Труженики моря

XXXVII

Нынешний Сен-Сампсон — почти город; сорок лет тому назад Сен-Сампсон был почти деревней.

С наступлением весны и с прекращением зимних вечеров там переставали полуночничать, а ложились спать с закатом солнца. Там вставали с рассветом и ложились с закатом.

Сен-Сампсон, за исключением нескольких богатых мещанских семейств, населен каменоломами и плотниками. Его порт существует для починки судов. Там каждый день происходит ломка камня или выпиливание досок; тут кирка, там молоток. Нескончаемая работа над дубом и гранитом. Вечером эти труженики падают от усталости и спят мертвым сном.

Однажды вечером, в начале мая, поглядев несколько минут на молодой месяц за деревьями и послушав шаги Дерюшетты, которая гуляла одна в ночной прохладе, в саду Браве, месс Летьерри возвратился в свою комнату, выходившую окнами на порт, и лег. Дус и Грас были в постели. Кроме Дерюшетты, все в доме спали. Спали также все и в Сен-Сампсоне. Ворота и ставни были везде заперты. На улицах не было прохожих. Несколько редких, светящихся точек, подобно миганью глаз, готовых угаснуть, мерцали там и сям сквозь слуховые окна на крышах, — знак, что ложилась спать прислуга.

Популярность месса Летьерри в Сен-Сампсоне зависела от его успеха. Кончилась удача, настало запустение. Надобно думать, что несчастье прилипчиво и что люди, которым не везет, заражены чумой, — от них сторонятся. Теперь женихи уже обегали Дерюшетту. Безлюдье вокруг Браве было теперь таково, что там не знали даже крупного местного события, наделавшего в тот день шуму во всем Сен-Сампсоне. Ректор Сен-Сампсона, преподобный Жоэ Эбенезер Кодрэ, разбогател. Его дядя, величавый декан Асафа, умер на днях в Лондоне. Известие об этом было доставлено почтовым шлюпом "Кашмир", прибывшим из Англии в то же утро: мачта его была видна в Петровском рейде. "Кашмир", должен был уйти обратно в Соутгэмптон назавтра в полдень, и, как говорили, на нем предполагал отправиться преподобный ректор, вызванный на короткий срок в Англию, чтобы официально вскрыть завещание и исполнить другие неизбежные формальности, сопряженные с получением большого наследства. Во весь день в Сен-Сампсоне ходили смутные толки. "Кашмир", преподобный Эбенезер, смерть его дяди, его богатство, его отъезд, его возможные повышения в будущем — были предметами говора. Оставался молчаливым один только не получивший известий дом — Браве.

Месс Летьерри, не раздеваясь, бросился в свою койку.

После бедствия, постигшего "Дюранду", койка была его убежищем. Он ложился, это было ослабой, отдохновением, перерывом мыслей. Спал он? Нет. Бодрствовал? Нет. Собственно говоря, целых два с половиной месяца месс Летьерри был как бы в лунатизме. Он еще не опомнился. Он был в том смешанном и рассеянном состоянии, которое известно всем, испытавшим глубокое уныние. Его размышления не были мыслями; его сон не был отдыхом. Днем он не был человеком бодрствующим; ночью он не был человеком спящим. Он был то на ногах, то в постели — вот и все. Лежа в своей койке, он немного забывался и называл это сном; над ним витали грезы; ночная мгла, исполненная смутных образов, носилась в его голове; император Наполеон диктовал ему свои записки, было несколько Дерюшетт; на деревьях сидели какие-то странные птицы; улицы Кон-ле-Сонье обращались в змей. Ночное удушье было перерывом отчаяния. Ночью он бредил, а днем грезил.

Для Летьерри, в настоящем состоянии души его, было только одно ясное видение — улыбка Дерюшетты. Кроме этой улыбки, все было мрачно.

С некоторых пор, конечно, вследствие исчезновения "Дюранды", производившего свое влияние и на Дерюшетту, она стала реже улыбаться своей очаровательной улыбкой. Она казалась озабоченною. Резвость, напоминавшая в ней птичку и ребенка, угасла. Утром, при выстреле из зоревой пушки, она уже не приседала, глядя на солнце, и не говорила ему: "Здравствуй! добро пожаловать!" По временам она казалась даже очень серьезной, — печальный признак в этом милом существе. Она, однако, делала усилия, чтобы улыбаться мессу Летьерри и развлекать его, но ее веселость блекла с каждым днем и покрывалась пылью, как крыло бабочки, проткнутой булавкою. Прибавим, что от скорби ли, вызываемой скорбью ее дяди, — потому что есть скорби, отражающиеся и на других, — или по иным причинам, только она теперь выказывала сильную наклонность к религии. При прежнем ректоре, г. Джакмэне Героде, она ходила в церковь только четыре раза в год. Теперь она бывала там очень часто. Она не пропускала ни одной службы, ни по воскресеньям, ни по четвергам.

По вечерам, каждый раз, когда позволяла погода, она прогуливалась час-другой в саду Браве. Она была там почти столь же задумчивая, как и месс Летьерри, и почти всегда одна.

Что касается до месс Летьерри, то в ту минуту, когда мы возвращаемся к нему, он был все еще мрачен, но уже не был угрюм; к нему возвратилась некоторая восприимчивость к явлениям и событиям.

Так, днем, в нижней зале, он не слушал разговоров между людьми, но слышал их. Однажды утром Грас прибежала вне себя от радости к Дерюшетте с известием, что месс Летьерри сорвал обертку с одной газеты.

Эта полувосприимчивость в действительности служит, сама по себе, хорошим признаком. Вспомнить обо всем — значит обо всем жалеть. Вот это-то и чувствовал Летьерри.

Он был возвращен к чувству действительности потрясением.

Скажем об этом потрясении.

Однажды пополудни, около 15 или 20 апреля, в нижней зале Браве послышались два толчка в дверь, возвещающие обыкновенно о прибытии почтальона. Дус отворила. Точно, с почты принесли письмо.

Это письмо получено было с моря. Оно было адресовано к мессу Летьерри. На нем был штемпель Lisboa {Лиссабон (португ.).}.

Дус отнесла это письмо к месс Летьерри, который сидел запершись в своей комнате. Он взял письмо и машинально положил на стол, не взглянув на него.

Это письмо с добрую неделю оставалось на столе нераспечатанное.

Однако в одно утро Дус сказала месс Летьерри:

— Надо ли, сударь, стереть пыль с вашего письма?

Летьерри словно пробудился от сна.

— Ах, да! — сказал он. И он раскрыл письмо. Вот что он прочел:

"В море, 10 марта.

Месс Летьерри, в Сен-Сампсоне.

Вы получите обо мне известие с удовольствием.

Я на "Тампалите" на пути в "Поминай как звали". Есть в экипаже матрос Айе-Тоствен из Гернсея: он возвратится и много кой-чего порасскажет. Пользуюсь встречей с кораблем "Гернан Кортес", идущим в Лиссабон, и с ним препровождаю к вам это письмо.

Подивитесь. Я честный человек.

Такой же честный, как сьер Клубен.

Я должен полагать, что вы знаете о случившемся, а впрочем, пожалуй, и не лишнее будет, если я вам об этом сообщу.

Вот в чем дело:

Я возвратил вам ваши капиталы.

Я у вас занял, немножко неправильно, пятьдесят тысяч франков. Перед отплытием моим из Сен-Мало, я отдал для вас вашему доверенному человеку, сьеру Клубену, три банковых билета, в тысячу фунтов стерлингов каждый, что составляет семьдесят пять тысяч франков. Вы, конечно, найдете эту уплату достаточною.

Сьер Клубен заботился о ваших выгодах и получил ваши деньги энергически. Он показался мне очень усердным; потому-то я вас об этом и уведомляю. Другой ваш доверенный человек

Рантен".

"P. S. У сьера Клубена был пистолет, и потому у меня нет расписки".

С некоторых пор общественное мнение в Гернсее было занято пересудами о Клубене, этом честном человеке, пользовавшемся в течение стольких лет столь единодушным уважением. В нем начинали сомневаться.

В Сен-Мало было наряжено судебное дознание о том, куда девался береговой стражник № 619. Проницательность законных властей попала на ложный путь, что с нею часто случается. Она приняла за исходную точку предположение, что стражник, соблазненный Зуэллой, отправился на "Тамалите" в Чили. Но по дороге следственные судьи напали на другие следы. Темное дело усложнилось. Клубен вошел в состав загадки. Представилось совпадение, быть может и соотношение, между отплытием "Тампалиты" и гибелью "Дюранды". В корчме у Динанских ворот, где Клубен не ожидал быть узнанным, его узнали; корчмарь проговорился: Клубен купил бутылку водки. Для кого? Проговорился и оружейник из Сен-Венсенской улицы. Клубен купил револьвер. Про кого? Трактирщик из Жановской гостиницы также проговорился: Клубен отлучался несколько раз неизвестно куда. Капитан Жертрэ-Габуро проговорился: Клубен захотел отплыть, хотя и был предостережен и знал, что идет в туман. Экипаж "Дюранды" проговорился. В самом деле груз был упущен и нагрузка была сделана дурно — небрежность весьма понятная, если капитан хотел погубить судно. Проговорился и гернсейский пассажир: Клубен думал, что судно разбилось на мели Гануа. Жители Тортваля проговорились: Клубен приходил туда за несколько дней до гибели "Дюранды" и направлялся, гуляючи, к Пленмону, соседнему с Гануа. У него был саквояж. Он прибыл с этим саквояжем и отправился без него. Мальчишки, искатели гнезд, также не молчали; их рассказ имел, по-видимому, связь с исчезновением Клубена, на том лишь условии, чтобы заменить мертвецов контрабандистами. Наконец, и заколдованный дом явился обличителем; люди, вознамерившиеся узнать истину, проникли в него и нашли там — что же? — именно саквояж Клубена. Тортвальские власти конфисковали саквояж и вскрыли его. В нем оказались съестные припасы, подзорная труба, хронометр, мужское платье и белье, намеченное начальными буквами имени Клубена. Все это в пересудах жителей Сен-Мало и Гернсея сочеталось взаимно и наконец составило кое-что весьма похожее на историю подлога. Сближали неясные черты; вспоминали о странном пренебрежении к советам, о готовности идти в туман, о подозрительной небрежности в нагрузке; о бутылке водки, пьяном рулевом, о замене рулевого капитаном, о повороте руля, по крайней мере, весьма неловком. Геройская решимость остаться на разбитом судне принимала вид злодейского замысла. К тому же Клубен ошибся в подводном камне. Допустив возможность обмана, поняли выбор банки Гануа, удобство добраться до берега вплавь и жить в заколдованном доме в ожидании случая к бегству. Саквояж и эти припасы дополняли доказательство. Какую связь имело это приключение с другим — исчезновением стражника — этого никто не понимал. Угадывали соотношение между тем и другим.

Все сочеталось, все вязалось между собою, но основания не было.

Никто не станет губить судно из-за одного удовольствия. Никто не станет подвергаться всем опасностям тумана, подводных скал, путешествия вплавь, убежища и бегства без выгоды. Какая могла быть выгода у Клубена?

Рантен упал с неба со свечкой в руке.

Его письмо было разъяснением этой загадки. Клубен утопил судно для того, чтобы спастись вплавь одному и потом запропасть где-нибудь и жить, присвоив себе семьдесят пять тысяч Летьерри.

Разориться — вещь, по-видимому, очень простая. Жестокий удар; бесчеловечность судьбы; бедствие, постигшее один раз навсегда. Пожалуй. Его принимаешь. Все кончено. Человек разорился. Так и быть; он умер. Так нет же. Он жив. Он видит это с следующего же утра. На чем? На булавочных уколах. Такой-то прохожий перестал вам кланяться; на вас сыплются купеческие фактуры; вон смеется один из ваших врагов. Вы читаете свое унижение даже в равнодушных взглядах. Злые люди вас раздирают; худшие жалеют вас. А затем — сколько мелочных подробностей. И все это создала для Летьерри и Дерюшетты личность Клубена.

Весь этот напор такой скорби терзал Летьерри. Никогда, быть может, не чувствовал он так сильно свою потерю. Под этой тяжестью печали он задремал и, проснувшись, увидел нечто необычайное.

Перед его окном возвышалось очертание. Очертание неслыханное. Труба парохода.

Месс Летьерри сразу поднялся на койке. Койка закачалась, как бы во время шторма. Летьерри взглянул. В окне было видение. Порт, залитый лунным светом, рисовался сквозь оконные стекла, и на этом блестящем фоне выделялся прямой, круглый, черный, величавый облик.

То была дымовая труба машины.

Летьерри ринулся из койки, подбежал к окну, поднял раму, высунулся из окна и узнал ее.

Перед ним была труба "Дюранды".

Она стояла на старом месте.

Своими четырьмя цепями она была прикреплена к борту лодки, в которой под трубой виднелась масса, имевшая сложное очертание.

Летьерри, отступив, повернулся спиной к окну и опустился на койку.

Обернулся опять и увидел то же видение.

Через минуту с быстротой молнии он выбежал на набережную с фонарем в руке.

К старому кольцу, куда прицеплялась "Дюранда", была привязана лодка, в которой не было никого.

Эта лодка имела своеобразную форму, и ее приметы рассказал бы всякий гернсеец. То был бот Жилльята.

Летьерри вскочил в него и осмотрел машину.

Фонарь и луна дружно светили ему.

Он освидетельствовал весь механизм.

Он увидел оба ящика, стоявшие в стороне; оглядел ось колес.

Он пошел в каюту. Она была пуста.

Он возвратился к машине и дотронулся до нее; наклонил голову в котел; встал на колени, чтобы посмотреть внутрь; поставил в печь свой фонарь, которого блеск осветил весь механизм и почти произвел оптический обман, словно машина была затоплена, и вдруг захохотал и вскрикнул: "Помогите!" — и, бросясь к портовому колоколу, который был на набережной, схватил цепь и стал неистово его раскачивать.