Очерк.

I.

Итак, сорок лет назад, даже с хвостиком. Я себя помню очень рано и помню роковой момент, когда явился вопрос о школе. Наступило время учиться грамоте, наступило начало детской страды. Нужно сказать, что у нас в заводе существовала небольшая заводская школа, потому что для своих заводских потребностей нужны были грамотные люди. Эта школа являлась одной из тех прихотей, какими обставляло себя крупное барство того времени.

— Да, пора, пора, — несколько раз говорил отец.

Как теперь помню, что ученье мне представлялось чем-то очень тяжелым, как солдатчина, и я думал о нем с большим страхом. Заводская школа была рядом с нами, и каждое утро я слышал, как оттуда доносились неистовые вопли истязуемых школяров. Следовательно, было чего бояться... В школе свирепствовал заводский учитель Федор Миныч, худенький человек с мочальной бородкой клинушком, и я прятался, когда он проходил мимо.

Как я выучился грамоте, — я не помню, кроме того, что мне очень хотелось учиться по старинному, т.-е. учить «азы» с деревянной указкой.

— Аз — ангел, буки — бог, божество, — повторял я с особенным удовольствием, — буки аз-ба, веди аз-ва, глаголь аз-га...

В школу к Федору Минычу я попал уже грамотным. Школа помещалась рядом с нами, в небольшом деревянном доме, и состояла всего из одной большой комнаты. Учились одни мальчики, которых набиралось человек двадцать-тридцать. Заводское население на половину состояло из православных и раскольников. Раскольники учили своих ребят дома, у своих собственных мастериц, при чем половину учащихся составляли девочки. В заводскую школу поступали только православные, которые не боялись «гражданской печати».

Федор Миныч занимал свое место за учительским столиком и вечно чинил гусиные перья, — чистописание стояло во главе всех остальных предметов. Сам Федор Миныч писал артистически, и это искусство дорого обходилось его ученикам, потому что он требовал и от них такого же совершенства. За небрежное и скверное письмо сейчас же следовало возмездие, т.-е. часть плохих каллиграфов стояла около стены на коленях, а другую часть училищный каморник «расписывал» розгой.

Наказываемый, конечно, вопил изо всей мочи, а Федор Миныч, продолжая чинить перья, добродушно повторял:

— Ну, теперь будешь хорошо писать... отлично будешь писать!

Добродушнейший сам по себе человек, Федор Миныч глубоко был убежден, что никакая наука без розги немыслима, и что чем больше человека драть, тем он делается умнее. Училищный каморник был такого же мнения, как отцы и матери учащихся, которые чуть не со слезами просили Федора Миныча:

— Дери ты нашего Ваньку, Миныч, чтобы прок из парня вышел, а то как раз набалуется.

И Федор Миныч самым добросовестным образом старался внедрить в своих учеников необходимую дозу ума. Я не думаю, чтобы ему доставляло особенное удовольствие слушать каждый день неистовые вопли своих учеников и смотреть на их слезы. Просто, человек старался вести свое дело добросовестно.

Кстати, какое громадное значение в педагогии имеет такая простая вещь, как замена гусиного пера стальным. Половина времени Федора Миныча уходила на очинку гусиных перьев, хотя он в этом деле и достиг своего рода совершенства. Когда явились стальные перья, Федор Миныч отнесся к ним почти враждебно.

— Все это немцы придумали, — решил он. — Какое же чистописание стальным пером? Пустяки... Ничего из этого не выйдет.

К числу новостей рядом с стальными перьями являлись первые фосфорные спички. Я отлично помню, как они появились у нас в доме. До этого времени кучер Яков приготовлял из березовой лучины самодельные «сернички». Такую серничку, чтобы добыть огонь, нужно было сунуть в загнедку русской печи. Другой способ добывания огня — это древнее «огниво», т.-е. кремень, стальная плитка и березовый трут. Фосфорные спички, как стальные перья, долгое время у благочестивых людей находились в подозрении, и добытый ими огонь казался, как будто, и не настоящим огнем.

После чинки перьев у Федора Миныча не мало времени уходило на нюханье табаку из березовой тавлинки. Он нюхал с каким-то особенным ожесточением, пока на глазах не выступали слезы. Сделав понюшку, Федор Миныч некоторое время впадал в осовелое состояние и ничего не видел и не слышал.

— Глаза очищает... — объяснял он, вытирая слезы.

Федор Миныч был наш заводский, сын заводского крестьянина, очень почтенного худенького старичка с бородкою клинушком. Отец и сын часто не ладили между собой, благодаря слабости Федора Миныча к водке. Старик Мина не пил, а Федор Миныч выпивал и за себя, и за него.

— Испорчен он грамотой, — объяснил Мина, косвенно оправдывая сына. — От мужика отстал, а к заводским служащим не пристал.

По-своему старик был прав, потому что Федор Миныч получал самое микроскопическое жалованье и в заводской иерархии, как учитель, занимал последнее место. А тут еще семья, повышенные потребности, сравнительно с простотой крестьянской жизни. Для разных печальных дум было достаточно всевозможных поводов, и Федор Миныч привык «придерживаться рюмочки». Во всяком случае, он являлся типичным представителем старинного учителя, который всего на один шаг стоял выше домашней прислуги и, вероятно, не особенно огорчился и немного потерял, когда под старость очутился каморником в приисковой конторе на платиновых промыслах. Для меня лично Федор Миныч остался одним из тех безвестных тружеников в своем деле, которого я, по своему детскому возрасту, не имел возможности ни понять, ни оценить, но для меня со словом «учитель» всегда неразрывно связано представление о худеньком, добродушном человеке в казинетовом пиджаке, вечно чинившем перья, нюхавшем табак и насаждавшем в нас горький корень учения.

II.

В последний раз я встретился с Федором Минычем лет через двадцать. Это было на платиновых промыслах, куда я завернул ночевать с охоты. Летний день был на исходе. Знакомая лесная тропинка вывела к широкому, изрытому по всем направлениям лугу. Издали слышался звон лошадиных ботал, собачий лай и тот неопределенный гул, который говорил о дружной работе сотен людей. Вот потянуло дымком, вот издали мелькнула крыша приисковой конторы... Хорошо отдохнуть после целого дня шатанья по горам.

На крылечке приисковой конторы сидел в шубе, шапке и валенках сам Федор Миныч, которого я узнал не сразу, — он еще сильнее похудел, поседел и, вообще, имел какой-то совсем изношенный вид. Перед ним стояла баба, рослая и здоровая, не по-бабьи подперев руку в бок. Оказалась тоже старой знакомой: раскольничья мастерица и начетчица Марфа Егоровна.

— Присаживайся, так гость будешь, — по-хозяйски пригласила она, указывая на место рядом с Федором Минычем. — А мы тут споримся со стариком...

— А все ты задираешь, все ты... — жаловался Федор Миныч, закашлявшись. — Не понимаешь ничего, а споришь.

— Ну, я-то понимаю, может, побольше твоего... Хоть и баба, а понимаю.

— В чем дело? — вмешался я.

— А так... пустяки... — уклончиво ответил Федор Миныч.

Чтобы перевести разговор, он прибавил:

— Семен Иваныч скоро вернется с прииска... Он пошел осматривать новую машину.

Семен Иваныч служил смотрителем на платиновых промыслах.

— Ничего, подождем, — ответила за меня Марфа Егоровна. — Мне тоже нужно сказать ему словечко... Не нравится тебе, Миныч, моя речь. Не любишь, когда правду говорят...

— Отстань, говорят! — сурово ответил Федор Миныч.

— А вот и не отстану!.. Не отстану, пока не покоришься.

Федор Миныч сердито плюнул в сторону, а я еще раз спросил, в чем дело.

— О легкой грамоте споримся, — ответила Марфа Егоровна, — то есть, Миныч спорится...

— Нечего тут и спорить, — вступился Федор Миныч, махнув рукой. — Марфа Егоровна говорит, что новые земские школы ничего не стоят, а я говорю, что ихняя раскольничья учеба ничего не стоит Только напрасно ребят мучают... Целый год надо просидеть с указкой, чтобы научиться читать. Да и то редко случается... А в земской школе выучат в один месяц и читать, и писать. Знаем мы ваши раскольничьи «азы». Смешно про них и говорить-то.

— Кому смешно, а кому и полсмеха нет, — задорно отвечала Марфа Егоровна.

— Второе дело — своих-то учеников ты как обхаживаешь листовкой? И за ухо схватишь, и за вихры, и на поклоны поставишь. А в земской школе никто пальцем не смеет тронуть...

— Так, так... А сам-то как драл в школе своих учеников?

— Не я драл, а такое темное время было... Каждое дело из-под палки. А теперь — шабаш... Честь честью все стараются сделать, кроме вас, мастериц. Вы и девочек не стыдитесь сечь... Ну-ка, отопрись?

— Нечего мне отпираться: за дело и девчонку высеку...

— Вот, вот... А потом девчонка-то вырастет большая, так тебе же и стыдно будет с ней встретиться.

Марфа Егоровна рассердилась, потому что ее, богатую и уважаемую мастерицу, смел выкорить какой-то разнесчастный приисковый каморник. Вероятно, она обругала бы Федора Миныча, если бы ее не стесняло мое присутствие.

— Видно, тебя мало драли, Миныч, когда учился, — заметила она обидчиво. — Вот и говоришь разные пустые слова...

Она присела на обрубок дерева и заговорила уже другим тоном:

— Мы ребят своих наказываем не от злости, а чтобы не баловались. Вырастет большой-то, так мне же спасибо скажет за правильную науку. А ваша легкая грамота ни к чему... Вышел из школы и все позабыл. До порога вся ваша легкая грамота... Взять хоть тех же ваших земских девчонок, — ну, к чему ей грамота? Так, одно баловство; с чем пришла в школу, — с тем и ушла. Одним словом, ничего ты, Миныч, не понимаешь.

Тут обиделся уж Федор Миныч.

— Я не понимаю? Ну-ка, скажи, чего я не понимаю?

— А вот это самое... Бывал на наших старообрядческих могильниках?

— Ну?

— Ваше православное кладбище всегда пустое. Снесли покойничка и позабыли. Кто-кто завернет в Радоницу или в Христово Воскресение похристосоваться красным яичком. И делать на вашем кладбище нечего... А наш могильник не пустует. Когда угодно пройди, всегда увидишь кого-нибудь... Наши-то бабы, как пчелки, около своих родных могилок вьются. Наша-то баба не с пустыми руками придет, а выправит все — и канун прочитает над могилкой, и ладаном покадит, и могилку обрядит. А ваша земская баба бродит на своем кладбище, как слепая овца. Повоет, повоет, — тем дело и кончится, а настоящего-то ничего и нет.

— Ну, а дальше что?

— Есть и дальше... Моя-то выученица и дома себе всегда праздник устроит — которое почитает, которое споет, которое про себя скажет. Вот она и с праздником, миленькая... И мастерицу помянет на молитве и на могилке у меня поплачет, и кацеей покадит, как помру.

Этот разговор был прерван появлением смотрителя Семена Иваныча. Марфа Егоровна отправилась с ним в контору, а я остался на крылечке с Федором Минычем.

— Ну, что, Федор Миныч? — спросил я. — Как вы думаете относительно того, что сейчас говорила Марфа Егоровна?

— Да по ихнему-то, по-раскольничьи, все как-будто и правильно, а по нашему как будто и не выходит... А относительно легкой земской грамоты даже и совсем напрасно. Разве можно сравнивать?

На другой день рано утром я уехал с прииска и навсегда простился с Федором Минычем.