Труженики моря

XLI

На рейде стоял "Кашмир" на якоре. Он должен был выйти в море в полдень, и потому на нем не было видно еще никаких приготовлений.

Прохожий по какой-нибудь из тропинок отмели, прислушавшись, услыхал бы шепот в Гавелэ, и, если б наклонился и заглянул за выступы утесов, — увидел бы, в некотором расстоянии от лодки, в закоулке из скал и ветвей, куда не мог проникнуть взгляд лодочника, двоих людей: мужчину и женщину, Эбенезера и Дерюшетту.

Дерюшетта и Эбенезер стояли друг против друга, не сводили глаз друг с друга и держались за руки. Дерюшетта говорила. Эбенезер молчал. На ресницах у него дрожала слеза и не падала.

На чистом лбу Эбенезера виднелось отчаяние и страсть, с примесью покорности, проистекавшей из веры. На лице его, до сих пор чисто ангельском, показалось что-то роковое. Человек, до сих пор размышлявший только о догматах, стал теперь размышлять об участи своей. — Всевозможные тучи заволокли, омрачили Эбенезера.

Дерюшетта говорила:

— Вы не уедете. У меня нет сил. Я думала, что могу проститься с вами, а выходит, что не могу. Зачем вы вчера приходили? Не следовало приходить, если вы хотели уехать. Я никогда не говорила с вами. Я люблю вас. Но не знала, что люблю. Только в первый день, когда преподобный Герод прочел рассказ о Ревекке и ваши глаза встретились с моими глазами, я почувствовала, что у меня вспыхнули щеки, и подумала: "Ох! Как должна была Ревекка покраснеть!" Но если б мне сказали третьего дня: вы любите ректора, — я рассмеялась бы. Вот это и ужасно. Я вас не упрекаю, вы ничего не делали, чтобы заставить меня полюбить; но вы говорите так хорошо: вокруг вас разум и свет; слушая вас, я становилась умнее; я постигала до тех пор непостижимое; когда вы поднимали руки к небу, мне казалось, что сердце мое в ваших белых ручках. Я сходила с ума и не знала этого, но теперь я умру. Теперь, когда я знаю, что люблю вас; вам нельзя уехать. О! Вы как будто не слушаете меня?

Эбенезер отвечал:

— Вы слышали, что было сказано вчера?

— Увы! Да, я слышала: дядя требует, чтобы я вышла за Жилльята. Я сама обещала выйти за того, кто спасет "Дюранду", а он ее спас.

— Что же делать?

— Мне остается только одно: уехать.

Они помолчали с минуту. Эбенезер продолжал:

— А мне — умереть. Ох! Как разрывается сердце.

— О! Как я несчастлива!

Эбенезер отодвинулся на шаг и махнул рукой лодочнику. Камешки захрустели на берегу под ногами рыбака, направившегося к лодке.

— Нет, нет! — вскрикнула Дерюшетта. — Нет, вы не можете оставить меня и уехать.

— Надо, Дерюшетта.

— Нет, ни за что! Из-за машины! Да возможно ли это? Вы видели вчера этого Жилльята, этого ужасного человека? Не уходите от меня. Не оставьте меня. Вы умны, придумайте что-нибудь. Не может быть, чтобы вы призвали меня к жизни только для того, чтобы я увидала, как вы уедете. Я вам ничего не сделала. Нельзя раскрыть небо только для того, чтобы сейчас же опять закрыть его. Говорят вам, что вы останетесь. Еще рано. О! Я люблю тебя.

И, прижимаясь к нему, она скрестила свои десять пальцев у него на шее, и сжатые руки ее были цепью для Эбенезера и молитвой к Богу.

Эбенезер взял ее обеими руками за голову. Он прикасался к ее волосам с какой-то религиозной осторожностью; он посмотрел на нее несколько минут и голосом, полным раздирающей тоски, сказал ей: "Прости!"

В эту минуту они услышали, как возле них кто-то сказал медленным и серьезным голосом:

— Отчего же вы не женитесь?

Эбенезер оглянулся. Дерюшетта подняла голову.

Перед ними стоял Жилльят.

Он подошел боковой дорожкой.

Он был не похож на вчерашнего человека. Он расчесал волосы, выбрился, надел башмаки, белую матросскую рубашку с отложными воротничками, новое матросское платье. На мизинце у него виднелось золотое колечко. Он казался глубоко спокойным. Только загар как будто побледнел.

Лицо его было бронзовым изваянием страдания.

Они посмотрели на него с изумлением. Дерюшетта узнала его, несмотря на перемену. Что же касается до произнесенных им слов, они были так далеко от того, о чем они думали в эту минуту, что они бесследно скользнули по слуху их.

Жилльят продолжал:

— Зачем вам прощаться? Женитесь. Уедете вместе.

Дерюшетта вздрогнула. Дрожь пробрала ее с ног до головы.

Жилльят продолжал:

— Мисс Дерюшетте двадцать один год. Она ни от кого не зависит. Дядя ей только дядя и больше ничего. Вы любите друг друга...

Дерюшетта прервала его потихоньку:

— Как вы сюда попали?

— Женитесь, — продолжал Жилльят.

Дерюшетта начала понимать, что говорил ей этот человек. Она пробормотала:

— Бедный дядя...

— Он отказал бы, если б нужно было согласие на брак, — сказал Жилльят, — но когда брак состоится, он простит. Да к тому же вы уедете.

Жилльят прибавил с оттенком горечи:

— И к тому же он теперь только и думает о том, как бы построить новый пароход. Это займет его во время вашего отсутствия. Он утешится "Дюрандой".

— Мне не хотелось бы, — начала Дерюшетта, — оставлять за собою огорчения.

— Эти огорчения не будут долго длиться, — сказал Жилльят. Эбенезера и Дерюшетту точно ошеломило. Они начали понемногу приходить в себя и поняли смысл Жилльятовых слов.

Голос Жилльята сделался резким и отрывистым, в нем чувствовались будто пульсации лихорадки.

— Идите сейчас. "Кашмир" едет через два часа. Вы успеете, только надо спешить: пойдемте.

Эбенезер смотрел на него внимательно. Вдруг он вскрикнул:

— Я узнал вас! Вы мне спасли жизнь.

Жилльят отвечал:

— Не думаю.

— Там, на мысе Банка.

— Я не знаю такого места.

— В день моего приезда.

— Не теряйте времени, — сказал Жилльят.

— И если я не ошибаюсь, вы спасли "Дюранду".

— Может быть.

— Как вас зовут?

Жилльят повысил голос:

— Лодочник, подождите нас. Мы скоро вернемся. Мисс, вы спрашивали у меня, как я сюда попал; очень просто, я шел сзади вас. Вам двадцать один год. В этом краю можно жениться в четверть часа, когда люди совершеннолетние и независимые. Пойдемте вдоль берега. Тропинка прямая, море поднимается только к полудню. Но только скорее; идите за мною.

Дерюшетта и Эбенезер как будто совещались взглядами. Они стояли не двигаясь, друг возле друга, как в опьянении. На краю бездны счастья бывают минуты такого странного колебания. Они понимали, не понимая.

— Его зовут Жилльятом, — сказала потихоньку Дерюшетта Эбенезеру.

Жилльят продолжал с каким-то авторитетом:

— Чего же вы ждете? Говорят вам, ступайте за мною.

— Куда? — спросил Эбенезер.

— Туда.

И Жилльят указал пальцем на церковную колокольню.

Они пошли за ним.

Жилльят шел впереди. Шел твердым шагом. А они пошатывались.

По мере того, как они приближались к колокольне, на чистых, прекрасных лицах Эбенезера и Дерюшетты стало проглядывать что-то похожее на зарю улыбки. Они просияли от приближения к церкви. В впалых глазах Жилльята была ночь.

Точно замогильный дух, ведущий две души в рай.

Эбенезер и Дерюшетта не сознавали хорошенько, что им предстояло. Они шли за Жилльятом с покорностью. Дерюшетта, как более неопытная, была и более доверчива. Но Эбенезер размышлял.

"Что это за человек? И если это его месс Летьерри провозгласил вчера своим зятем, — как объяснить то, что он теперь делает?"

Эбенезер повиновался Жилльяту с безмолвной поспешностью человека, чувствующего, что его спасают.

Тропинка оказалась неровной, местами мокрой и заваленной каменьями. Эбенезер не замечал ни луж, ни камней. Время от времени Жилльят оборачивался и говорил Эбенезеру:

— Берегитесь, дайте ей руку.