— Читай, — сказал Ленька, подавая мне пачку свежих телеграмм. — Только сиди смирно, приемник что-то плохо работает.

Я сел в уголок и, пробегая по сухим, сжатым строчкам, наткнулся на короткое и интересное сообщение.

Прочел его. Перечел еще раз и задумался.

Я долго сидел молча, я почти не слышал, как Ленька отчаянно ругался и вертелся около капризничающего радиоприемника. Потому что мысли уплывали в далекое огневое прошлое, и оттуда, из прошлого, певуче звенели телеграфные провода, и через бунтующиеся поля Украины из тревожного зарева беспрерывных пожаров выплывала не эта, а другая, отрывистая телеграмма:

«Всем... всем... всем...

Бывший командир шестой Советской дивизии, он же «атаман партизанов Херсонщины и Таврии» — Григорьев изменнически выступил против красных частей УССР, а потому объявляется предателем, состоящим вне закона и подлежащим немедленному уничтожению. Ворошилов».

Эх! Мама! Ну что я буду говорить, как могу я передать, чем жили, чем дышали тогда поля клокочущей Украины?

Ревели эшелоны и останавливались у края разобранных путей.

— Кто разобрал?

— Батько Соколовский.

Тревожно сжимая винтовки, глядели красноармейцы в распахнутые окна на отблески загорающихся горизонтов и спрашивали:

— Отчего пожары?

— Батько Шекера.

Ревели, разбрасывались искрами, слетали к черту под откосы эшелоны. Наперекор темноте, напролом через ночь врывались и взрывались самодельные бронепоезда. Грохотали огнями направо. Грохотали огнями налево.

— ...А ну, братва, даешь по атаманам... Даешь по Струку, даешь по Ангелу, даешь по Тютюннику, по дьяволу, по черту — батарреи, огонь!

И когда снаряды растрачены, когда пути разобраны, а паровозная топка искорежена, тогда гуртом, помахивая клешами.

— ...рраа! Ребята!

И ничего, что свинец в живот, ничего, что шашка по черепу.

В чем дело?

Отчего не отдохнуть после бессонных пороховых ночей, пропитанных запахом разогретого железа, отчего не уснуть под отцветающей пряной вишней, с которой лепестки осыпаются медленно-медленно, и под мягкой улыбкой молодой украинки, приветливо выглядывающей из расписного окошка.

— ...Сволочь, сволочь! — укоризненно смотрит на нее сонно-закрывающимися глазами конченный матрос. — Ты ж еще только недавно улыбалась гайдамаку, потом петлюровцу, потом перевитому кантом добровольцу. И еще только вчера ночью приезжал к тебе с ватагой батька Орлик. Зачем же улыбаешься сейчас ты и мне?

Это было около Александрии в час ночи.

В штабной вагон отряда вошел комендант станции. И, отозвав начальника, сказал с хорошо разыгранной тревогой:

— Предали, сволочи, что теперь делать? Домчук высадился и, вместо того чтобы идти на Горловку, выбил коммунистов и занял город. Со станции все разбежались. Я один... совершенно один.

— Но что же я могу? — ответил начальник отряда. — Я с минуты на минуту ожидаю приказа выехать.

— Тут же недалеко, всего четыре-пять верст, — завопил комендант. — Вы управитесь за несколько часов. Поймите же, что едва вы уедете, они перервут тотчас же путь.

...Командир встал.

Было тихо, было пусто по темным, замкнувшимся уличкам придавленного темнотой и страхом поселка.

— Что за черт! — пробурчал командир. — Куда же они пропали, уж не ловушка ли это? Но ловушки не было.?

— Товарищ Ботт! — сказал вдруг полушепотом командир. — Что-то тут не так. Уж не измена ли?..

— А что! — вздрогнувши, ответил комиссар. — Вы думаете, что комендант нарочно...

Он не окончил и, быстро поворачивая голову, резко дернул командира за рукав.

— Смотрите! Что это?

Далеко, из завесы тьмы, окутывавшей невидимый лес, заревела сирена мощного паровоза, заблестели огни, и, разбрасывая искры, полным ходом летел, весь залитый светом, поезд.

— На станцию! — крикнул командир, начиная догадываться, в чем дело. — Скорее!

И едва отряд успел пробежать несколько сотен шагов, как со стороны вокзала бабахнул выстрел.

— Бомба! — крикнул кто-то на ходу. — Они бросают под поезд бомбы!

Задыхаясь, спотыкаясь о камни, о придорожные канавы, несся отряд на выручку атакованному поезду, который сверкал вспышками винтовочных выстрелов и рассыпался фейерверками пулеметных лент, несся к загадочному эшелону, ворвавшемуся в жуткую тишину вероломной ночи.

Минут через двадцать после того, как захваченная с двух сторон банда Домчука бросилась прочь и исчезла так же неожиданно, как и появилась, к начальнику и комиссару подошел какой-то матрос.

— Вас просят в вагон.

— Но кто? Чей это состав? — спросил Ботт, закладывая на ходу обойму в еще горячую карабинку.

— Как чей! — удивленно ответил матрос. — Это же поезд командующего.

— Ты о чем думаешь? — спросил меня Ленька, выключая радиоприемник. — Что это у тебя за телеграмма?

— Ты же знаешь, — ответил я.

Там было:

«Президиум ЦИК СССР постановил назначить Народным Комиссаром по военным и морским делам тов. Ворошилова, Климентия Ефремовича».

— А что? — спросил меня Ленька, возвращая телеграмму. — Не приходилось тебе случайно встречаться на фронтах?

— Приходилось, — улыбаясь, ответил я. — Было и такое дело, Ленька.

...Эх, Украина, Украина! Темные ночи, наполненные шорохом тревоги... Яркие пятна далекого огневого прошлого...