(Рассказ).

I.

Его так и называли: смешной дядя, т.-е. называли дети, потому что он всегда умел рассказать что-нибудь смешное. В сущности, в нем решительно ничего не было смешного, скорее это был серьезный человек, который улыбался очень редко, да и то какой-то виноватой улыбкой. Высокого роста, с большой рыжеватой бородой, с добрыми серыми глазами он походил на какого-то богатыря, и общее впечатление портил только слабый, почти женский голос, который совсем уж не шел к его богатырской фигуре. Между прочим, слабостью смешного дяди было петь под аккомпанемент рояля заунывные малороссийские песни, причем он жалобно закрывал свои добрые глаза и безжалостно крутил свою шелковистую бороду. Смешной дядя был хохол и звали его Тарасом Филипычем, по фамилии Омелько.

Маленькие дети, пользуясь хохлацким добродушием Тараса Филипыча, начинали приставать к нему еще в передней, где он как-то особенно долго снимал свое пальто и галоши.

— Дядя Тарас, спой нам хохлацкую песенку.

— А ну вас... — отвечал дядя Тарас, отмахиваясь рукой, точно его окружили мухи.

— Дети, отстаньте, — уговаривала свою детвору Анна Федоровна, тоже урожденная хохлушка. — Дайте доброму человеку в комнату войти... Тарас Филипыч устал с дороги и хочет чаю.

Тарас Филипыч всегда хотел чаю и пил его без конца, вытирая лицо шелковым красным платком.

— А где Петра? — спрашивал он, переводя дух.

— По обыкновению, на службе. Вот скоро придет к обеду.

— Добре...

Омелько, конечно, знал, что Петр Васильевич должен был в такие часы находиться на службе, но по какому-то хохлацкому упрямству повторял свой вопрос из года в год и считал своим долгом каждый раз удивляться.

— А ну его Петру... Тоже придумает: служба... И я тоже служу.

— У вас другая служба, Тарас Филипыч... В земстве легче служить. Притом, вы постоянно в разъездах...

— Да, да... Гоняют по всему уезду, как петуха с забора на забор. Нет хуже моей службы.

Омелько служил в земстве в качестве страхователя разного рода крестьянского имущества и, действительно, работал много, а еще больше времени тратил на разъезды по уезду. Но такому богатырю всякая работа была игрушкой, и он всегда находился в самом счастливом расположении духа. Чтобы не скучно было ездить одному, Омелько возил с собой скрипку, на которой играл даже дорогой, сидя в экипаже. Как ухитрялся он это делать, оставалось его секре-том, тем более, что дороги на Урале не отличаются особыми удобствами, как и местные экипажи.

— Э, ничего! — уверял Омелько. — Только надобно привыкнуть и потом смычек покороче...

Добрые люди подшучивали над ним, что он своей игрой пугает волков.

— Эге! Вот-вот, — добродушно соглашался он. — И то бисовы дети як запоют, точно архиерейские певчие...

К этому Омелько мог бы еще прибавить, что волки летом очень редко воют, а по зимам ему неудобно было играть на открытом воздухе: Но это маленькое противоречие проходило как-то незамеченным, и дети верили смешному дяде на слово, и он являлся в их детских глазах чем-то вроде хохлацкого Орфея, который, как известно, своей игрой на арфе усмирял диких животных.

Но по привычке Омелько ездил и зимой с своей скрипкой, чтобы поиграть где-нибудь у знакомых, где был рояль. Но и тут выходила беда: не было футляра для скрипки. Упрямый хохол несколько лет собирался завести его, и постоянно забывал.

— А ну его, футляр!.. — решил, наконец,

Омелько. — Когда дома сижу — футляра не надо, а когда ехать — негде его взять. Футляр надо заказать вперед, да ждать недели две, да еще столяр десять раз обманет... Все столяры обманывают. Это не то, что в Петербурге: зашел в магазин и купил самый лучший футляр, а здесь столяр возьмет с тебя деньги вперед, да еще над тобой же будет смеяться, как над дурнем... А я не хочу быть дурнем. Да, не хочу!..

Анна Федоровна пробовала несколько раз шить чехлы для скрипки, но они исчезали бесследно, и Омелько серьезно уверял, что их съедают у него крысы.

— Ото бисова зверюга! — ругался он самым серьезным образом и беспомощно разводил руками. — В одну ночь съедают целый чехол... и даже пуговиц не оставят.

— Да, ведь, пуговицы я вам пришила в последний раз металлические? — удивлялась Анна Федоровна.

— А вони ж не разбирают... — удивлялся в свою очередь Омелько.

— Так они и вас когда-нибудь съедят, Тарас Филипыч...

Омелько улыбался своей широкой улыбкой и совершенно спокойно заявлял:

— Не можно: подавятся...

Кончилось дело тем, что раз зимой Омелько привез свою скрипку, засыпанную снегом. Как он ее ни вытирал, как ни сушил — скрипка расклеилась. Пробовал Омелько склеить ее сам, но из этого тоже ничего не вышло, и дорогой инструмент пришлось выбросить. Это событие явилось общим горем, тем более, что, по глубокому убеждению Омелько, другой такой скрипки не существовало во всем свете, если бы даже истолочь в ступке весь земной шар и просеять через самое тонкое сито... Омелько любил употреблять пышные сравнения.

II.

Да, знаменитая скрипка погибла самым трагическим образом, а покупать другую Омелько по своему хохлацкому упрямству не желал. Вместе с утратой драгоценного инструмента и сам Омелько потерял в глазах детей почти всякий интерес. Помилуйте, людей, у которых нет скрипки — сколько угодно. Кажется, и сам Омелько смутно догадывался об этом, и даже как-то делалось жаль его.

Но раз — дело было зимой — он приехал с таинственно торжествующим видом и внес в переднюю какой-то таинственный сверток.

— Новая скрипка! — решили разом все дети. — Дядя Тарас новую скрипку купил... Урра!.. Дядя, миленький, покажи...

Все обступили Омелько и с замирающим духом ожидали, когда он раскроет свой таинственный сверток. Но Омелько точно нарочно медлил и раздевался чуть не полчаса.

— Дядечка, миленький... — молили детские голоса.

Раздевшись и расчесав бороду, Омелько, прежде чем раскрыть таинственный сверток, поднес его к уху и долго прислушивался.

— Эге, спит... — бормотал он, улыбаясь своей добродушной улыбкой.

— Дядя, разве скрипки спят?

— А то как же?

Помучив детское любопытство, Омелько осторожно раскрыл свой сверток и... в нем оказался настоящий, живой, маленький щенок с беленькими лапками и черными длинными ушами. Общему удивлению не было границ...

— Отто хорошая скрипка, — повторял Омелько, любуясь щенком. — И днем, и ночью играет...

— Ночью он спит... — пробовали возражать дети.

— Эге!.. Он лукавый и спит одним глазом... да. Один глаз спит, а другой глаз караулит... Такая хитрая зверюга!

Оказались у «зверюги» и другие замечательные качества. Он уже знал хозяина и весело вилял своим коротеньким и тоненьким хвостиком, когда Омелько его звал.

— Он усё понимает, — хвастался счастливый хозяин.

— А вот говорить и не умеет, — поддразнивали дети.

— Он?!.. Да еще как говорит... С другими он не будет говорить, а только со мной, по-своему говорит, по-собачьи, а я все понимаю.

Омелько так серьезно говорил, что дети невольно поверили.

— А как вы его называете, Тарас Филипыч?

— А вот этого никак не могу придумать...

— Назовите его крокодилом? — советовал кто-то.

— Нет, лучше слоном?

— Драконом...

— Тараканом...

Дети старались придумать самое смешное название, но Омелько только отмахивался рукой. Ни одна кличка не подходила к знаменитой собаке. Кончилось дело тем, что кто-то из знакомых посоветовал назвать «Держи». Выходило очень смешно, когда Омелько начинал на улице звать свою собаку. Все прохожие невольно оглядывались, а некоторые даже сердились от испуга и начинали ругать глупого хозяина. Омелько не обижался и хохотал до слез, разглаживая свою шелковистую бороду.

— Такого чудного пса еще и не бывало на белом свете, — хвастался он. — Я его усяким штукам выучу...

— Каким штукам, Тарас Филипыч?

— А таким... усяким штукам...

И действительно, Омелько принялся за воспитание своего любимца и с хохлацким терпением постепенно выучил его разным собачьим фокусам. «Держи» по команде служил на задних лапах, подавал поноску, по команде: «умри» — ложился на спину и закрывал глаза и т. д.

— Эге, он у меня теперь и аттестат зрелости скоро получит, — не без гордости говорил Омелько. — Только очень уж лукавит... Усе понимает, а притворяется дурнем. Сахар любит, как старая дьяконица...

«Держи» слушал эти похвалы, виляя своим хвостиком, и при слове «сахар» начинал жалобно взвизгивать. Все удивлялись необыкновенным талантам знаменитой собаки, а дети считали Тараса Филипыча самым счастливым человеком в мире. В самом деле, ведь другого «Держи» не было в целом мире... Он соединил в себе все собачьи таланты, какие только могло себе представить самое смелое воображение.

Кто бы мог ожидать, глядя на Тараса Филипыча, как он нянчится с своим «Держи», что его ждет большое горе. Оно налетело совершенно неожиданно, как все несчастия. Дело было зимой. Омелько отправился по делам своей службы и, конечно, захватил с собой «Держи». Он закутал его в дорожное одеяло и положил рядом с собой, а сам заснул сном богатыря и проснулся только у нас, т.-е. когда его дорожная кошовка въехала к нам во двор. Как всегда, Омелько вылезал из своего экипажа медленно, точно старик, и что-то бормотал себе под нос. Когда он хотел вынуть из экипажа «Держи», у него буквально опустились руки. Собака не шевелилась, потому что замерзла. Омелька накинулся на ямщика.

— Ведь она визжала? — кричал он, топая ногами.

— Известно визжала, потому мороз не тётка...

— А отчего же ты не разбудил меня?

— А как же я смею будить, ежели вы мне этого не наказывали?

Омелько был совершенно убит, и мы в этот раз не слыхали его песен. На все утешения он только махал рукой и повторял:

— Другой такой умной собаки нет и не будет...