1

Член Союза 17-го октября Кроликов встретил кадета Хмурова и весело сказал ему:

— Поздравьте! Получил разрешение побеседовать с избирателями. Устраиваю собрание...

— Зачем? — угрюмо спросил кадет.

— Побеседовать с избирателями.

— С какими?

— Которые почтили меня избранием в Думу.

— А много их?

— Да кое-кто есть... — смущенно, потупив глаза, сказал Кроликов.

Хмуров посмотрел на Кроликова исподлобья и проворчал:

— Эх, ты... Третье июня!

Он пошел дальше, а Кроликов побежал за ним и, забегая вперед, спрашивал:

— Что такое третье июня? Почему вы так говорите?

— Потому что — третье!

Кроликов засмеялся насильственным смехом и сказал:

— Я вас не понимаю... Почему — третье? Почему не десятое... не двадцать пятое августа... не восьмое ноября? Что вы хотели этим сказать?

Он долго бежал за Хмуровым и все спрашивал, но потом устал и, повернувшись, побрел домой, недоумевающий, обиженный...

2

Кроликов приехал на собрание жизнерадостный, совершенно забыв о встрече с кадетом.

Выйдя на эстраду, он изящно поклонился и начал:

— Милостивые государи! То доверие, которым вы облекли меня, дает мне право, как представителю русского народа...

Из-под пюпитра послышался слабый вздох и тихий, как шелест, голос:

— Третье ию-ня...

Кроликов в недоумении остановился, бросил косой взгляд себе под ноги, заглянул под пюпитр и продолжал, немного сбитый с толку:

—... Того народа, который доверил мне защиту своих интерес...

И опять Кроликов услышал где-то — не то снизу, не то сбоку — тихий шелест:

— Треть-е и-ю-ня...

Оратор закрыл рот и подозрительно посмотрел на своих избирателей. Но они также сидели с закрытыми ртами, молча, важные, серьезные, и слушали Кроликова, ничего постороннего не замечая.

—... И будучи ни от кого не зависящим представителем...

— Трет-е и-ю-ня...

Бледный, растерявшийся Кроликов схватился за голову и крепко сжал ее. Это было вверху, внизу, сбоку, может быть, даже просто в ушах Кроликова, но он непрестанно, назойливо слышал все тот же тихий шелестящий звук, который нес в себе одни и те же странные, необъяснимые два слова: третье июня.

—... Я надеюсь, что плодотворность нашей работы может быть засвидетельствована...

— Треть-е и-ю-ня...

Кроликов с искаженным от ужаса потным лицом, подошел к первому ряду и жалобно пролепетал:

— Извините меня, господа, но мне что-то нездоровится. Разрешите объявить собрание закрытым и созвать его вновь в ближайшее время, так как в качестве народного представителя...

— Треть-е и-ю-ня...

3

На воздухе Кроликов пришел немного в себя. Он сел в пролетку и сказал извозчику:

— Поезжай, любезный, по этой улице... Я хочу немного освежиться.

— Ну, ты! — крикнул извозчик и стегнул по лошади.

Кроликов пустив голову и, обвеваемый ветерком, печально задумался. Неожиданно его размышления были прерваны сильным толчком и каким-то криком.

— Что такое? — очнулся он.

Из-под колес выполз неизвестный человек и, прихрамывая, отскочил в сторону.

— Я тебе покажу, черт собачий, как на людей наезжать! — закричал он. — Ездить не умеете, вороны разнесчастные.

— Как же ты этак, братец, — укоризненно сказал Кроликов. — Нужно быть осторожнее. Вероятно, недавно начал ездить?

— Да, недавно, — вздохнул извозчик.

— А как недавно?

— Да с третьего июня.

Кроликов задрожал мелкой дрожью, глаза его округлились от ужаса, и он, остановив извозчика, прошептал:

— Я на тебе дальше не поеду. Вот ресторан — в ресторан и зайду.

4

В ресторане Кроликов заказал холодного пива, майонез из омаров и, сжав кулаками пылающую голову, задумался.

Когда подали то и другое — пиво показалось Кроликову горьким, а омары — несвежими.

Он, пересилив отвращение и позвав буфетчика, спросил:

— Что это у вас за омары?

— Консервы-с.

— Они, кажется, несвежие?

— Как будто не должно быть, — задумчиво сказал буфетчик. — Как будто мы не так давно их и выписали... Да позвольте — когда мы их получили? Вспомнил! Вот когда: третьего июня!

5

Кроликов не помнил, как он очутился дома. Нижняя челюсть его отвисла и все тело дрожало мелкой дрожью. Когда он, не снимая пальто, еле переступая на ослабевших ногах, вошел в комнату, его поразило, что жена не спросила его, где он был так долго, а отвернулась к стене и заплакала.

— Что с тобой? — встревожено спросил Кроликов и опять задрожал мелкой дрожью.

— Жан, — плача сказала жена. — Я нарушила супружеский долг! Прости меня. Совесть давно меня мучает, и я решила признаться тебе во всем. Это было еще летом...

— Когда? — замирая спросил Кроликов.

— Я хорошо помню этот день... — прошептала жена. — Это было третьего июня.

— Ха-ха-ха! — леденящим душу хохотом закатился Кроликов и рухнул, обессиленный, на пол.

Несколько неизвестных людей посадили члена Союза 17 октября Кроликова в черную карету и привезли в странный дом, в коих Кроликову раньше не приходилось бывать.

В приемной его подвели к столу, за которым сидел господин в очках, и сказали:

— Новый больной. Его нужно записать в книгу.

— Хорошо, — сказал господин, разворачивая большую книгу. — Запишем. Какое у нас сегодня число?

Кроликов засмеялся счастливым смехом и, захлопав в ладоши, воскликнул:

— Я знаю! У нас всегда, всегда, всегда третье июня.