Паломничество Чайльд-Гарольда

XCI.

Он приходил, смотрел и побеждал.
В другом же боги странный нрав создали…
Он приручить своих орлов желал,
Чтобы они как соколы взлетали.
Но хоть войска победный лавр познали,
Хоть не был раб он сердца своего, —
Тщеславье, гордость, все в нем отравляли.
В чем цель была конечная его?
Он верно сам о том не знает ничего.

XCII.

Хотел он быть ничем или всем. С толпою
Он не желал могилы скромной ждать.
Он с Цезарем на миг слился судьбою.
Ужель затем, чтобы этот миг узнать,
Решил он реки крови проливать?
Настал потоп всемирный! Где спасенье?
Надежного ковчега где искать?
Не утихает волн ожесточенье…
Дай, Боже, радугу! Пошли нам примиренье.

XCIII.

Где видим мы ничтожной жизни плод?
Круг чувств так мал, слаб разум сиротливый,
А правды перл — на дне глубоких вод.
Дни коротки, и свой безмен фальшивый
Сует во все обычай прихотливый.
Лишь мненье света — бог. И в этой мгле
Мешаем ложь мы с истиной стыдливой,
И мысль свою, с смущеньем на челе
Мы душим, мрак боясь рассеять на земле.

XCIV.

А люди все, в убожестве беспечном
Из рода в род, сквозь длинный ряд веков
Бредут, гордясь ничтожеством сердечным.
В сынах живет безумие отцов, —
Наследие, достойное рабов.
Они порой в борьбе изнемогают,
Но лишь не для свободы, — для оков;
Друг друга кровь на сцене проливают
Где листья их родных побегов увядают.

XCV.

Религии я не коснусь совсем.
С Творцом своим душа в ней может слиться.
Я говорю о том, что видно всем,
Что пред глазами каждого творится:
О том ярме, что на плечи ложится, —
О кознях тирании. Ведь она
Теперь того изображать стремится,
На троне кем была потрясена.
Увы, не этим лишь рука его славна…

XCVI.

Иль никогда уж гнет цепей народных
Не будет сброшен доблестным бойцом?
Иль нет сынов свободы благородных,
Как тот герой, на берегу крутом
Колумбии, когда она с мечом
Явилась нам, как новая Паллада
О, Вашингтон! Ужель геройство в нем
Родил лишь лес да говор водопада?
Ужель подобного у нас не скрыто клада?

XCVII.

Но Францию вид крови опьянил.
Она поток дел черных извергала,
И этот миг свободу погубил.
Меж миром и мечтой — стена восстала,
Толпа убийц ее сооружала.
Последний акт трагедии помог,
Чтоб грубая рука весь мир сковала,
И рабство мнет душистый наш венок;
И — худшее из зол, — вновь цепи шлет нам рок.

XCVIII.

Мужай, Свобода! Ядрами пробитый,
Твой поднят стяг наперекор ветрам;
Печальный звук твоей трубы разбитой
Сквозь ураган доселе слышен нам.
Цветов уж нет. Уж по твоим ветвям
Прошел топор, и ствол твой обнажился,
Но жизни сок еще струится там.
Запас семян под почвой сохранился,
И лишь весна нужна теплей, чтоб плод родился.

XCIX.

Есть башня грозная. Уж с давних пор
Она свою твердыню возвышает,
И вражеский не страшен ей напор.
Стенных зубцов уж многих не хватает;
Их листьями нарядно убирает
Тысячелетний плющ, дитя времен.
Что человек об этой башне знает?
Какой здесь перл бесценный сохранен?
Здесь женщина одна вкушает хладный сон.

C.

Но кто ж она, чей склеп — дворец прекрасный?
Была ль она прелестна и скромна,
Иль королю была подругой ясной,
Иль более, — патрицию жена?
Каких героев ветвь ей рождена?
Где дочери, ей равные красою?
Как умерла, любила как она?
Ее судьба едва ль была простою:
Кто из толпы мог лечь под кровлею такою?

CI.

Она любила ль мужа своего
Или чужих мужей она любила?
И древний Рим ведь не избег того…
Суровый вид Корнелии хранила,
Иль как царица ветреная Нила
Была резва? Любила ль легкий смех?
Поднять свой голос сердцу ль допустила,
Бежала ли мучительных утех
Она земной любви — зла худшего из всех?..

CII.

Иль в юности ее взяла могила
И, каменной гробницы тяжелей,
Ее печаль безвременно сразила;
И красота уж изменяла ей,
И смерть была на дне ее очей…
Смерть в юности! Дары небес в ней скрыты!
Но лил закат ей золото лучей,
Румянцем ярким вспыхнули ланиты…
Багрянцем осени деревья так покрыты.

CIII.

Иль смерть пришла на склоне мирных лет
И умерли вокруг друзья, родные,
И красоты ее завял уж цвет. *
Засеребрились пряди кос густые,
Напоминая ей про дни былые,
Когда весь Рим сводил с ума их вид.
К чему ведут мои мечты пустые?
Здесь римлянка Метелла мирно спит,
Про скорбь супруга нам сей памятник гласит.

CIV.

Мне кажется, и почему — не знаю,
Знавал я ту, что спит здесь вечным сном;
И прежнее я вновь припоминаю.
Ко мне слетают грезы о былом,
Как музыка… иль нет, как вешний гром,
Когда он вдаль несется, замирая.
Ах, сесть на камень, затканный плющом
Пока мечта не вспыхнет золотая,
Обломки прошлого чудесно оживляя.

CV.

Пока она не выстроит ладью,
Собрав осколки досок меж скалами, —
Ладью надежды. Море! Мощь твою
Я вновь узнал бы. Спорил бы с валами,
С прибоем злым, с седыми бурунами
У берега, где счастье прежних лет
Схоронено… Когда б на брег волнами
Ладью мне вынесло, — пути мне все же нет;
Нет родины, надежд… Лишь здесь их слабый след.

CVI.

Пускай же вкруг меня ревет стихия,
Будь музыкой мне, дикий вой ветров!
Его умерят ночью крики сов;
Из сумерек, где гнезда их родные,
Доносятся их голоса глухие…
Чу! С Палатина крик несется их,
Там светятся во тьме глаза их злые,
Как паруса там крылья птиц ночных…
Что наши горести? Молчу я о своих…

CVII.

Плющ, кипарис, цветы с травою сорной
Смешались там. Дворцов печальный прах;
Колонн обломки; арки след узорной;
Разрушенные фрески на стенах,
Там, под землей, во влажных погребах,
Где совам лишь люба их мгла сырая…
Купальня, храм, — что жило в сих камнях?
Мы знаем лишь: здесь билась жизнь иная…
Взгляни на Палатин. Прочна ли власть земная!

CVIII.

В судьбе народов мудрый скрыт урок.
Там следуют чредою постепенной
Свобода, слава, роскошь и порок, —
И варварство, как горестный итог.
Пред вами лист истории вселенной,
Читайте ж в нем. Все радости земли
Здесь тиранией собраны надменной,
И чувства все утеху здесь нашли.
Но нужно чтоб сюда вы ближе подошли.

CIX.

Уместно здесь рыдать иль восхищаться,
Уместен смех. И человек, смущен,
Не знает сам, лить слезы иль смеяться.
Поддерживать тот холм был принужден
Всю пирамиду славы, царств, времен, —
И солнце здесь сиянье занимало…
Таков он был, мишурной славы трон;
Где ж золото, что раньше здесь блистало,
И что с надменными строителями стало?

CX.

Не будет Туллий столь красноречив,
Как сломанной колонны вид печальный.
О, Цезарь, где же лавр твой? Плющ сломив,
Растущий вкруг колонны погребальной,
Сплетите мне скорей венок прощальный….
Что высится вон там, передо мной?
То гимн веков, то столп их триумфальный
Все губит время острою косой:
Где прах Траяна был, там Петр царит святой.

CXI.

И, утопая в голубом эфире,
Вознесся к небу пышный мавзолей.
Родился ль дух Траяна в звездном мире,
Последнего героя римских дней,
Держателя подвластных областей,
Что вслед за ним спешили отложиться?
Как Александр, не лил он кровь друзей,
Не допускал в разгуле помрачиться
Свой благородный дух. За то в веках он чтится.

CXII.

А ты, скала триумфа, где народ
Приветствовал своих вождей счастливых,
Утес Тарпейский, верности оплот!
Могилой был надежд честолюбивых
Скачек с тебя. Добычу дней бурливых
Герои здесь слагали каждый раз.
Мятежный дух столетий молчаливых
Заснул внизу… Вот форум. Посейчас
Там Цицерона жив еще звенящий глас.

CXIII.

О, мятежей, свободы, славы поле!
Здесь страстью Рим горел живей всего,
От первых дней, до дней, когда уж боле
Не оставалось в мире ничего
Достойного желания его.
Но продала, анархией объята,
Страна свою свободу до того.
Солдат топтал ногами власть сената
Иль голос покупал себе ценою злата.

CXIV.

Но от тиранов, погубивших Рим,
Теперь к тебе, трибун-освободитель,
Петрарки друг, — мы взоры обратим.
О, за позор отчизны грозный мститель,
Риенци, римской доблести носитель!
Когда свободы ветхий ствол хранит
Один хоть лист, — пусть как венок лежит
Он над тобой, отважный предводитель…
О, Нума наш! Но смерть героев не щадит.

CXV.

Эгерия! Ты словно добрый гений
Царю единой радостью была
И отдыхом среди мирских волнений
Как нимфа ль ты в мечтах любви жила
Иль средь людей краса твоя цвела
И, полного любовью неземною,
Поклонника достойного нашла?
Кто б ни была ты, с дивной полнотою
Взлелеян образ твой волшебною мечтою.

CXVI.

Вот твой бассейн. Ковер зеленый мха
Забрызган весь алмазными струями,
Но гладь воды по прежнему тиха.
И призрак твой с печальными глазами
В пещере той склонился над водами…
Но мраморных вокруг уж нет богов,
Из трещины веселыми скачками,
Не скованный меж каменных брегов,
Ручей сбегает вниз, среди лиан, цветов,

CXVII.

Причудливо плющом переплетенных.
Оделись вешним цветом склоны гор,
Мелькают спины ящериц зеленых
И певчих птиц приветствует вас хор,
Стараются цветы привлечь ваш взор;
Чуть ветерок стеблями заиграет,
Меняется капризный их узор…
Зефир фиалок глазки лобызает:
Их нежная лазурь блеск неба отражает.

CXVIII.

Цвела ты здесь, в прелестном уголке,
Эгерия… Твое так сердце билось,
Едва шаги заслышишь вдалеке.
Над вами полночь звездная ложилась,
И рядом с милым тихо ты садилась
И… что ж затем? Был создан этот грот,
Чтоб страсть богини пышно распустилась
В часы свиданий, близ спокойных вод.
Оракул наш, любовь, доселе здесь живет.

CXIX.

Смешала ль ты, на грудь его склоняясь,
Свой лучезарный дух с его душой?
И, смертною любовью наслаждаясь,
Делила ль с ней восторг бессмертный свой?
Могла ль ее ты сделать неземной,
Предупредить ее исчезновенье
И наделить небесной чистотой?
И вырвать прочь тупое пресыщенье,
Презренный плевел сей, восторгов умерщвленье?

CXX.

Мы не жалеем чувств в младые дни;
Родник любви пустыню орошает,
Питая там лишь плевелы одни.
Пленяя взор, скрывают яд они.
Цветок там скорбь в дыханье растворяет,
Несет там смерть древесная смола…
Вот что в долине жизни расцветает,
Где в поисках за счастьем страсть прошла.
Увы, плода небес она там не нашла.

CXXI.

Любовь, любовь! Чужда земли суровой,
Ты серафим в далеких небесах;
Ты — наша вера; твой венок терновый
Лежит на всех измученных сердцах,
Как светлый дух, ты не мелькнешь в глазах…
Когда мечта твердь неба населяла,
То дивный образ твой она создала,
И никогда разбитую, в слезах,
В часы уныния, ты душу не бросала.

CXXII.

Как нас томят, тревожат без конца
Обманчивой фантазии созданья.
Где взял модель ваятель для резца?
В своей душе. И тщетны все старанья
Найти во вне такие очертанья.
Где юности стыдливые мечты,
Во цвете лет где радость обладанья?
Где этот рай, чьей дивной красоты
Не смеют передать бессильные персты?

CXXIII.

Любовь — болезнь; горьки ее кошмары.
Больней нам все ж, когда лекарство пьем.
Одна во след другой спадают чары,
Ничтожность мы кумира сознаем
И видим — все мы выдумали в нем.
Но обаянье все ж владеет нами,
Посеяв ветер — вихрь теперь мы жнем,
И, как алхимик, — сердце лишь мечтами
О золоте полно, а бедность за дверями.

CXXIV.

Уж в юности нам тяжело дышать;
Мы так больны, нас бодрость покидает,
И жажда жжет, и счастья не догнать.
Нас прежняя мечта досель пленяет,
Но поздно, поздно… Рок нас проклинает.
Не все ль равно — богатство, власть, почет?
Их разница имен лишь разделяет.
Все метеором быстрым промелькнет,
А смерть, как дым, огни клубами обовьет.

CXXV.

Немногие здесь цели достигают.
Хоть жажда счастья, встреча, рок слепой
Порой в нас чувство злобы подавляют,
Но, возвратясь бурливою волной,
Вновь овладеет ненависть душой.
И глупый случай, счастью угрожая,
Готовит беды, скрытые судьбой,
Надежды губит, их клюкой толкая
И под ногами в прах их пыльный превращая.

CXXVI.

Коль жизнь не ложь, зачем же суждено
Природою страдать нам так глубоко?
За что греха позорное пятно?
Вот в небесах раскинулся широко
Анчар громадный, и, как дождь, с него,
Страданье, смерть, карая нас жестоко,
Струятся вниз. Больней же нам всего,
Когда не видим мы несчастья своего.

CXXVII.

Но мысли все ж я не хочу бояться:
В ней мой приют и радость вся моя;
От права мыслить — низко отказаться,
Расстаться с ним не в силах был бы я.
Хотя, с рожденья, разум наш тесня,
Его терзают, истины страшатся,
Во тьме наш дух заботливо храня, —
Но им луча не загасить златого,
Бельмо искусный врач все ж снимет у слепого.

CXXVIII.

Над аркой — арка… Иль на Колизей
Весь груз побед обрушил Рим надменный?
Луна струит сияние лучей…
Лишь этот свет небес проникновенный
Высоких дум источник сокровенный
Достоин освещать. И не могла
Мысль исчерпать до дна родник бесценный,
Хоть много перлов дивных в нем нашла.
Ночей Италии лазоревая мгла

CXXIX.

Покрыла легкий свод небес тенями,
Что выдают нам беспредельность их;
Она лежит над мощными стенами
И осеняет славу дней былых.
В нетронутых развалинах земных,
Где время косу тщетно лишь ломает,
Живет свой дух. И вид зубцов стенных
Дворцы своей красою затмевает,
Пока влиянье лет их стен не украшает.

CXXX.

О, время, смерть красой венчаешь ты,
Ты скорбь больных сердец нам исцеляешь
И, разрушая лживые мечты,
Ты заблужденья наши исправляешь;
Ты и любовь и правду проверяешь;
Светлей всех истин — истина твоя;
Не торопясь, ты все косой срезаешь…
К тебе свой взор и руки поднял я,
К тебе, о мститель наш, летит мольба моя.

CXXXI.

Здесь, где твой храм воздвигло разрушенье,
Где ты над всем победно вознеслось,
Обломки лет прими ты в приношенье.
Их надо мной не много пронеслось,
Но много бед на долю их пришлось…
Не внемли мне, коль я надменным был,
Но если счастья редкие мгновенья,
Как гнев врагов, спокойно я сносил, —
То сделай, чтоб в груди не я лишь меч хранил.

CXXXII.

О, Немезида! ты не забывала
Измерить вес порочности людской.
Молитва в храмах здесь тебе звучала.
Ты, вызвав диких фурий мрачный рой,
Ореста отдала их мести злой
За то, что кровь им пролита родная.
Зову тебя, где твой престол былой!
Как бьется сердце, грудь мне разрывая…
Должна же разбудить тебя мольба живая.

CXXXIII.

Иль, чтоб меня за грех отцов карать,
Нанесено мне столько ран глубоких?
Не стал бы кровь я вовсе унимать,
Когда б был честным меч врагов жестоких.
Теперь щажу я пурпур струй широких,
Тебе я эту кровь передаю,
И яд своих страданий одиноких.
Я мог бы сам готовить месть мою,
Когда б… но бодрствуй ты, пока я мирно сплю.

CXXXIV.

Хоть речь моя свободно изливалась,
Но не боюсь я горя своего.
Когда, пред кем мое чело склонялось?
Кто видел слезы сердца моего?
Но мавзолей минувшего всего
В моих стихах потомкам сохранится,
И долго будут помнить все его.
И слов моих пророчество свершится
И, как проклятие, над миром разразится.

CXXXV.

Прощение, — вот будет месть моя.
О, мать земля, к тебе я прибегаю,
К свидетельству небес взываю я!
Иль я с судьбой сражаться не желаю?
Иль я страданий жгучих не прощаю?
Разбито сердце. Мозг мой иссушен.
Былых надежд давно я не питаю,
И лишь затем досель не побежден,
Что не из рыхлой все ж я глины сотворен.

CXXXVI.

Испил до дна я чашу зол возможных,
От беспощадной злобности врагов
До мелочных обид, измен ничтожных;
От громкой клеветы до тихих слов,
Оружия презреннейших лжецов,
Что могут лгать одним значеньем взгляда
И сеют клевету в толпе глупцов
Пожатьем плеч иль вздохом, полным яда,
Пускай молчат они — поймут их так, как надо.

CXXXVII.

Но не напрасно все ж я в мире жил.
Хоть зоркость мой усталый ум теряет,
Хотя огонь души моей остыл,
Хотя борьба мне тело изнуряет, —
Все ж нечто есть, чего не убивает
Ни время, ни страданье. Будет жить
Оно, покуда прах мой истлевает,
Как отзвук лиры, станет тех будить,
Чьих каменных сердец теперь мне не пробить.

CXXXVIII.

Довольно… Я молчу пред силой мощной,
Царящей в сих таинственных местах.
Проходишь ты безмолвно в час полнощный,
Вселяешь ужас ты, не мелкий страх.
Бродить ты любишь там, где на стенах
Плющ шелестит зелеными листами;
Ты оживляешь все у нас в глазах;
Сливаемся мы с прошлыми веками
И созерцаем жизнь, невидимые сами.

CXXXIX.

Толпа гудит, как пчел жужжащий рой;
Вот шумный вздох, вот ропот одобренья,
А там, внизу, кипит смертельный бой…
К чему вся эта кровь и преступленье?
То цезарей великих развлеченье,
Забава римлян… Что ж, ведь умирать
Нам все равно, что в цирке, что в сраженье.
Не все ль равно, где мы должны играть,
И где должны потом актеры истлевать?

CXL.

Вот гладиатор, вражеским мечом
Пронзен, лежит. На локоть он склонился;
Он с неизбежной смертью примирился,
Следов предсмертной муки нет на нем.
Вот на песок он тихо опустился,
И, словно капли туч передовых,
Из ран его кровавый дождь струился…
И умер он, а рев еще не стих,
Каким толпа венчает баловней своих.