Взялся у нас этот самый Рыбашкин, черт его знает откуда. Было дело на походе. Сунули его к нам во взвод. Дня три, должно быть, он у нас околачивался, странный человек, чужой человек. Никак не доищешься до его социального происхождения. И от всех-то он чужаком держался. К нему подойдешь — дай спичку. Даст и молчит. Начнешь его про что-нибудь расспрашивать, а он отвечает односложно и своим ответом как бы говорит: а не суйся ко мне в мою личную жизнь. Ах, ешь тебя пес! А какая же на фронте может быть личная жизнь, когда там как у одного, так и у всех? Пронесся у нас слух, что есть этот человек Рыбашкин мобилизованный гражданин, а служил он раньше по частному найму в торговой компании Шпундикер и сыновья не то в должности счетовода, не то еще кем-то из администрации. Но точно проверить было невозможно, да и кому какое дело.

А после этих трех дней ушился он в хозяйственную команду штаба и засел там на месте помершего от тифа Игошкина переписчиком по выписке ордеров на обмундирование. Взойдешь, бывало, в штаб, смотришь: сидит он и пишет что-то. А чего писать — неизвестно, потому что обмундирования в те поры в цейхгаузе не было и донашивали старое.

Странный был человек, загадочный. Однажды пришел к хозяйке и выменял у нее на кружку соли нательный крест. И, по-моему, выменял он этот крест не по религиозности, а с целью.

Казаки наступали. Ну, так вот, должно быть, чтобы в случае чего отказаться, я, мол, мобилизованный, беспартийный и крест у меня на шее, так что с меня спроса нет.

И как раз в то время получил я пулю в ногу. Не так чтобы очень, а слегка. И остался по этому поводу с обозными. И вот вышло у нас такое дело. Стояла хозяйственная команда в деревне Околелово. Было часа четыре после обеда. Как полыснул неожиданно по нашей Околеловке пулемет. Потом, смотрим мы, мчатся лавою казаки. И откуда было им взяться, неизвестно. Потому что тыл. Однако мчатся, саблями махают и гикают дико. Не успели мы и опомниться, как ворвались казаки огромной массою в деревеньку.

Согнали нас плетюгами к поскотине и выстроили в ряд. Повернул я голову и ахнул — смотрю, стоит рядом товарищ Шестаков, комиссар нашего полка. И как он здесь очутился — не могу я понять.

Спрашивает нас тогда казачий офицер:

— А ну, кто здесь коммунисты и начальники, выказывайте.

Наши молчат. Он тогда повторно спрашивает, но уже более сердитым голосом:

— Выказывайте, тогда всем ничего не будет. А не то всех постреляю.

Ну, мы думаем, всех так всех, значит, судьба. А сами отвечаем ему общим хором:

— Нету, господин офицер, у нас коммунистов, кабы мы строевая, а то хозяйственная, обозники все и прочая шушера. Какие ж могут быть среди нас коммунисты?

И чуть-чуть было не поверил офицер, как вдруг в эту самую решительную минуту раздается с левого фланга голос:

— Дозвольте, господин хорунжий, слово вставить. Конечно, нет среди нас никаких коммунистов, окромя товарища Шестакова, нашего комиссара.

Глянул я на Шестакова, а он стоит бледный, голову на предателя Рыбашкина повернул и губами что-то прошептал, а что прошептал — хоть не было никому слышно, а всем понятно. Вывели тогда товарища Шестакова вперед, а на нас и внимания не обращали, смешались мы тогда кучею, как бараны, и стоим, смотрим, что будет дальше. И странное дело тогда вышло. Только отвернулся офицер к товарищу Шестакову, как вдруг наезжает на нас какой-то молодой казак. Конь у него на дыбы и горячится. Очутился этот казак вроде как бы по вине коня возле Рыбашкина да как саданет его плетью раз-раз, так что тот завертелся даже, и крикнул ему негромко: «Эх, шкура, сука ты продажная!» И тотчас же отскочил казак с конем, когда обернулся офицер.

И стало мне понятно из этого, что во всех концах у нас есть товарищи, что даже и среди казаков есть у нас друзья. Потом, когда увели товарища Шестакова в расход и остался в нашей среде Рыбашкин, то подлаживается он к нам и говорит:

— Ну вот и хорошо отделались, а то все пропасть могли бы.

А мы видим, что среди белых есть которые нам сочувствуют. Взяли да и подняли крик. Подскакивает к нам прежний казак и говорит:

— Вы чего орете?

А мы отвечаем:

— Вот этот человек смущает нас побег сделать. — И тыкаем пальцем на Рыбашкина.

— А,— говорит казак,— побег.— Вынул свою шашку. Рыбашкин орет: врут они. А вахмистр якобы не слышит этого и говорит ему тихо:

— Они-то врут, да ты, когда не надо, с правдой суешься.

И как полыснет шашкой предателя, так с одного раза и вылетела его провокаторская душа вон.

Было все это дело возле города Льгова — раньше Курской губернии, а теперь не знаю. И встретился я с тем казаком, что зарубил Рыбашкина, уже в двадцатом году на польском фронте. Узнал я его, пожал ему руку как красному товарищу, вспомнили мы с ним тот случай, потом попрощались, и ускакал он в поле, в ту сторону, где шел с поляками за красное дело кровавый бой.