У околоточного надзирателя Рукосуева сидел петербургский обыватель Смяткин и, прихлебывая чай, говорил:

— Чистое разорение, Никанор Иваныч, с этой вашей чрезвычайной охраной... Куда ни повернись — обязательное постановление, штраф.

Рукосуев солидно молчал.

Смяткин робко заглянул ему в лицо и прошептал:

— Сняли бы вы ее... А?

— Не могу, Смяткин! Странно вы, ей-Богу, рассуждаете... Сними, да сними! Ежели бы все успокоилось, ну, можно бы... А то — сами знаете!

Смяткин вытер лицо красным платком и сказал:

— Что же я знаю, Никанор Иваныч?.. Ничего я не знаю. Мир, тишина и в человецех... это самое... произволение! Ни бомб, ни экспроприации.

— Да? Тишина, мир?.. Ха-ха! — сардонически захохотал Рукосуев. — А ежели человека гуляющего встретят, да пулю ему всадят в спину — это человеческое произволение?!

Рукосуев нервно забегал по комнате, поскрипывая лакированными сапогами.

— Господи! Где же вы такое видели? Чтобы гуляющего, да встретили, да пулей...

— А Герценштейн, покойник... мало вам?

— Никанор Иваныч! Побойтесь вы Бога!.. Да когда же это было? В 1906 году, да и то не в Петербурге, а в Териоках. Вы бы сюда еще Стеньку Разина на Волге приплели.

— Положим, оно верно... в 1906 году. Да оно и теперь, если правду сказать, не лучше. Вчера вон у студента Будкина обыск делали, две оболочки нашли.

— От бомб?

— От нелегальной литературы.

— А литературу нашли?

— Литературы не нашли. Одни оболочки остались.

— Так неужто из-за каких-то паршивых оболочек, да охрану держать? Сняли бы вы ее, Никанор Иваныч, а?

— Не просите, г. Смяткин. Мне даже странно — такой солидный человек, а такого пустяка понять не хочет...

Рукосуев отошел к окну и стал протирать пальцем стекло.

— Снимите... Это легко сказать. А ежели человека поймают, обдерут ему физиономию, обрежут голову — вы тоже скажете — снимите!?

— Где это так?..

— В Лештуковом. Вот вам и снимите!

— Это уголовное дело, Никанор Иваныч.

— Положим, уголовное. А вчера какой случай был: привозят к нам в участок человека — вместо руки, кулдышка какая-то. Трамваем перерезало.

— При чем же здесь чрезвычайное положение?

— Да оно, конечно, ни при чем.

— Нет, Никанор Иваныч... Мы, право, говорим с вами на разных языках. Я вам о чрезвычайном положении, а вы, извините, черт знает о чем: о каких-то кулдышках! Ведь, по закону, дело ясное: чрезвычайное положение вводится во время каких-либо волнений и беспорядков. А нынче — какие теперь беспорядки?

Рукосуев сделал напряженное лицо, подумал и нерешительно сказал:

— В монастыре икону украли.

— Никанор Иванович! — воскликнул плачущим голосом Смяткин и даже всплеснул руками. — Ведь, это в Ченстохове! Понимаете — чуть не за тысячу верст! А мы говорим о Петербурге.

— Ну, Петербург ваш тоже хорош: кражи разные, грабежи.

— Где? Где, Никанор Иваныч? Ежели жулик с чердака мокрое белье стянет...

— Ну, не только белье... Проволоку, вон, пишут, воруют все, телефонную.

— Господи! Проволоку... Да это, ежели бы и я был вором, и я бы ее воровал... Подумаешь — важное кушанье — проволока! Нет, я понимаю, если бы вы сказали мне прямо: Смяткин! Я не могу снять чрезвычайной охраны, потому что в народе волнения и на каждом шагу динамит.

— Выпейте еще чаю.

— Знаю я ваш чай! Когда вам нечего сказать, вы мне чай предлагаете.

— Мне нечего сказать?! Господи, Боже Ты мой! Сколько угодно. Вчера, например, приводят к нам в участок мальчишку. Малыш, этакий, лет двенадцати. «Что такое?» — спрашиваю, — «Гаврилюк?». Городовой это, который его привел — Гаврилюк по фамилии.

— Ну?

— «Что такое?», спрашиваю, «Гаврилюк?». «Пымал», говорит, «ваше благородие. У дамы с руки рудюкуль оборвал». Каков народец? Ридикюль с руки! Да куда ж вы? Посидите!!

Смяткин, молча, с трясущимися от обиды руками, искал шляпу и палку.

— Благодарю вас за чай, за приятные разговоры. Спасибо, что научили меня, дурака, государственным делам.

Он оделся, сухо пожал Рукосуеву руку и вышел в переднюю.

Потом приоткрыл дверь и, просунув голову, спросил:

— Так не снимете?

— Ей-Богу, вы меня удивляете... Кажется, человек солидный, бакалейную торговлю имеете, а рассуждаете, как какой-нибудь интеллигент! Мальчишка десяти лет обрывает у прохожих ридикюли, а вы...

Смяткин хлопнул дверью и ушел.

* * *

На улице к нему подбежал оборванный мальчишка и захныкал:

— Холодно, господин! Дайте копеечку, на кушанье...

— Пошел прочь, мерзавец! — свирепо закричал Смяткин. — Из-за вас, чертей, чрезвычайную охрану держат, а вам, негодяям, хоть бы что!!!