Мексиканец

Парень с грузового судна решил стать гением. Моряк из Окленда влюбляется в девушку из другого мира — и перестраивает себя по кирпичику. Словарь, библиотека, бессонница, рукописи. А потом мир говорит: «Добро пожаловать». И это худшее, что с ним случае

Пушнина дороже людей. Аляска, торговые посты, индейские стоянки — и женщина между двумя мужчинами, которые измеряют любовь в шкурках и милях.

Олигархия больше не прячется. Чикаго горит, подполье проваливается одно за другим, а Эвис Эверхард перечитывает записи мужа — человека, который предсказал всё и не смог ничего остановить.

Офисный парень сдох. На Клондайке родился другой. Сан-францисский журналист бросает редакцию, впрягается в нарты и за одну зиму становится человеком, которого боятся на всём Юконе.

Ярость как язык выживания. Полуволк, полусобака. Клондайк вымораживает до костей. Единственное правило — кусай первым или не кусай больше никогда.

Четыре лапы, ноль переговоров. Домашний пёс с калифорнийской веранды — на Клондайк, в упряжку, в кровь. Там, где кончается поводок, начинается что-то древнее.

Парень с грузового судна решил стать гением. Моряк из Окленда влюбляется в девушку из другого мира — и перестраивает себя по кирпичику. Словарь, библиотека, бессонница, рукописи. А потом мир говорит: «Добро пожаловать». И это худшее, что с ним случае

Пушнина дороже людей. Аляска, торговые посты, индейские стоянки — и женщина между двумя мужчинами, которые измеряют любовь в шкурках и милях.

Олигархия больше не прячется. Чикаго горит, подполье проваливается одно за другим, а Эвис Эверхард перечитывает записи мужа — человека, который предсказал всё и не смог ничего остановить.

Офисный парень сдох. На Клондайке родился другой. Сан-францисский журналист бросает редакцию, впрягается в нарты и за одну зиму становится человеком, которого боятся на всём Юконе.

Ярость как язык выживания. Полуволк, полусобака. Клондайк вымораживает до костей. Единственное правило — кусай первым или не кусай больше никогда.

Четыре лапы, ноль переговоров. Домашний пёс с калифорнийской веранды — на Клондайк, в упряжку, в кровь. Там, где кончается поводок, начинается что-то древнее.