ее лучи струят.

LIV.

В обители священной Санта-Кроче
Есть прах; бессмертье в нем воплощено
И все святое им освящено,
Хотя он сам — частица славы бренной,
Что впала в хаос. Там лежат давно
Альфьери и Анджело; дивной цели
Достигший Галилей, кому дано
Страдание в удел; Маккиавели
Вернулся в землю там, где встал из колыбели.

LV.

Подобные стихиям четырем,
Здесь новый мир — Италию создали
Те гении. В течении своем
Пускай века порфиру истерзали
Твою в куски, но в славе отказали
Они другим — быть родиной умов,
Восставших из развалин. Осияли
Тебя лучи и при конце: таков
Канова твой, каким был сын былых веков.

LVI.

Но где ж этруски: Данте и Петрарка?
Где прах его — прозаика-певца,
Чье творчество едва ль не столь же ярко,
«Ста повестей» великого творца?
Не смешиваться должен до конца
Их прах с другим, как и они — с толпою.
Иль не нашлось для статуй их резца
И мрамора, что блещет белизною?
Ужель сыновний прах не взят землей родною?

LVII.

Флоренция, стыдись! Как Сципион,
На берегу, который оскорбленье
Нанес ему, спит Данте в отдаленье.
Раздорами сограждан изгнан он,
Но будет он детей детьми почтен
Из рода в род — в их вечной укоризне.
Петрарки лавр чужбиною взращен,
И в славе он своей, в судьбе и в жизни,
В гробу ограбленном — остался чужд отчизне.

LVIII.

Ей завещал Бокаччио свой прах?
И реквием тому здесь слышат стены,
Кто создал речь тосканскую, в устах
Звучащую как пение сирены,
Как музыка? О, нет, ханжи-гиены
Разрушили и самый гроб его
(Хотя в гробу спит и бедняк смиренный),
Чтоб вырваться не мог ни у кого
И мимолетный вздох при взгляде на него.

LIX.

Без их останков Санта-Кроче пуст.
Но в этом — красноречие немое.
Отсутствовавший Марка Брута бюст
В триумфе Цезаря — сильнее вдвое
Всем римлянам напомнил о герое.
Равенна, Рима павшего оплот,
В земле твоей — изгнанник на покое.
И Аркуя прах славный бережет,
Одна Флоренция о мертвых слезы льет.

LX.

Что нам до пирамид ее, богато
Украсивших склеп торгашей-князей,
Порфира, яшмы, мрамора, агата?
Роса при свете звезд, во мгле ночей
Рождаясь вмиг, прохладою своей
Кропит траву, укрывшую собою
Холм, где поставлен Музой мавзолей,
И попираем дерн его стопою
Мы тише, чем плиту над княжеской главою.

LXI.

Там во дворце искусств, близ вод Арно,
Где живопись, палитрою блистая,
С ваянием борьбу ведет давно, —
Все манит взор, восторги вызывая.
Не для меня та прелесть неземная:
Сильней созданий гения пленит
Меня лесов, полей краса простая.
Хотя искусство ум мой поразит,
Но скрытого огня в душе не оживит.

LXII.

Люблю бродить, где плещет Тразимена,
В ущельях гор. Здесь гордый Рим познал
Военное коварство Карфагена.
Все войско римлян хитрый враг зазвал
В засаду здесь, меж озера и скал.
И храбрецы в отчаянье все пали.
И красен был ручьев набухших вал,
Когда они долину орошали,
Там, где тела бойцов кровавые лежали.

LXIII.

Как груды вихрем сломанных дерев.
И так была сильна гроза сраженья,
Так был велик врагов старинных гнев,
Что из бойцов, в пылу ожесточенья
Не замечал никто землетрясенья,
Не замечал никто, как под землей
Готовила природа погребенье
Тем, кто, как в гроб, на щит ложился свой.
Таков враждующих народов гнев слепой.

LXIV.

Долина та была для них ладьею,
Что их к порогу вечности несла.
Но хоть волна вздымалась за волною,
Беспечна мысль сражавшихся была;
У них способность страха замерла,
Хоть был он всюду: там скала трясется,
Гнезда родного птица не нашла
И вверх летит; там стадо вскачь несется;
У человека ж слов от страха не найдется.

LXV.

Уж Тразимена в наши дни не та:
Как серебро гладь озера сверкает,
Кровавых дней печальные места
Теперь лишь плуг спокойный разрывает,
Да лес широкой сенью покрывает.
Но Сангвиннетто — имя так ручья,
Что здесь течет — досель напоминает,
Что кровью здесь пропитана земля,
Что красной некогда была его струя.

LXVI.

А ты, Клитумн, с кристальною волною!
К тебе приходит нимфа, чтоб в твою
Лазурь взглянуть, любуяся собою,
И погрузить потом красу свою
В нескромную, прозрачную струю.
Бежишь ты, зелень пастбищ орошая,
И осквернить кровавому ручью
Не удалось тебя, волна живая,
Где дети красоты купаются, играя.

LXVII.

Вот на счастливом берегу твоем
На холмике изящный храм ютится;
Все о тебе напоминает в нем.
Внизу же твой поток, журча, стремится,
И рыбка в нем сребристая резвится,
Живя в твоей хрустальной глубине.
И по теченью вниз порою мчится
Вдруг лилия, качаясь на волне,
Туда, где говор струй слышнее в тишине.

LXVIII.

Но уделите краткое мгновенье,
Чтоб гению сих мест отдать поклон:
Коль нежное зефира дуновенье
Вас освежит, то знайте — это он;
Когда вдоль берегов, со всех сторон
Откроется ковер вам изумрудный
И свежесть брызг разгонит сердца сон
И смоет пыль сухую жизни трудной, —
Обязаны ему вы той минутой чудной.

LXIX.

А вот Велино. Бурных вод каскад
Свергается здесь со скалы высокой
Вглубь страшной бездны… Дивный водопад!
Как молния, полет струи широкой
Края колеблет пропасти глубокой.
Кипящий ад и свист и рев кругом,
И стонут воды в пытке здесь жестокой.
Их испаренья падают потом
На скалы, сжавшие пучину вод кольцом,

LXX.

И к небесам стремятся бесконечным,
Чтобы дождем вернуться вновь сюда.
И мурава под этим ливнем вечным,
Как изумруд, сверкает здесь всегда:
Ее весна не меркнет никогда.
Все вниз несется в скачке беспощадной,
С утесов диких прыгает вода,
Ломает скалы бег потока жадный,
В агатовых стенах пробив проход громадный —

LXXI.

Чудовищной колонне водяной;
И кажется, для целей мирозданья
Она из моря вырвана судьбой…
Нет, реки здесь берут источник свой;
Их берегов так мирно очертанье,
Причудлив их серебряный узор…
Но оглянись! Вкуси очарованье:
Поток несется в пене с диких гор,
Как вечность, все с пути сметая, словно сор.

LXXII.

Все в нем полно ужасной красотою…
А в вышине, над вихрем бурных вод,
Блистая красок гаммою живою,
В лучах восхода радуга встает, —
Так в смертный час привет надежда шлет.
Пучина вод утесы сотрясает,
А радуга лучи спокойно льет
И кротостью любовь напоминает,
Когда безмолвно та безумье созерцает.

LXXIII.

Вновь на лесистых Апеннинах я…
О, дети Альп! Могучими отцами
Заслонены малютки сыновья,
И после Альп не восхищен я вами:
Утесы там, поросшие лесами,
Там гром лавин, Юнгфрау там царит
И вверх стремится чистыми снегами;
Весь в глетчерах Монблан седой стоит;
В утесах Кимари там тяжко гром гремит, —

LXXIV.

Акрокеранскими их прежде называли…
Я наблюдал, взирая на Парнас,
Как к небесам за славой воспаряли
Над ним орлы, скрываяся из глаз;
Я как троянец Иду зрел… Атлас,
Олимп, Афон — затмили Апеннины;
Из них Соракт, бесснежный в этот раз,
Не хочет лишь один склонить вершины.
Латинского певца ему нужны картины,

LXXV.

Чтобы теперь мы вспомнили о нем.
Он средь полей стоит, уединенный,
Как будто вдруг в падении своем
Застывший вал… Любитель умиленный
Классическим созвучьем восхищенный,
Пусть холм латинской рифмой огласит.
В дни юности без смысла затверженный
Латинский стих меня не восхитит, —
Уже ничто теперь во мне не воскресит.

LXXVI.

Плодов моих мучительных стараний.
Хоть научили зрелые года
Меня ценить всю пользу ранних знаний,
Но горький след несносного труда
Во мне с тех пор остался навсегда;
Я на свободе мог бы научиться
Любить латынь, теперь же никогда
Не суждено мне ею насладиться,
От нелюбви своей старинной отрешиться.

LXXVII.

Итак, прощай, Гораций. Коль тебя
Я не ценил, я сам тому виною.
Да, горе мне: поэзию любя
И пред твоей склоняясь глубиною,
Я не пленен стихов твоих игрою.
Художества кто даст нам образец,
Кто совесть нашу так пронзит стрелою
И так легко нарушит сон сердец?
Мы на Соракте все ж расстанемся, певец!

LXXVIII.

Родимый Рим, души моей отчизна!
Печаль сердец ты миром осени,
Ты их слезам живая укоризна,
Лишь здесь терпеть научатся они.
О, человек! На кипарис взгляни,
В руины алтарей войди, смущенный,
И скорбь свою земную оцени:
Ведь целый мир лежит здесь погребенный,
Такой же, как и ты, из праха сотворенный.

LXXIX.

О, Ниобея павших городов!
Детей уж нет. Корона золотая
Уж сорвана. Печаль ее без слов.
И урна лишь виднеется пустая
В ее руках, золы не сохраняя.
Где Сципиона благородный прах?
Где прах твоих сынов, земля родная?
Иль в мертвых, Тибр, течешь ты берегах?
Так затопи ж скорей их скорбь в своих волнах!

LXXX.

Ее христиане, готы изнуряли,
Пожары, войны, бремя долгих лет.
И звезды прежней славы угасали.
Конь варвара топтал священный след,
Где в Капитолий мчался сын побед;
Валились башни, в прахе исчезая.
Кто при луне прочтет, чего здесь нет
И что осталось, камни созерцая…
Вокруг развалин ночь господствует двойная.

LXXXI.

Двойная тьма — незнанья и веков
До наших дней окутывает зренье.
Там ощупью для медленных шагов
Мы ищем путь. Морского дна строенье,
Далеких звезд известно нам движенье, —
На все лучи наука щедро льет,
А в Риме — тьма! Там всюду затрудненье.
Порой кричим мы: «Эврика! Вперед!»,
Когда мираж руин пред нами вдруг блеснет.

LXXXII.

О, гордый Рим! Увы! Куда сокрылись
Твои триумфы? Острый где кинжал,
Которым лавры Цезаря затмились
И Брут себе бессмертие стяжал?
Виргилий спит. Твой Туллий замолчал.
А вы, страницы Ливия живые!
Лишь из-за вас о Риме мир узнал…
Свободы римской годы золотые,
Из мира унесли вы взоры огневые…

LXXXIII.

Великий Сулла! Баловень богов,
Ты захотел от гнева удержаться,
Пока не смял отечества врагов.
От мстителей умел ты уклоняться,
Пока не увидал своих орлов
Над Азией. Движением бровей
Ты заставлял сенаторов смиряться
Ты был чистейший римлянин тех дней;
С улыбкой мира ты сложил венец своей

LXXXIV.

Диктаторской могущественной власти.
Ты думал ли, что горький миг придет,
И славы трон рассыплется на части
И гордый Рим от варвара падет?
Твой вечный Рим, твой доблестный народ,
Чьи воины победы только знают,
Кто тень свою на землю всю кладет,
Чьи крылья мир широко обнимают,
Кого властителем вселенной называют!

LXXXV.

Коль Сулла был славнейшим средь вождей,
То Кромвель наш был гений похищенья.
Сенатов власть, престолы королей
На плаху он бросал без сожаленья.
Бандит бессмертный! Морем преступленья
Ты заплатил за власти дивный миг!
В его судьбе сокрыто поученье:
Двойной победой он венца достиг,
И в тот же славный день его конец постиг.

LXXXVI.

Им третьего достигнута корона
И третьего же должен был сойти
В могильный мрак он с царственного трона.
Нам в этом рок открыл свои пути;
В его глазах нам не к чему идти
За славою, в борьбе изнемогая:
Достойней смерти блага не найти.
Когда бы жили с мыслью мы такою,
То и судьба людей была б совсем иною.

LXXXVII.

О, статуя! Виднеешься одна
Ты в наготе божественной пред нами.
Смерть Цезаря была тебе видна.
Пронзенный здесь коварными мечами,
Он оросил кровавыми ручьями
Твои ступени, в тоге скрыв черты,
Взят Немезидой, правящей богами.
Ужель он мертв? Помпей, иль мертв и ты?
Любимцы ль вы богов иль дети суеты?

LXXXVIII.

О, славная волчица! Матерь Рима!
Опалена стрелою громовой,
Ты средь дворца стоишь, несокрушима,
И чудится, — доселе город твой
Питается сосцов твоих струей.
Ведь через них ты Ромулу сумела
Дух передать неукротимый свой.
Ты от перунов грозных почернела,
Но к милым детям долг забыть не захотела.

LXXXIX.

Да, это так, но их уж нет в живых,
Уж дни людей железных закатились,
И города стоят на прахе их…
Успехом их потомки соблазнились,
Перенимать приемы их пустились, —
Но подражать в величии отцам
Бесславные сыны не научились…
Все, кроме одного. Виной он сам
Тому, что ныне стал слугой своим рабам.

XC.

Манил безумца славы призрак ложный.
Но с Цезарем сравниться не успел
Его побочный сын, тиран ничтожный.
Нет, в Цезаре иной огонь горел;
Умом он страсть обуздывать умел,
С божественным инстинктом уклоняясь
От нежных вздохов для великих дел.
То, как Алкид он, прялкой забавляясь,
У Клеопатры ног сидел, то вдруг меняясь,