Рассказ

Всех как громом поразила неожиданная кончина молодого, еще полного сил писателя.

Покойный происходил из небогатой купеческой семьи города Севастополя, окончил свое скромное образование в Севастополе же, и 11 лет тому назад 26-летним робким молодым человеком выступил на писательское поприще.

Что говорить о его литературной карьере? Она проходила на глазах у всех.

Скажем лучше о нем как о человеке.

Нужно отметить, что покойный отличался высокими качествами души. Редко можно встретить в наш черствый век такого симпатичного, нравственного, доброго человека.

Как сейчас вижу его милое, открытое лицо............

Очень легко и видеть это лицо, если оно даже сейчас отражается передо мною в зеркале, висящем над письменным столом.

Дело в том, что это я сам о себе и пишу.

Дело в том, что я начал этот свой некролог совершенно машинально.

Дело в том, что только сейчас один приезжий из Таганрога сообщил мне крайне неприятное известие о моей смерти, застигшее меня совершенно врасплох, неподготовленным к этому пикантному событию.

* * *

Заметили ли вы, что в последнее время народился совершенно новый, особый, порожденный большевистской разрухой, сорт вранья... Это сообщение о чьей-нибудь смерти.

Телеграф почти не работает, иногородние газеты получаются крайне неаккуратно, а совдепские и совсем не получаются, поэтому — пойди-ка, проверь, правда ли то, что сообщает ваш знакомый, или ложь?

Теперь ведь знакомые при встрече вместо «здравствуйте» — говорят:

— Слышали? Собинов умер.

— Ничего подобного. Он сейчас поет в Киеве.

— Как же он, мертвый, может петь?!

— Конечно, это трудно. Но дело в том, что он не умер.

— А как же мне говорили...

— Соврали, значит.

Но кровожадной натуре вестника горя такая мирная развязка ужасного события претит.

— Позвольте... Если Собинов не умер, так кто же умер?

— Шаляпин умер.

— Да? Вот так штука. От чего же это он?

— Конины поел, сапом заразился. Горький и велел латышам пристрелить его, чтоб заразы не разносил.

— Да, это очень вероятно.

Плоская, унылая, как солончаковая степь, ложь.

Но оба верят. Оба бегут дальше.

И разносят эту ложь, как Шаляпин разносил сап. Заражают других.

Пристрелить бы их, что ли.

Одна актриса в Новороссийске в январе этого года уверяла меня, что балерина Вера Коралли умерла.

— Может, утка? — осторожно спросил я.

— Ну! Утка, действительно... Сама я за гробом ее шла, а вы говорите — утка.

Теперь я предпочел бы, чтобы наоборот — Вера Коралли пошла за гробом актрисы — на один фунт было бы меньше лганья.

Потому что я — тогда еще наивный, доверчивый человек — привез эту горестную весть в Севастополь и в первый же день преподнес ее знакомому, украсив пышным гарниром горьких слез и поздних сожалений о талантливой балерине.

— Когда вы слышали о ее смерти? — спросил знакомый, странно поглядев на меня.

— Ровно две недели тому назад.

— Гм, да... Дело в том, что я получил от нее вчера телеграмму из Одессы. Телеграмма шла два дня.

Я с большим интересом оглядел проезжавшего извозчика, снял пушинку, приставшую к рукаву, посвистел и вдруг захлопотал:

— Ах, да! Что же это я с вами болтаю! Мне еще на вокзал надо. Прощайте.

Теперь уже о смерти Лермонтова я сообщаю с опаской и оглядкой: а вдруг тоже выдумка? Однако вернемся к моей смерти.

* * *

Когда в апреле добровольцы эвакуировались из Севастополя и французы сдали город большевикам — я застрял в Севастополе.

Кое-как пережил этот дурацкий, сумбурный период, наполовину скрываясь у своих друзей — наконец — теплая компания бездарных властителей и <нск. сл. нрзб. — В.М.> ушла — снова вошли добровольцы и с ними все, кто в свое время так быстро расстался со мной.

И тут посыпались вопросы:

— Когда из тюрьмы выпустили?

— А я и не сидел.

— Толкуйте! Я в екатеринодарских газетах читал. Прямо плакал, знаете, как они вас мучили. Писали, что голодом морили.

— Не морили.

Тогда вмешался другой:

— Послушайте. А, все-таки, зачем вы с большевиками работали? Нехорошо.

— Не работал.

— А один знакомый говорил, что вы на их концертах выступали.

— Если встретите этого вашего знакомого — всуньте ему в рот ваш зонтик по рукоятку, а потом раскройте его.

— Слышал я, — скорбно вмешался третий, — что вас в чрезвычайке приговорили к ста ударам шомполами. Какой ужас!

— А вы знаете — я даже не почувствовал. Как говорится: муж узнает об измене жены последний.

* * *

А сейчас на Приморском бульваре, на скамейке у моря я имел с незнакомым приезжим господином разговор, который и дает мне повод написать все эти строки:

— Хорошая погодка, — общительно сказал незнакомец, обмахиваясь шляпой. — В совдепии, небось, плохо теперь. Кстати, слышали — Шаляпин умер. Вообще, сколько народу поумирало: Шаляпин, Ясинский, Боборыкин, профессора разные, Аверченко умер...

Я с вполне понятным интересом обернул лицо к незнакомцу.

— Кто умер?!

— Аверченко умер, Аркадий. Очень жалко. В Таганроге.

— Вы наверное знаете, что он умер?

— Как сейчас вас вижу.

— От чего же он умер?

— А как же: от сыпного тифа.

— Да что же это он так не остерегся?

— Вот подите ж вы. В поезде заразился.

— Нет ли тут какой-нибудь ошибки?

— Хорошая ошибка! Я сам даже за его гробом шел.

— Вот уж мне этого никогда не удастся, — грустно пробормотал я.

— Были бы в Таганроге, так удалось бы.

— Нет уж, не утешайте. Всякий человек мог бы пойти за гробом Аркадия Аверченко, а я не могу.

— Враги были, что ли?

— Наоборот. У него не было более преданного друга. Скажите, и речи на могиле говорили?

— А как же. Один там говорил: «Господа, говорит, что же это такое за безобразие, а? Такой человек умер, а?» — очень хорошо говорил. Все навзрыд!

— Скажите, и вы с ним прощались перед тем, как заколотили крышку гроба? Может, поцеловали его в лоб?

— М... м... да, нет, знаете. Впрочем, я не понимаю: чего вы им так заинтересовались? Мало ли, кто теперь умирает.

— Скажите, и могилку его вы могли бы мне указать?

— Совершенно не понимаю, почему вас так эти пустяки интересуют?!

— Еще бы мне не интересоваться, — удивленно сказал я, — когда я и есть Аркадий Аверченко.

Тут он увидел какого-то знакомого, радостно закричал, замахал руками и убежал...

А я остался один и, полный тихого умиления и грусти перед вечной неразгаданной тайной смерти, тихо побрел домой, к письменному столу..............................

Стул перед письменным столом тебе пухом, дорогой товарищ!