Паломничество Чайльд-Гарольда

CXLI.

Хотя он слышал крик толпы жестокой,
В нем ничего тот крик не разбудил.
Всем существом он был в стране далекой.
Что жизнь его? Он ей не дорожил.
Пред ним Дуная берег, где он жил,
Жена его… вот дети вкруг резвятся…
А он, как шут, для римлян кровь пролил!
О, поскорей пусть раны отомстятся,
И на порочный Рим пусть готы устремятся!

CXLII.

Где в старину лилась ручьями кровь
И где толпа проходы наводняла,
То отливая, то сгущаясь вновь,
И, как поток весенний, бушевала
И жизнь иль смерть свободно раздавала, —
Звучал один мой слабый голос там,
Да робкий свет звезда лишь разливала
По галереям, аркам и стенам,
Да эхо гулкое лишь вторило шагам.

CXLIII.

Из мощных стен, что пощадило тленье,
Возникли башни, виллы, города;
Не отличить вам сразу никогда,
Что было здесь, — простое ль расхищенье
Или развалин древних обновленье.
Но подойдите, — тотчас перед вами
Опустошенье явится тогда,
И свет дневной пытливыми лучами
Откроет бреши вам, пробитые веками.

CXLIV.

Когда ж луна над городом встает
И в небесах зенита достигает
И свой печальный свет оттуда льет;
Когда звезда сквозь трещину мерцает
И в тишине зефир ночной играет
Душистою гирляндою цветной,
Что стены те, как Цезаря, венчает;
И всюду свет, печальный и простой —
Герои там встают, что дремлют под землей.

CXLV.

"Рим с Колизеем связаны судьбою:
"Падет один, коль рушится другой,
«В паденье ж Рим — мир увлечет с собою».
Произнесен здесь приговор такой
Пришельцами из Англии родной.
Живут еще пока все три творенья:
Жив древний Рим с бессмертной красотой,
Жив Колизей — искусств произведенье,
Жив старый грешный мир — обитель преступленья.

CXLVI.

А ты, простой, но величавый храм,
Святой алтарь, суровый, но прекрасный,
Где возносились жертвы всем богам.
Один лишь ты стоишь спокойный, ясный,
А род людской вокруг, в борьбе напрасной
Волнуется, на гибель обречен…
Разбился здесь тиранов жезл ужасный,
Сломалась о тебя коса времен,
Ты жив, о храм искусств, о славный Пантеон!

CXLVII.

Прекрасных лет, прекрасного искусства
Ты памятник, ты чистый образец,
Ты будишь в нас возвышенные чувства,
О, зодчества разграбленный дворец!
На все, что древний создал здесь резец,
В отверстье сверху слава разливает
Свои лучи. Здесь набожный пришлец
Пред алтарем колена преклоняет,
Поклонник гения своих богов встречает.

CXLVIII.

Темница предо мной. Что вижу я
В ее печальном, тусклом освещенье?
Рисует мне в тиши мечта моя
Два призрака, два легкие виденья…
Нет, то не сон, не бред воображенья:
Вот на одном мелькает седина,
Другая ж юной силы воплощенье.
Что в этот час там делает она?
Грудь нежная ее зачем обнажена?

CXLIX.

Источник чистый бьется, грудь вздымая,
Готовый жизнь в струе своей давать,
Когда, ребенка к сердцу прижимая,
Его целует молодая мать.
Нет, никогда мужчине не понять,
Как ей тепло от глазок ясных взгляда,
Как любо плач ей лаской унимать
И возраст наблюдать родного чада…
Что ж, даже Каин был для матери отрада.

CL.

Но здесь у нежной дочери своей
Берет назад ее отец любимый
Тот чудный дар, что раньше дал он ей.
И не умрет он, юностью хранимый,
Пока огонь любви неугасимый
У ней в крови, пока неистощим
Тот благодатный Нил, тот ключ родимый…
Пей из него, старик, питайся им:
Гордиться мог бы рай источником таким.

CLI.

Пленяет ум про млечный путь сказанье,
Но красоты подобной все ж там нет.
Здесь видим мы иных лучей сиянье,
В темнице этой льет природа свет
Сильней, чем в пышном сонмище планет.
Так пусть же, пусть струя живая бьется,
От сердца к сердцу пусть не сохнет след,
И в старом сердце снова жизнь проснется.
Так дух, освободясь, с источником сольется.

CLII.

Холм Адриана дальше виден мне.
И мавзолей его пирамидальный
Теряется в лазурной глубине.
Взяв образец гробницы колоссальной
У пирамиды Нила погребальной,
Всесильный цезарь повелел создать
Для тела своего дворец печальный.
Лишь жалкий прах там должен истлевать!
И зритель горький смех не в силах удержать.

CLIII.

Вот дивный храм пред взором выступает.
Алтарь Дианы — келья перед ним.
Христос моленьям верных здесь внимает
Над дорогим апостолом своим.
Эфесский храм знаком глазам моим:
Лежит колонн там мрамор раздробленный,
Дает их тень приют шакалам злым.
Софии зрел я купол позлащенный,
Османами в мечеть бесславно превращенный.

CLIV.

Но средь былых и новых алтарей
Лишь ты достоин Бога, храм прекрасный,
От глубины веков до наших дней.
С тех пор, как пал Сиона град несчастный,
Грехами вызвав Бога гнев ужасный, —
Что, гордый храм, сравняется с тобой
Величием и прелестию ясной?
Могущество и Слава с Красотой
В ковчеге дивном том придел имеют свой.

CLV.

Вот ты вошел. Твой дух не подавило
Величие святого алтаря,
Хотя оно все то же, что и было.
Здесь слабый дух, внезапно воспаря,
Надеждами священными горя,
Себя достойным мнит сего чертога.
Коль Божество узрит душа твоя
Лицом к лицу, как зрит жилище Бога, —
То взор Его очей не заблистает строго.

CLVI.

Чем дале ты, тем выше он встает,
Гармонию размеров соблюдая.
Вершина Альп пред взором так растет,
Громадностью изящной поражая…
Там живопись, там мрамор, там златая
Горит лампада в пышных алтарях,
И, здания земные затмевая,
Чье основанье неподвижный прах, —
Там купол царственный, парящий в облаках.

CLVII.

Не в силах все обнять в едином взоре,
Ты должен храм на части разбивать:
Коль много бухт нас манит в синем море,
Не знаем мы, куда сперва пристать.
Здесь постепенно нужно созерцать
Детали все, как цепи чудной звенья,
Пока не сможет слабый ум связать
Все дивные от храма впечатленья,
Чью славу он не мог обнять в одно мгновенье.

CLVIII.

Виной тому не храм, но мы лишь сами;
Виной тому — ничтожность чувств людских…
Я не умею слабыми устами
Вам о восторгах рассказать своих…
Прекраснейший из алтарей земных
Над чувствами бессильными смеется,
Пока не развернем мы шире их,
Пока наш робкий дух не встрепенется…
Тогда лишь гордый храм обзору поддается.

CLIX.

Блеснет здесь свет в сознании твоем,
И — больше, чем простое удивленье
Или восторг пред славным алтарем,
Иль пред великим чудом умиленье, —
Сильнее, чем талантом восхищенье,
Дотоль еще невиданным землей, —
Вкусишь ты здесь источник вдохновенья,
И, черпая песок в нем золотой,
Поймешь ты весь простор идеи неземной.

CLX.

Вот Ватикан. Взгляни, как близ дворца
Там Лаокон в мученьях погибает.
И смертный ужас, и любовь отца
С бессмертным он терпением сливает.
Борьба кипит… Но тщетно напрягает
Свои усилья бедный Лаокон, —
Живая цепь сильней его сжимает,
За мукой страшной муку терпит он.
И замирает в нем за стоном тяжкий стон.

CLXI.

Иль посмотри на изваянье это:
Не выпуская лука своего,
Стоит он, бог поэзии и света,
Как воплощенье солнца самого.
Победой дышет гордый лик его,
Уже летит пучок перунов мстящих.
Все выдает в нем сразу божество:
Презрение и мощь в ноздрях дрожащих
И ярких молний блеск в его очах грозящих.

CLXII.

И кажется, те дивные черты
Создали грезы нимфы одинокой,
Влюбленной нимфы сладкие мечты
О юном боге, там, в стране далекой.
Мечтать об этой красоте высокой
Могли бы мы лишь в миг, когда в сердцах
У нас горит бессмертья луч глубокий,
Когда, блестя, как звезды в небесах,
Сольются мысли все в божественных чертах.

CLXIII.

Коль с неба пламень сердца сокровенный,
Похитил нам отважный Прометей,
То этот долг ваятель вдохновенный
Уж отдал небу статуей своей.
Поэзии исполнено все в ней,
И, кажется, задумано богами
Бессмертное создание людей.
Нетронутый бегущими годами,
Огнем рожденный бог досель стоит пред нами.

CLXIV.

Но где ж теперь мой верный пилигрим,
Герой моих свободных песнопений?
Что ж медлит так приходом он своим?
Нет, не придет он, лиры добрый гений,
Бледнеет он с толпой своих видений
И свой прощальный вздох в стихе нам шлет.
Но коль он жив среди земных творений,
Оставь его… Он все равно умрет,
И ночь небытия печаль его возьмет.

CLXV.

Все в хаосе том мрачном утопает,
И тени, и тела. На все кругом
Он свой покров туманный расстилает;
Все кажется нам призраками в нем,
И исчезает в облаке густом
Земных лучей непрочное сиянье,
И гаснет слава… Но во мраке том
Виднеется вдали ее мерцанье.
Печальный этот свет приносит нам страданье

CLXVI.

И заставляет жадный взор вперять
В немую мглу. И все мы знать желаем,
Что нас должно за гробом ожидать,
Когда мы прах свой жалкий покидаем.
И мы о славе суетной мечтаем,
Хоть знать о ней не будем ничего.
Но счастье в том, что навсегда бросаем
Тогда мы бремя сердца своего,
Не будет литься впредь кровавый пот его.

CLXVII.

Но чу! Из тьмы ночной мы услыхали
Неясный ропот, заглушенный стон.
Понятен этот тяжкий вздох печали,
Коль весь народ несчастьем поражен.
Земля разверзлась. Мрак со всех сторон…
Но средь толпы видений бестелесной
Одною тенью взор наш восхищен:
То бледный образ матери прелестной,
К груди прижавшей сына с ласкою небесной.

CLXVIII.

О где ж ты, отпрыск славных королей?
Надежда наций! Иль тебя не стало?
О, почему же смерть косой своей
Взамен тебя сразить не пожелала
Тех, чью главу любовь не осеняла?
Ты умерла в печальный час ночной,
Когда над сыном сердце истекало
Горячей кровью… Унесла с собой
Ты радость и мечты своей страны родной.

CLXIX.

Ведь без вреда крестьянка молодая
Рождает сына. Ты же умерла
Во цвете лет, любовь вокруг вселяя.
И нет души, чтоб слез здесь не лила,
Какой бы хладной раньше ни была.
Тебя оплачет скорбная Свобода, —
Ты радугу ей светлую дала.
А бедный твой супруг… Зачем Природа
Соединила вас для одного лишь года?

CLXX.

Как груб он, белый холст одежд твоих.
Плод брака твоего — лишь прах холодный…
Нет златокудрой дочери в живых,
Любимицы Британии свободной.
Надеждами был полон дух народный,
Мечтали мы, для счастия детей,
Что милый сын принцессы благородной
Взойдет на трон… Он был для всех очей
Как светлый луч, и вдруг — исчез во тьме ночей.

CLXXI.

Мне больше жаль британцев сиротливых,
А не ее: непрочен фимиам
Любви народной; ложь придворных льстивых
С младенчества привычна королям;
И лести звон приятен их сердцам,
Пока народ не потерял терпенья…
Рок изменяет в счастье сыновьям,
Он бросит гирю в чашу — в то ж мгновенье
Вдруг постигает власть нежданное крушенье.

CLXXII.

Таков быть мог ее удел земной.
Нет, сердце мысль о том не допускало:
Она сияла благостью, красой,
В величии, — она врагов не знала.
Как быстро смерть ее от нас умчала,
Как много уз порвала вдруг она!
Скорбь молнией сердца нам пронизала.
От короля до нищего, страна
Как громом смертью той была потрясена.

CLXXIII.

Вот дремлет Неми средь холмов лесистых
И буйный вихрь, что дубы с корнем рвет
И гонит волны из брегов скалистых,
И пеной их до неба достает, —
Тот гневный вихрь до Неми не дойдет.
На озере спокойна гладь немая,
Его струи ничто не шелохнет
И спит оно, как ненависть глухая,
Иль как змея, на солнце кольцами блистая.

CLXXIV.

Альбано плещет меж соседних скал;
Вот Тибр сверкает лентой предо мною,
И омывает моря синий вал
Брег Лациума дальний… Песнь про Трою
Там загорелась яркою звездою.
Направо вилла: Туллий находил
В ней тишину, наскучив суетою.
А там, где кряж полнеба обхватил,
Измученный поэт в прелестной мызе жил.

CLXXV.

Но я забыл: мой странник близок к цели.
Окончен путь. Простимся мы сейчас.
Пусть будет так. Но прежде захотели
На море мы взглянуть в последний раз.
Вот впереди, насколько видит глаз,
Оно блестит лазурной пеленою…
Прими же, море, здесь привет от нас!
Ты от Кальпэ пленяло взор красою
До мест, где Эвксис плещет темною волною

CLXXVI.

У Симплегадеса. Ряд быстрых лет,
Но полных все же бурь и утомленья,
Оставили на нас обоих след.
Плод не велик от нашего стремленья, —
Его сушили слезы и сомненья.
Но не напрасно пройден путь земной:
И солнца луч дает нам наслажденье,
И море, и земля пленит порой,
И забываем мы про злобный род людской.

CLXXVII.

В пустыню я б хотел бежать глухую
С одним лишь другом — с милою моей.
Забыл бы там про ненависть людскую
Молился бы в тиши я только ей.
Стихия! В мощи пламенной твоей
Себя порой я вижу обновленным.
Пошли же мне подругу поскорей!
Иль не живет в краю уединенном
Она, боясь предстать пред взором умиленным?..

CLXXVIII.

Есть наслажденье в девственных лесах;
Пустынный берег дорог мне порою.
Есть красота в синеющих валах
И в музыке таинственной прибоя.
Природа стала мне теперь родною,
Я больше, чем людей люблю ее;
Сливаясь с ней взволнованной душою,
Кто я, чем был, — я забываю все,
И сердце дивных чувств исполнено мое.

CLXXIX.

Стремись, о, море, вдаль волной широкой.
Ты кораблей выносишь тяжкий гнет.
Все давит человек пятой жестокой,
Лишь до тебя досель не достает.
Порой обломки шумный вал несет,
Но это след твоей же бури грозной.
И словно ключ на дно тогда идет
Природы царь, — пловец неосторожный,
И гроба не найдет там прах его ничтожный.

CLXXX.

Нет на твоем пути его следов,
И грабить ты себя не позволяешь.
Ты, презирая власть его оков,
С своей груди долой его бросаешь.
Ты к небу в пене волн его вздымаешь.
Трепещущий, он молится богам
О помощи, а ты его кидаешь
Вдруг с вышины к скалистым берегам.
О, дерзновенный червь! Пускай лежит он там.

CLXXXI.

Пусть гром орудий воздух сотрясает,
И сокрушает стены крепостей,
Сердца народов в ужас повергает,
Борта колеблет тяжких кораблей, —
Свободен все же бег твой величавый
И служит царь земли для волн забавой.
Все тает в пене облачной твоей:
Армада тонет на пути за славой
И гибнет Трафальгара доблестный трофей.

CLXXXII.

Нет древних царств на берегах твоих.
Где Греции и Рима дни былые?
Где Карфаген? Ты омывало их
Во времена свободы золотые,
В тяжелые года тиранов злых.
Ты видело могучих царств паденье,
Теперь они — наследье стран чужих.
Одно лишь ты не знаешь измененья,
Твой так же светел лик, как в первый день творенья.

CLXXXIII.

Ты в час грозы умеешь отражать
Лик Божества. В затишья ль миг спокойный,
Когда зефир твою волнует гладь,
Иль ураган поднимет рев нестройный, —
Среди ль холодных льдов, в стране ли знойной
Свои ты волны мрачные стремишь, —
Всегда, везде — ты Бога трон достойный.
Ты чудища на дне своем родишь
И, покоряя все, ты грозно вдаль летишь.

CLXXXIV.

Я мальчиком еще с тобой сдружился.
Любил волне отдаться, чтоб она
Несла меня… С прибоем я резвился;
Когда ж пред близкой бурею волна
Вдруг пенилась, бурлива и темна, —
То хоть тревога в сердце проникала,
Она была все ж прелести полна…
И как ребенка, ты меня качало
И гриву волн твоих рука моя ласкала.

CLXXXV.

Окончен труд. Умолкнул лиры звон,
Вдали чуть слышным эхом замирая.
Рассейся же, о мой волшебный сон,
И лампа гаснет пусть моя ночная.
Хотелось бы, чтоб ярче песнь живая
Струилася… Но что жалеть о ней?
Уже не та теперь мечта былая,
Уж призраки бледнеют прежних дней,
Огонь фантазии уже горит слабей.

CLXXXVI.

Итак — прощайте. Близкую разлуку
Я задержу приветствием своим,
Но на прощанье крепко жму вам руку.
Коль вы бродили с путником моим,
Коль мысль, порою брошенную им,
Хоть раз один потом вы вспоминали, —
Не даром брал свой посох пилигрим:
Останутся при нем его печали,
А вы в речах его благой урок познали.

С. Ильин и О. Чюмина.